Мы спустились с террасы не торопясь, словно просто решили размять ноги после плотного приема пищи.

Сад у меня шикарный, почти несвойственный Гаване. После Минска и Варшавы мне не захотелось жить среди голой геометрии забора, оттого и появилась эта красота, после того как я и Инна привели в порядок запущенный манговый сад. Это была смесь советской дачи с кубинской привычкой к закрытым, утопленным в зелени проходам. Под навесом, закрывающим от солнца и ветра с залива, стоял круглый столик, рядом висел уличный фонарь с парой ламп в матовых колпаках, а у каменной стенки тихо гудел маломощный кондиционер израильского производства. Я сам переделал его питание через развязку и отдельный фильтр, убрав лишний фон в сети. В касе ни один электрический прибор не работал по штатной схеме.

Я шел последним и уже чувствовал, что разговор уже пошел в другом направлении. До этой минуты Роман Сергеевич был для меня прежде всего старым другом генерала, человеком из послевоенной Европы, живым осколком той эпохи, где многое решалось лицом к лицу, с сигаретой, с пистолетом под мышкой и с переводчиком в соседней комнате. Сейчас, услышав от меня псевдоним «Овация», он внутренне собрался мгновенно. Не дернулся, не нахмурился, не сделал театральной паузы. Просто в его лице исчезло курортное выражение.

— Повтори, — тихо сказал он, когда мы вышли к скамье.

— «Овация», — ответил я. — Источник, сдавший англичанам старое дело по «Кембриджской пятерке» и еще кое-что сверху.

— Где всплыло?

— В кабинете сотрудника MI5 (МИ5). Его зовут Питер Холлоуэй. Он пришел к Бланту, и от его дома мы повели его, а потом ночью наш человек проник в его кабинет и скопировал кое-какие бумаги.

Красовников остановился у гуавы, провел ладонью по шершавому стволу и покачал головой.

— Ну и черт же вас носит по белу свету.

Измайлов сухо усмехнулся.

— Нас уже давно носят не черти, а служба. Тебе знаком этот псевдоним?

— Знаю такой, — ответил Роман Сергеевич. — И, боюсь, намного лучше, чем хотелось бы.

Он сел не сразу. Сначала оглядел сад, дом, темную полосу моря за дальними крышами, и лишь потом опустился в кресло и, сцепив пальцы на колене, посмотрел на нас обоих по очереди. Во мне в ту минуту поднялось почти физическое ощущение: сейчас прозвучит что-то крупное, старое и дурно пахнущее. Филипп Иванович, судя по лицу, чувствовал то же самое.

— Я возглавляю «английский» отдел во Втором Главном управлении, — сказал Красовников уже без тени курортной расслабленности. — Не первый год. По роду службы через меня проходят и старые разработки, и консерва, и архивы, и старые связи, которые вдруг начинают шевелиться. Псевдоним «Овация» мне знаком. Это не англичанин и не их кадровый сотрудник. Уверен, это наш, либо агент, либо действующий сотрудник.

Я почувствовал, как внутри все стало суше.

— Кто именно?

— Если бы я знал фамилию, не сидел бы тут спокойно, — ответил он. — Однако в картотеке «Овация» шел как особо чувствительный источник. Слишком умный и слишком информированный для инициативника.

— Другими словами, крыса высокого уровня, — сказал Измайлов.

— Именно. И самое мерзкое в таких людях то, что они почти никогда не продают все сразу. Они торгуют не спеша и строго дозировано. Сегодня одна фамилия. Через год — две. Потом маленькая деталь, после которой рушится целая линия.

Я сел на край скамьи и коротко пересказал все, что мы успели накопать после визита Холлоуэя: поднятый архив, донесение, медицинскую линию, фразу про какого-то Yank (янк), уверенного в действии препарата, и наш вывод о целенаправленном заражении Бланта под видом заботы. Красовников слушал очень внимательно, иногда уточнял даты, иногда просил повторить формулировку, иногда просто прикрывал глаза и держал паузу, раскладывая услышанное на свои внутренние полки в голове.

— С Блантом история особенно поганая, — сказал он, когда я закончил. — Старик давно был под наблюдением. Это понятно. Однако если его решили не просто дожать временем, а аккуратно подтолкнуть к могиле, то скорее всего, кто-то в Лондоне или рядом с Лондоном испугался возможности его повторной активации.

— Либо повторного контакта со старой сетью, — вставил Измайлов.

— Да. И вот тут псевдоним «Овация» начинает звенеть еще хуже.

— Объясни, — попросил я.

Роман Сергеевич перевел взгляд на меня.

— Неприятная история произошла еще с двумя нелегалами, работавших с чужими паспортами в Европе. Их провал в свое время выглядел грязно и нелепо. Долгое время считалось, что англичане просто хорошо сработали на внешнем наблюдении, подцепили один контакт, размотали второй и свели картинку. Но с некоторых пор, я в этом сильно сомневаюсь.

Измайлов наклонился вперед. Даже в садовой темноте было видно, что он моментально встал в стойку.

— Имена?

— Здесь аккуратнее, — сказал Красовников. — Я могу ошибиться на уровне живой памяти, а память в нашей профессии надо проверять. Один шел как бельгиец, второй как австриец. Оба были глубоко законспирированы, оба сидели на разных направлениях, оба провалились в течение сравнительно короткого промежутка. После того провала по столице долго шла глухая злость, однако ясной картины никто не добился.

— И ты считаешь, что «Овация» приложил руку и к ним?

— Считаю, что вероятность высокая. Слишком характерный почерк. Очень выборочный слив. Не лавина. Не паника. Ровно те куски, которые позволяют противнику дотянуться рукой и потом сделать вид, что он до всего дошел сам.

Я молчал, прокручивая в голове услышанное. Месяц назад вся эта история для меня выглядела локальной: старый больной человек, англичане, наблюдение, медицинская диверсия. Сейчас в темноте кубинского сада передо мной вдруг развернулась старая советская рана, вышедшая из Европы, из её архивов, и возможно, из-за действующего крота, который годами умудряется оставаться инкогнито.

— У тебя есть доступ к нужным документам? — спросил Филипп Иванович.

Красовников коротко хмыкнул.

— Если бы не было, я бы не сидел в своем кресле.

— Тогда мне нужен максимум всего, что по нему сохранилось.

— Мне тоже, — ответил Роман Сергеевич. — И после сегодняшнего разговора это нужно уже не только вам на Кубе, а и мне в Москве.

— Передать сможешь?

— Смогу. Однако не по открытому каналу и не одномоментно. Если я вдруг начну шерстить старое дело слишком подробно, меня самого заметят.

— Кто? — спросил я.

Он усмехнулся нехорошо.

— Свои, Костя. Свои всегда замечают быстрее чужих, если полезешь туда, где лежит старый позор.

Со стороны дома донесся женский смех, звон посуды и обрывок какой-то песни с радиоприемника. На секунду весь разговор показался почти нереальным. Куба, сад, запах влажной земли, манго, табак, три счастливые женщины в освещенной гостиной и трое мужчин, которые в эту самую минуту ковыряют гнилую сердцевину старого советского провала. Однако именно в таких условиях самые тяжелые вещи почему-то и произносятся легче всего.

— Роман Сергеевич, — сказал я, — в бумагах Холлоуэя была еще одна фраза. Начальство велело вести «исторические объекты» тихо, без шума и без расширения круга вовлеченных.

— Значит, они сами боятся огласки, — сразу отозвался он. — Хорошо.

— Почему хорошо?

— Испуганный сотрудник делает больше ошибок. Если бы они чувствовали полную уверенность, уже пошла бы широкая проверка, вскрытие старых квартир, тряска соседей, шум по линии прессы, работа через союзников. Раз этого нет, они пока только щупают почву.

Измайлов медленно кивнул.

— Выходит, у нас еще есть зазор по времени.

— Есть, — подтвердил Красовников. — И его надо использовать не на суету, а на точечную работу.

— В двух направлениях, — сказал я. — Кто такой «Овация» и каким способом травили Бланта.

— В трех, — поправил меня Роман Сергеевич. — Есть еще цепочка, кто прикрывает «Овацию» у нас. Такой источник не живет десятилетиями без очень грамотной крыши.

Эта мысль ударила меня особенно неприятно. О самом предателе думать было просто. Предатель — он и есть предатель. Куда тяжелее осознавать, что рядом с ним долгие годы должен был существовать кто-то достаточно умный и влиятельный, чтобы не дать этой тухлой тени раствориться или всплыть раньше времени.

— Ты считаешь, прикрытие в Москве? — спросил Измайлов.

— Или было в Москве, — ответил Красовников. — Или в Вене, в Берлине, в Лондоне, потом перекочевало глубже. Такие конструкции редко держатся на одном человеке. Однако без своего на верхнем уровне подобный источник не доживает до седых волос.

— Значит, выявлять надо очень осторожно, — сказал я.

— Именно, — подтвердил он. — Если рвануть резко, он уйдет в нору, а вместе с ним и все следы.

Мы сидели уже довольно долго. Только листья над головой шуршали от ветра, и где-то за забором коротко и зло лаяла собака. Мне вдруг стало отчетливо ясно, что именно здесь и сейчас, в этом саду, ход моей жизни поворачивается окончательно. До сегодняшнего дня все выглядело цепью ярких, местами дерзких, местами опасных операций. Теперь перед нами появилось нечто куда более серьезное — старый невидимый противник, который умеет находится в глубокой тени, несмотря на смену кабинетов, провалы и смерти, оставаясь фигурой без лица.

— Я одно не понимаю, — сказал я после долгой паузы. — Если «Овация» настолько ценен, зачем англичанам сейчас снова дергать старое дело?

Роман ответил сразу:

— Из-за жадности. Из-за страха. Из-за надежды дожать еще один пласт. Вы влезли нетогда и не туда, куда они рассчитывали, оживили двух стариков, англичане занервничали и полезли в старые сейфы. А когда лезут в старые дела в спешке, оттуда часто вываливается лишнее.

— Другими словами, мы их спровоцировали.

— Да. И надо признать, получилось весьма умело.

Измайлов слегка усмехнулся.

— Хоть кто-то сегодня оценил.

Тут на дорожке послышались шаги. Жанна Михайловна вышла из дома, и, увидев наши лица, сразу все поняла без объяснений. Она была женой разведчика слишком давно, чтобы путать мужское молчание после коньяка с мужским молчанием во время разговора по делам службы.

— Кабальеры, — сказала она спокойно, — либо вы сейчас идете в дом и делаете вид, что все у вас прекрасно, либо Лида через минуту сама придет сюда и начнет вытаскивать из вас правду.

Лидия из глубины гостиной тут же отозвалась:

— Жанна, я уже иду!

Мы трое одновременно поднялись. Роман тихо выругался под нос, потом взял себя в руки и вдруг улыбнулся той самой своей старой, живой улыбкой.

— Вот видишь, Филипп. Самая надежная наружка в нашей жизни по-прежнему домашняя.

— И самая беспощадная, — добавил я.

— Зато любимая, — сказал Измайлов и первым пошел к дому.

Вечер закончился внешне мирно. Мы еще сидели за столом, старики вспоминали Вену, слушали женщин, смеялись над давними мелочами, а Красовниковы в итоге и вовсе остались ночевать, решив, что поздно ехать обратно на пляж. Однако под этим домашним покоем уже лежала другая реальность. Я чувствовал ее весь остаток ночи, даже когда ушел к себе. Сад, терраса, голоса, коньяк, старые фотографии — все это теперь соседствовало в голове с одним словом: «Овация».

Утром я пришел к Филиппу Ивановичу рано. Он уже сидел на террасе, в светлой рубашке, с чашкой крепкого кофе и папкой на коленях. Море за дальними домами еще только набирало цвет, воздух был свежим, почти ласковым, и на секунду могло показаться, что день начинается обыкновенно. Я сел напротив и сразу начал говорить, не разогреваясь. За ночь «Друг» успел нарыть дополнительную информацию по Холлоуэю, по медицинскому фонду, в котором отчетливо просматривался американский след. Картина становилась все неприятнее и все интереснее.

— Последнюю сводку от «Друга» читали?

— Не успел…

— «Овация» сдал не только «кембриджцев», — сказал я быстро. — Полностью подтверждается его участие в провале еще одной пары. Это те, о ком вчера говорил ваш коллега. Нелегалы, Европа, разные паспорта, разные года, но одинаковый характер утечки. И еще по Бланту пошла конкретика. Препарат могли завести через благотворительную медицинскую программу, а от нее тянется ниточка уходящая в Штаты.

Измайлов поднял голову, собираясь что-то ответить, и в этот момент с дверей террасы донесся голос Романа Сергеевича. Он вышел уже одетый, свежий, однако по лицу было видно: услышал главное.

— Постой, — сказал он. — Повтори еще раз.

Я повернулся к нему. Он подошел ближе, поставил чашку на перила и произнес уже без вчерашних обходов:

— Тогда слушайте внимательно. Я ночью плохо спал и прокрутил все заново. Да, я уверен. И если моя догадка верна, это уже не просто старый информатор. Это человек, который работал по нашим самым болезненным точкам много лет.

Измайлов медленно выпрямился в кресле.

Эти слова повисли над террасой тяжелее любой официальной справки.

И в этот момент, к нам на террасу донеслись женские голоса через приоткрытую дверь мягкой волной, с посудным звоном, с женским смехом, с тем домашним теплом, которое в нашем ремесле часто служит лучшей маскировкой. Я первым уловил уверенный голос Жанны Михайловны, а еще через миг различил вторую речь, более сухую, с московской выучкой, жены Красовникова — Лидии, она говорила неторопливо, словно каждое слово проходило внутреннюю проверку. Измайлов бросил короткий взгляд в сторону двери из комнаты на террасу, и снова, как и вчера едва заметно повел подбородком в сторону сада. Роман Сергеевич понял его без пояснений. Через полминуты мы уже спускались по каменным ступеням вниз, туда, где дорожка уходила вглубь, между манговыми деревьями.

— Вот здесь, — сказал я, отодвигая плетеное кресло. — На террасе совсем не место для таких разговоров.

— И у Лидии Сергеевны слух лучше, чем у многих посольских стенографисток. — Красовников хмыкнул и сел боком, удерживая в ладони погасшую трубку.

— У моей Жанны слух лучше, память крепче, а выводы обычно точнее моих, — произнес Измайлов. — Оттого я семейных советов опасаюсь больше, чем утечек. Ладно, вернемся к делу.

Измайлов снял руку с колена, провел ладонью по влажному подлокотнику и ответил не сразу. Ему требовалась пауза. Внешне он оставался тем же, кем его знали в Москве: аккуратный аппаратчик с хорошими связями, с редким умением вовремя промолчать. Только я уже видел иную сторону, ту, которую обычный наблюдатель практически всегда упускал. Филипп Иванович нес в себе постоянное ожидание удара. Не нервное, нет, рабочее. Подобное выражение я видел у капитана подводной лодки TR-1700 перед выходом, когда маршрут похода уже определен, а в голове еще раз проходит весь поход от первого пеленга на маяк базы, до последней команды при швартовке по возвращению к родному причалу.

— «Овация», как мы вчера говорили изначально была упомянута в одном лондонском документе.

— сказал генерал.

— Да, я теперь понимаю больше прежнего, — ответил Красовников. — Но полноты картины у меня все равно нет.

— Сейчас моя очередь задавать вопрос… Что еще можете сказать об «Овации»?

— Первый раз, мы столкнулись с ним при подготовке одного культурного обмена. Формально все вращалось вокруг гастролей, приемов, списков приглашенных, редакторов, переводчиков, писателей и людей из Комитета по культурным связям. В действительности, мы через эту витрину проверяли доступ к лицам из политического круга, которым нравилось на подобных мероприятиях попадать под свет софитов, слышать аплодисменты, чувствовать себя любимцами страны. Отсюда и слово — Овация, управляемое восхищение публикой.

Измайлов непроизвольно подался вперед.

— Оригинально. Кто придумал?

— Не один человек, — сказал Красовников. — Можно сказать мозговой штурм. Под это направление была сформирована спецгруппа. Кто-то из старших в идеологическом блоке, кто-то из внешней разведки, пару человек из моего отдела, плюс технари из Девятого управления, отвечавшие за залы, акустику, проходы, охрану, телекамеры. В итоге получилась редкая смесь их тщеславия и нашего ремесла.

— Серьезный подход. Как это происходило?

— Берешь крупное публичное мероприятие, под него собираешь списки гостей, технический персонал, временные пропуска, схему посадки, машинный парк, радиосвязь, кухня, врачи дежурной бригады. На бумаге лишь концерт или юбилейное собрание, а внутри полный срез нашей элиты.

Я невольно отметил, насколько точно он описывает этот механизм. Любой большой прием в начале восьмидесятых давно перестал быть просто приемом. Туда стекалось много кого. Достаточно одному умному человеку собрать весь этот поток в папку, и на стол ложился живой снимок власти, с маршрутами, привычками, слабостями и личными симпатиями.

— Выходит, — сказал я, — «Овация» интересен не только нашей конторе, а многим, кто вращается вокруг подобных мероприятий?

— Именно, — подтвердил Красовников. — Три недели назад мне дали понять, что пора возобновить старую схему. Под видом подготовки серии мероприятий к лету. Формулировка внешне невинная. Началась охота за персональными данными: кто из жен поедет, кто кого сопровождает, у кого дети, кто держит врача рядом, кто предпочитает не гостиницу, а ведомственную дачу, кто пьет только грузинское, кто избегает фотографов, кто любит сам просматривать текст выступления перед эфиром.

Измайлов щелкнул крышкой зажигалки, не поджигая огня.

— Значит, им нужен режим доступа к семьям.

— И к семьям тоже, — сказал Красовников. — Часто через жен проходят приглашения на закрытые просмотры, медицинские консультации, поездки в дома творчества, завязываются знакомства. Человек из аппарата как правило держит лицо на службе. Дома он расслабленнее. Его жена иной раз открывает дверь тому, кому вне дома, сам хозяин руки не подаст.

Я поймал взгляд генерала. Мы быстро обменялись мнениями через нейроинтерфейс. Домашняя часть любого большого процесса обычно считалась мягкой зоной, удобной для разработки, для вербовочных подступов, для контроля через дружбу, привычку, сочувствие. Служба любила жесткие схемы, а жизнь работала тоньше и глубже.

С террасы, как и вчера донесся смех, затем легкие шаги, и через минуту к нам спустились Инна с подносом, Жанна Михайловна в темном платке и жена Красовникова, стройная, светловолосая, с тем самым ровным лицом человека, привыкшего держать себя в кадре даже дома. На подносе парил чайник, стояли тонкие чашки, миска с вареньем и тарелка с ломтиками лимона. Инна сразу поняла по нашему молчанию, что разговор ушел далеко от безобидной болтовни.

— Я принесла вам чай, — сказала она. — И сразу предупреждаю, мы не глухие. На террасу доносилось ваше «канал», «допуск», «семьи», после чего у любой разумной женщины испортится настроение.

Жанна Михайловна переставила чашки с подноса на стол без суеты.

— Филюша, — произнесла она, — можно хотя бы один день прожить без полутонов?

Измайлов поднял ладони, сдавая позицию только внешне.

— Жанна, тема служебная. Лишние фамилии при тебе я не назову.

— Фамилии мне не нужны, — ответила она. — Мне нужно понимать какие будут последствия. Инна, тебя это тоже касается. Когда мужчины начинают интересоваться списками чужих жен, дело может не ограничится бумагой.

Жена Красовникова впервые вмешалась прямо, без обиняков.

— Роман, мне еще в Москве, дважды звонили по поводу летних приемов. Один раз подруга, чей муж сидит в Минвнешторге, другой из общества дружбы с какой-то небольшой страной. Я тогда ответа не дала, ждала, когда подвернется подходящий случай.

Красовников медленно выдохнул.

— Лида, давай не сейчас, а как вернемся в Москву.

— Очень своевременно.

Я увидел, как у Красовникова напряглась челюсть. Не от злости, от усталости. Вероятно, дома он тянул эту паузу не первый день.

Инна подвинула ко мне чашку и села рядом, не касаясь локтем, оставляя мне пространство. Эту ее её привычку я знал давно. Она не мешала, она как бы брала часть давления на себя.

— Раз тема вышла к женам, держать нас в стороне уже поздно. Если кто-то собирает бытовые данные, медицинские привычки, поездки, круг общения, не плохо было бы знать, на каком этапе находится эта возня, — сказала она. — Мужчины, давайте без тумана.

— Пока без активных действий. Но признаки дрянные, — сказал Измайлов.

— Дрянные в чем? — спросила Жанна Михайловна.

— Люди, стоящие за этим, не собирают сведения просто так. Им нужны готовые подходы к конкретным людям и их семьям, — ответил я.

Лида, жена Красовникова, взяла чашку обеими руками. Пальцы у нее были почти белые, наверняка холодные, я заметил это еще в доме.

Красовников покачал головой.

— Есть косвенные следы на внешнюю линию. Пара фамилий всплыла в связке с людьми, работавшими на международных культурных площадках. Там и западные корреспонденты, и сотрудники посольств, и редакторы журналов, которые любят считать себя пятой властью. Еще одна ниточка тянется к охране правительственных мероприятий. Слишком много пересечений.

— Значит, в доме, в машине, в приемной и в больнице следует быть внимательнее, — тихо произнесла Инна. — Хорошо.

— Может быть кто-то из старых кураторов снова при деле, — сказал я. — Либо новое руководство хочет вытащить на свет прежних участников, проверяя, кто дернется на знакомый сигнал. Слово иногда служит приманкой лучше письма.

Измайлов одобрительно посмотрел на меня, затем перевел взгляд на женщин.

— От вас мне нужно две вещи, — сказал он. — Первая, вспоминать любые странные приглашения, звонки, просьбы о консультациях, особенно через третьи руки. Вторая, ничего не обсуждать по телефону, даже домашнему.

Жанна Михайловна усмехнулась без веселья.

Разговор уже не удерживался в прежних рамках. Домашняя жизнь вошла в служебную, и делить их дальше не имело смысла. Я встал, подошел к деревянной стойке у стены, открыл узкий металлический ящик, встроенный мною еще осенью, и вынул маленький прибор в сером корпусе. С виду обычный радиоприемник туристического класса, внутри переделанная схема с широкополосным детектором, способная ловить работу близкого передатчика, импульс помехозащищенной закладки и побочные излучения бытовой аппаратуры.

Настал удобный момент устроить небольшое представление, в основном для москвичей. Так то, мы с генералом знали, что вокруг наших кас все чисто, благодаря заботе «Друга», который неусыпно 24 часа в сутки следил за нашей безопасностью.

— Минуту, — сказал я. — Раз уж вечер окончательно перестал быть семейным, проверим сад и террасу.

— Опять твои игрушки? — спросила Инна.

— Эти игрушки уже не единожды сберегли нам зубы, сон и пару интересных собеседников, — ответил я.

Я включил прибор, перевел ручку подстройки, дал ему несколько секунд на прогрев. Вокруг стояла обычная акустика дачи: далекий гул шоссе, капель с крыши, короткий треск льдинок в водостоке. Потом в наушнике прошел еле уловимый писк, неестественно ровный. Я повернулся к террасе, сделал два шага, еще два, задержал дыхание. Сигнал усилился возле деревянной балки под навесом, где летом у меня висели кашпо с цветами. Сейчас там оставалась лишь медная скоба и декоративный фонарь, который я сам не вскрывал с января.

— Чисто…

После этих слов сад уже не казался домашним. Мокрые ветви, желтый круг фонаря, холодный пар над чашками, приглушенные шаги по доскам террасы, все изменило смысл. В подобных вечерах есть редкая минута, когда люди еще стоят среди привычных вещей, среди варенья, чая, садовых кресел и семейных голосов, а настоящая работа уже вошла в дом и заняла свое место в головах. Я посмотрел на Инну, на Жанну Михайловну, на Лиду, на Измайлова, на Красовникова и ясно понял: новый том нашей жизни начался здесь, в саду, рядом с остывшим чаем, в ту минуту, когда слово «Овация» перестало быть старым псевдонимом и превратилось в приглашение к схватке.

Красовниковы уехали уже после полуночи. Моя машина с Романом за рулем мягко выкатилась за ворота, фары скользнули по влажной листве, на секунду высветили белую кромку дорожки и пропали за поворотом к прибрежной улице. Я еще с минуту стоял под навесом, вслушиваясь в затихающий рокот мотора. После разговора про «Овацию» казалось даже воздух в саду поменялся. Манговые деревья, каменный столик, фонарь с матовыми колпаками, запах сырой земли и моря, все осталось прежним, только смысл у каждого предмета стал другим. Такие вечера умеют оставлять в человеке осадок тяжелее похмелья. Филипп Иванович вышел следом, застегивая легкую рубашку на одну пуговицу, и без лишних слов сел в кресло у стены. По его лицу я видел: тема Красовникова не отпустила, она лишь отступила на шаг, уступив место новой работе.

Я активировал ннейроинтерфейс и вывел на экран последние пакеты от «Друга» и «Помощника». Канал шел через нашу обычную схему. За год на Кубе эта дисциплина вошла в мою плоть. Лишняя самоуверенность в таких делах обычно стоит дорого, а у нас после лондонской истории и псевдонима «Овация» цена ошибки только выросла. Генерал молча наблюдал, как по серому фону побежали строки служебной сводки. На верхней строке стояла пометка от «Помощника»: Приоритетный материал, фармацевтическая линия. Ниже шло название компании Pfizer (Пфайзер), дата, номер внутреннего документа и перечень перспективных веществ по кардиологическому направлению.

— И это ты мне показываешь сразу после разговора про крота? — спросил Измайлов, проводя пальцем по краю стола. — Надеюсь, у твоих железных умников есть веская причина для этого.

— Есть, — ответил я. — Они вытащили это из внутренней переписки «Пфайзера». Сначала приняли за обычный научный поиск, потом «Друг» сравнил молекулу с архивом корабля и решил, что тут открывается вполне земная коммерция с выдающейся доходностью.

— Прекрасно. — Генерал устало потер переносицу. — После предателя в своей конторе мне как раз не хватало разговора о таблетках.

Я открыл подробную карточку. На экране высветилось sildenafil citrate (цитрат силденафила), затем краткая рабочая записка исследовательской группы. Люди из Pfizer (Пфайзер) собирались изучать его при стенокардии, надеясь улучшить кровоток и снизить нагрузку на миокард во время приступов. Ниже шли ссылки на британские и американские публикации по вазодилататорам, ранние попытки подобрать дозировку и осторожные приписки о побочных эффектах. В медицинской части все выглядело вполне добропорядочно. Ровно до той секунды, пока слово не взял «Друг».

На терминале мигнул зеленый значок, и в динамике раздался его спокойный, суховатый голос, давно ставший для меня почти частью дома.

— Константин, Филипп Иванович, рекомендую обратить внимание на иное направление применения вещества sildenafil citrate (цитрат силденафила). Согласно данным цифровых архивов корабля, кардиологическая судьба препарата окажется вторичной. Основной рыночный эффект связан с кровенаполнением мужских половых органов и устойчивым усилением эрекции.

Измайлов сначала моргнул, затем медленно повернул голову ко мне.

— Повтори.

«Друг» повторил, уже с цифрами. Он привел ориентировочные параметры, временной интервал действия, варианты формы выпуска, предполагаемые противопоказания, связь с нитратами и весьма впечатляющую оценку потенциального спроса в мире, где стареющие мужчины занимают кабинеты, трибуны, президиумы и при этом редко готовы мириться с физиологией возраста. Через минуту к нему подключился «Помощник», добавив кроме медицинской части финансовую проекцию. Фонд «Долголетие» в его расчете получал почти идеальный продукт: дешевые исходники, понятная химия, колоссальный рынок, удобная легенда под видом заботы о мужском здоровье зрелого возраста и возможность вести продажи через сеть аффилированных клиник, санаториев и частных врачей.

— Проект перспективный, — сообщил «Помощник» своим подчеркнуто вежливым тоном. — При грамотной маскировке под кардиологическое или общеукрепляющее средство можно сформировать легальный вход на рынок. Дальнейшая корректировка бренда и позиционирования даст высокую маржу. Дополнительно рекомендую учитывать психологию целевой аудитории. Мужчины при должностях, сталкивающиеся с возрастным спадом, часто готовы платить не за лекарство, а за возвращение самооценки.

Я услышал в голосе машины едва заметный оттенок педагогического усердия и не выдержал. Смех вышел короткий, сперва через нос, вместе с соплями, а потом в полный голос. Генерал держался секунды на три дольше, но затем тоже сдался. Мы хохотали сидя в ночном саду, где совсем недавно обсуждали варианты по внутреннему кроту, с темой британских провалов, с тяжелой политикой на плечах, и именно от этого нелепость момента становилась еще ярче. Филипп Иванович стучал ладонью по столу, пытаясь успокоиться, а я уже почти видел будущие лица московских академиков, директоров, генералов и секретарей, которым аккуратные люди станут продавать «средство для улучшения сосудистого тонуса».

— Значит, — выговорил наконец генерал, — наши потомки прославят науку не очередным сердечным порошком, а подарком для стареющих кабальеро.

— По данным архива, подарок окажется очень востребованным, — невозмутимо заметил «Друг».

— Ты еще добавь, что это стратегический ресурс, — сказал я.

— В определенном смысле да, — отозвался «Помощник». — Улучшение интимной функции у элитного мужского населения способно влиять на семейную стабильность, личную лояльность и финансовое поведение.

Измайлов утер глаза ладонью.

— Все, хватит. Иначе я сейчас начну представлять партийный пленум с повышенной семейной стабильностью.

Я уже взял чашку, собираясь налить ему остывший кофе, когда «Друг» произнес с прежним спокойствием:

— Смех не отменяет практической проверки. Рекомендую опыт на ограниченной выборке. Имеется фармакологически точная схема синтеза малой партии. Побочные проявления в контролируемой дозе при отсутствии противопоказаний умеренны. Испытать можно на себе.

После этой фразы мы переглянулись. В такие секунды особенно ясно видна разница между человеком и машиной. Для нас предложение звучало хулиганством отбитого на всю голову студента с медицинским уклоном. Для него речь шла об элементарной логике: есть гипотеза, есть средство, есть два взрослых мужчины с доступом к контролю состояния. Генерал откинулся на спинку кресла и прищурился.

— Костя, скажи мне честно. Твоя космическая артель только что предложила нам с тобой выпить опытный препарат ради пользы социалистической экономики?

— Выходит, именно это и произошло, — ответил я. — Причем под флагом научной добросовестности и достоверности.

— А противопоказания? — спросил он уже серьезнее.

Я быстро пробежал глазами медицинский блок.

— Нитраты исключить, с алкоголем не мешать, давление контролировать, дозу принять умеренную. По механизму все понятно: расслабление гладкой мускулатуры сосудистой стенки в нужной области, усиление кровенаполнения, при наличии естественной реакции выраженный эффект. Для разового ночного эксперимента выглядит нормально.

— До чего дожили, Филипп Иванович, — вмешался «Помощник». — Вам дают шанс совместить удовольствие с предварительным бизнес-анализом.

Генерал посмотрел на меня взглядом старого фронтовика, впервые услышавшего непристойность от музейного экскурсовода.

— Железка, ты обнаглела.

— Считайте это заботой о капитализации фонда, — ответил «Помощник».

Я снова засмеялся. На сей раз громче прежнего. Смех окончательно снял напряжение, оставшееся после Красовникова, и вечер сдвинулся в иную плоскость, все еще служебную, только с редкой для нашей жизни бесшабашной ноткой. Минут через двадцать у меня уже лежал на столе аккуратный блистер с двумя пробными дозами. Синтез такой малости для корабельной базы не стоил почти ничего. Я проверил формулу, быстро пересчитал массу, уточнил время действия и еще раз просмотрел блок по безопасности.

— Ну что, — сказал Измайлов, беря таблетку между пальцами. — Ради науки, семейного благополучия и будущего фонда «Долголетие».

— За чистоту эксперимента, — поддержал я.

— С обязательной фиксацией субъективных впечатлений, — добавил «Друг».

— Замолчи, бухгалтер страстей, — буркнул генерал и запил таблетку минеральной водой.

Когда мы вошли в дом, Инна сразу поняла, что на террасе произошло нечто необычное. Я слишком долго держал на лице остаток смеха, а Филипп Иванович, при всей его выдержке, тоже выглядел не кабинетно. Жанна Михайловна оторвалась от книги, лежавшей на диване, и посмотрела на мужа тем особым взглядом, который женщины хранят для редких случаев: смесь интереса, подозрения и точного знания, что правду сейчас не скажут.

— Судя по вашим физиономиям, — произнесла она, — вы или раскрыли американского резидента, или опять придумали финансовое чудо.

— Чудо не финансовое, — ответил генерал, кашлянув в кулак. — Вернее, и финансовое тоже, только в весьма деликатной области.

Инна подняла бровь.

— Костя?

— Завтра расскажу, — сказал я. — Сегодня у нас предварительное изучение одной весьма тонкой темы. Медицинской.

— После полуночи мужчины всегда внезапно вспоминают о медицине, — заметила Жанна Михайловна. — Ладно. Я человек дисциплинированный. Не стану мешать науке.

В ее голосе уже сквозило веселое недоверие. Инна, наоборот, смотрела внимательнее. Она знала меня слишком хорошо, умела отличить обычную усталость от скрытого озорства. Я видел, как в ней борются врач, жена и просто живая женщина, давно научившаяся читать мои состояния по походке и дыханию. Когда мы остались у себя, она прикрыла дверь, подошла ближе и тихо спросила:

— Только не говори, что вы с генералом опять согласились на что-то экспериментальное.

— Согласились, — ответил я. — С полным контролем, тонким расчетом, и без явной глупости.

— Это звучит очень тревожно. — Инна уперлась ладонью мне в грудь и прищурилась. — Что именно?

Я наклонился к ее уху и коротко пересказал суть. Сначала она смотрела на меня молча, потом резко зажала рот ладонью, отступила на шаг и рассмеялась так, что села на край кровати.

— Господи, — выговорила она сквозь смех. — Вы с Филиппом Ивановичем в своем репертуаре. Вокруг шпионы, британцы, американцы, а вы ночью испытываете препарат для мужской потенции.

— В защиту нашего поведения скажу одно, — ответил я. — У идеи прекрасная коммерческая перспектива.

Инна покачала головой, уже без смеха, с теплым блеском в глазах.

— Хорошо. Тогда я, в роли медицинского наблюдателя, не стану мешать испытанию.

Подробности той ночи излагать с научной педантичностью я не собираюсь. Достаточно сказать, что «Друг» не ошибся. Эффект проявился уверенно, без неприятных сюрпризов, с той степенью убедительности, после которой мужчине остается либо делать вид, что ничего особенного не произошло, либо честно признать полезность открытия.

Судя по утреннему лицу Филиппа Ивановича, Жанна Михайловна получила сопоставимый повод смотреть на мужа с новым одобрением. Инна же с утра двигалась по дому в редком для нее состоянии мягкой довольной сосредоточенности, в котором женская память хранит лучшие эпизоды без лишних слов.

За завтраком на террасе воздух стоял чистый, море за домами отливало серебром, а стол выглядел почти празднично. Фрукты, кофе, хлеб, омлет, кубинский сыр, мед и две газеты, которые никто пока не раскрыл. Жанна Михайловна налила мужу кофе и, не глядя на меня, произнесла:

— Филюша, вчерашняя ваша деликатная медицинская тема, судя по результату, заслуживает государственной поддержки.

Генерал кашлянул, взял чашку и ответил с достоинством человека, пережившего войну и партийные чистки:

— Жанна, не надо поспешных выводов. Мы проводили предварительное наблюдение.

— Наблюдение вышло очень убедительным, — почти сухо заметила она, изо всех сил стараясь не улыбнуться.

Инна уткнулась в чашку, скрывая улыбку. Я сделал вид, что занят тарелкой, хотя самому было нелегко сохранять серьезность.

— Тогда, господа исследователи, — продолжила Жанна Михайловна, — мне хотелось бы понять, что вы вообще намерены делать с этим открытием. Устроить тайный кружок мужского счастья при фонде?

— Замысел шире, — сказал я вслух.

«Через фонд „Долголетие“ можно запустить легальную разработку и производство. Начать под иной вывеской, например через линию сосудистых препаратов для зрелого возраста. Затем аккуратно перевести в отдельный сегмент. Спрос будет огромный. В Союзе, в Европе, в Латинской Америке, везде. — добавил через нейроинтерфейс, сугубо для генерала.»

Инна перестала прятать улыбку и включилась уже по-деловому.

— При грамотной медицинской легенде проект действительно сильный. Только потребуется жесткий контроль противопоказаний. Нитраты, нестабильное давление, сочетание с некоторыми кардиосредствами, возрастные риски. Продукт нельзя пускать в свободное плавание, иначе через полгода газетчики получат пачку скандалов.

— Газетчики нам особенно интересны, — заметил Измайлов. — Скандал возможен и без побочных случаев. Представьте заголовок в западной прессе: советский фонд продвигает средство для повышения мужской силы. Смеяться будут все, а покупать начнут еще быстрее.

— Вот именно, — сказала Жанна Михайловна. — Мужчины вашего возраста и положения страшно боятся насмешки. Зато еще сильнее они боятся бессилия. На этом страхе можно строить рынок.

Я посмотрел на нее с невольным уважением. Формулировка была жесткая, зато точная до миллиметра. Генерал тоже это понял.

«Значит, — сказал он, через нейроинтефейс, отставляя чашку, — у нас появляется еще одна линия работы. Костя, ты готовишь медицинскую записку без веселых подробностей, только механизм действия, риски, сырье, ориентировочные дозировки и путь к производству. Жена Вальтера помогает по клинической части. Я беру на себя схему прикрытия через фонд. В открытую лезть рано. Нужен фронт через лояльную фармплощадку, желательно вне лишнего внимания прессы.»

«И название, — вставил я. — Подлинное вещество в документы для широкого круга лучше не выводить. На первой стадии сойдет нейтральный индекс.»

«Согласен, — отозвался генерал. — Присвоим рабочий шифр. Без балагана. Без намеков, от которых у бухгалтерии начнется веселье.»

«А жаль, — сказал я. — Один точный намек поднял бы вам продажи втрое.»

В этот момент все за столом снова рассмеялись, уже легче, свободнее. Даже после «Овации», после ночных размышлений о кроте, после всех лондонских теней этот смех был нужен. Он возвращал дому дыхание, не уничтожая серьезности дела. Я поймал себя на мысли, что именно в таких странных переплетениях и живет наш цикл: рядом с опаснейшей политикой спокойно может оказаться фармакология, рядом с архивами провалов — семейное утро, рядом с расчетом рынка — тихое довольство жен, получивших редкий повод смотреть на своих мужчин без привычной усталой снисходительности.

После завтрака мы перешли в кабинет. Там уже исчезла домашняя легкость, вернулся рабочий ритм. Я открыл новую папку, вывел на экран структурную схему синтеза, таблицу затрат, каналы поставки исходников и возможные площадки под опытную партию. «Друг» дал подборку по мировой статистике сердечно-сосудистых болезней у мужчин старше сорока пяти, «Помощник» приложил финансовый прогноз по закрытым рынкам, от партийной элиты до состоятельных латиноамериканских клиентов. Измайлов читал молча, временами кивал, временами отмечал строки виртуальным стилусом. По его лицу я видел знакомое состояние: идея, начавшаяся вчера в саду почти хохмой, уже проходит у него внутреннюю сортировку и превращается в будущую перспективную финансовую операцию.

К полудню у нас на столе лежал вполне серьезный проект. Снаружи он выглядел достойно и почти скучно: сосудистое средство для мужчин зрелого возраста, перспективное направление фонда «Долголетие», мягкая легенда про качество жизни и профилактику возрастных расстройств. Внутри все понимали настоящую цену продукта. Я перечитал первую страницу, затем посмотрел на Измайлова. Тот поднял глаза от бумаги и едва заметно усмехнулся.

— Ну что, Костя. Пока Красовников в своем пляжном домике переваривает «Овацию», мы с тобой за ночь и утро успели заложить основу для нового рынка.

— Мир разнообразен, Филипп Иванович, — ответил я. — Одни торгуют секретами империй. Другие вовремя подсовывают человечеству нужную таблетку.

— А третьи, — добавил генерал, — сначала испытывают ее на себе, потом обсуждают государственную пользу за завтраком.

На этом мы оба опять улыбнулись, уже без вчерашнего мальчишества. Смех ушел, дело осталось. Именно это мне нравилось в наших самых странных затеях. Они могли рождаться из абсурда, из случайной строки перехвата, из машинной реплики, из ночной шутки на террасе. Затем, пройдя через опыт, расчет и холодную голову, превращались в инструмент. А инструменты в нашей жизни редко лежали без дела.

После обеда каждый занялся своим. Я успел пройтись по кабинету, проверить канал связи с кораблем, просмотреть две служебные подборки по британской линии и даже заглянуть в мастерскую центра радиоперехвата, где в прозрачном контейнере дремали три последние модели ДВК, приплывшие с последним рейсом из Союза.

Раскидав самые неотложные дела на службе мы поехали с Филипом Ивановичем домой к женам.

Ближе к закату жара спала. С залива потянуло солоноватой свежестью, манговые деревья над дорожкой потемнели, а на дальних крышах села тонкая полоска красного света.

К вечеру дом опять вошел в привычный ритм, только под этой привычностью уже жила двойная память суток. Утренний смех, завтрак на террасе, осторожные шутки Жанны Михайловны и довольное молчание Инны не исчезли, они лишь осели где-то рядом с деловой папкой по силденафилу.

Именно в эту минуту «Друг» подал короткий сигнал высшего приоритета, без привычной вежливой подготовки.

Я был в домашнем кабинете один. Инна ушла на кухню, готовить ужин, генерал читал в гостевой комнате какой-то старый доклад по Швейцарии, Жанна Михайловна листала журнал у лампы. На внутреннем дисплее нейроинтерфейса вспыхнула строка: «Лондонский пакет, архив». Я сразу прикрыл жалюзи, перевел питание нейроинтерфейса на автономный контур, проверил шифрование и только после этого открыл канал полностью. На экране развернулся объемный доклад с фотографиями, схемами перемещений и временными отметками. Первые же страницы заставили меня выпрямиться в кресле. Нескольким «Мухам» удалось проследить путь секретного досье на одного из членов Cambridge Five (кембриджской пятерки) внутри архивной системы MI5 (МИ5), а затем отследить человека, который это дело брал, передал для работы с ним Питеру Холлоуэю и затем собственноручно вернул его обратно в архивное хранилище.

— Филипп Иванович, — позвал я, не повышая голос. — Сюда. Срочно.

Через полминуты он вошел уже собранный, застегнутый на все пуговицы, с тем выражением лица, при котором семейный вечер мгновенно прекращает быть семейным. Инна и Жанна Михайловна остались внизу. Я не успел ничего объяснить, однако обе женщины по одному моему голосу поняли: пошла служба.

Генерал остановился у стола, положил ладонь на спинку кресла и спросил без лишней разминки:

— «Овация»?

— Пока нет, — ответил я. — Однако есть хороший выход на архив MI5. Одна «Мухи» проследила за секретном досье Бланта, а потом вторая села под воротник сотрудника архивного департамента и довели его до самой комнаты хранения.

Он поджал губы.

— Значит, опять ночь обещает быть содержательной.

— Похоже на то, — сказал я. — Инна, собиралась поужинать спокойно, считайте, что судьба возражает.

Генерал молча подтянул к столу еще одно кресло и сел рядом со мной.

— Говори с самого начала. Только без прыжков через две страницы. После нашего ночного фармакологического триумфа мне хочется чего-нибудь менее игривого.

Наши жены до сих пор не в курсе о нейроинтерфейсе, фонде «Долголетие» и многом другом.

Я вывел на голограмму первую схему, предварительно заперев дверь и задернув шторы. На ней была планировка лондонского здания, полученная по кускам из множества микрофрагментов: коридор с линолеумом, две металлические двери, лестничная клетка, тележка для бумаг, помещение для работы с грифованными документами, маленькая комната с микрофильмами, участок, помеченный «Мухами» как вероятное хранилище временного доступа, и более глубокая зона, куда наш дрон пройти пока не смог. «Друг» приложил временную сетку, часы начала и окончания работы архивиста, частоту открывания сейфовых шкафов и даже акустический профиль магнитного замка.

— Вот этот тип, — сказал я, увеличивая кадр с худым мужчиной в очках и темном костюме, — взял досье по старому фигуранту из состава Cambridge Five (кембриджской пятерки). Бумаги ему вынесли через внутренний коридор. Сама картотека еще не вскрыта, зато прослежена цепочка от заявки до возврата документа. «Мухи» уже сняли маркировку на папке, номера штампов и шифр отдела.

Измайлов наклонился ближе.

— Кто архивист?

— Пока рабочее обозначение лишь по бейджу и подписи в журнале. Фамилия, вероятнее всего, Уэйнрайт или Уэнрайт. Почерк у англичан в служебных журналах порой куринный. «Друг» сейчас уточняет через вторичные источники.

— И что по самому досье? — спросила Инна.

— Много вторичных ценностей. Старые справки, отметки по контактам, внутренние резолюции, ссылки на сопутствующие папки, а главное, система движения документа. Для нас это почти важнее содержания. Содержание частично и раньше угадывалось. Теперь мы видим, кто в MI5 (МИ5) имеет право прикасаться к таким бумагам и каким путем они ходят.

На экране вспыхнул зеленый значок, и голос «Друга» заполнил кабинет, ровный, сухой, спокойный.

— Дополню. Предварительная работа «Мух» в архиве дала значительный объем полезной информации. Установлены привычки двух дежурных архивистов, график вечернего обхода, наличие тележек на резиновых колесах, формат карточек временной выдачи, тип электромеханических замков и место, где сотрудники оставляют пакеты для уничтожения через сжигание. Однако данных по «Овации» пока не выявлено. В рамках MI5 (МИ5) тема может существовать лишь косвенно, через упоминания. Основное хранилище по линии «Овации» вероятнее всего находится в системе MI6 (МИ6).

Генерал тихо постучал костяшкой пальца по столу.

— Вот это уже ближе к сути. Роман Сергеевич вчера говорил ровно об этом. Британская внутренняя служба может содержать только следы, основная суть дела должна находиться у внешников.

Он пересел на край дивана, взял со стола пепельницу, хотя никто не курил, и спросил очень спокойно:

— Если наши дроны вошли в MI5 (МИ5), насколько реальна прогулка в MI6 (МИ6)? Или там уже другая лига, другой режим, другая охрана?

— Думаю другая, — ответил я. — Внешняя разведка обычно внимательнее к перемещениям людей и бумаг, и лучше обучена жить внутри собственной паранойи. Однако и там работают люди с привычками, раздражением, ленью, жаждой чая и усталостью к вечеру. Для «Мух» это почти приглашение.

Генерал перевел взгляд с меня на голограмму.

— Костя, у меня вопрос с технической стороны. Эти «Мухи» сколько времени способны сидеть на бумаге, ткани, кожаной папке, сохраняя управляемость и запись? После Лондона я перестал удивляться любым игрушкам, однако физика процесса мне стала крайне интересна.

Я переключил на техническую вкладку.

— В базовом режиме до девяти часов без подзарядки. Если дрон садится на объект с подходящей температурой и малой вибрацией, расход падает. При короткой передаче данных можно тянуть и дольше. Главное для них сейчас другое: в британском архиве сухой воздух, бумажная пыль, много статического электричества, слабое, но неприятное поле от старых аппаратов для микрофильмов. Приходится постоянно корректировать поведение лапок и баланс корпуса.

— Иными словами, — сказал генерал, — «Мухи» работают среди архивной астмы и машинного зуда.

— Очень медицинская формулировка, — заметил я.

— Мне по профессии положено учитывать рабочую среду, — ответил он. — Даже если это размером с муху.

«Помощник» включился неожиданно, мягче «Друга», с почти вежливой интонацией аудиторного лектора.

«Дополню экономический аспект. Выход к архивам MI6 (МИ6) повысит не только разведывательную ценность операции. При подтверждении линии „Овации“ возможна капитализация полученной информации через опережающие политические и финансовые действия. Материал подобной важности способен менять приоритеты нескольких столиц.»

Измайлов усмехнулся краем рта.

«Спасибо, дорогой счетовод. Умеешь ты любую охоту за архивом превратить в рыночную формулу.»

«Формула помогает избежать романтизма, — без тени смущения ответил „Помощник“.»

Мне понравилась эта реплика, хотя смеяться я не стал. В домашнем кабинете уже стояло иное напряжение, не утреннее, не домашнее. Я пролистал несколько страниц дальше и вывел увеличенные снимки. На одном архивист снимал с полки длинную серую коробку, на другом заполнял карточку выдачи, на третьем сидел в отдельной комнате и перелистывал досье в хлопчатобумажных перчатках. Бумаги лежали перед ним веером, под зеленой лампой, рядом стояла чашка с чаем, на подоконнике темнела пачка сигарет Benson Hedges (Бенсон энд Хеджес). Реальный Лондон влезал в такие мелочи лучше всяких справочников.

— Вот это место мне не нравится, — сказал генерал, указывая на угол снимка. — Что за дверца позади него?

— Подсобка с микрофильмами или запасная камера хранения, — ответил я. — «Муха» туда не смогла войти. На раме стоит магнитный датчик. Плюс между дверью и стеной короткая металлическая штанга, возможно для пломбировки на ночь.

— Значит, англичане часть старого архива уже переводят на пленку, — произнес Измайлов. — Не от хорошей жизни. Бумаги крошатся, объем растет, а читать старые дела каждый год кому-то приходится. И слава богу, чем больше у них старых привычек, тем легче вам подглядывать.

Измайлов тихо вздохнул и продолжил:

— Меня больше интересует другое. Если по «Овации» пока пусто, не ушли ли англичане дальше? Они вполне могли передать особенно чувствительную часть в отдельный сейф, в другое здание, в личный архив куратора.

— Верный вопрос, — сказал я. — «Друг», что по вероятностям?

— На основании уже собранных фрагментов, — ответил он, — сформированы три основные версии. Первая: прямые материалы по «Овации» находятся в системе MI6 (МИ6). Вторая: они разнесены между внешней разведкой и внутренней конрразведкой в лице действующего или отставного куратора. Третья: наиболее чувствительные страницы изъяты из общих массивов и хранятся в отдельном месте с ручным доступом. На данный момент наиболее вероятна первая версия.

Измайлов сел, откинулся на спинку и надолго замолчал. Я знал это его состояние. Внешне тишина, внутри работа на полной мощности. Он складывал в голове Лондон, Красовникова, вчерашний разговор в саду, сегодняшнюю фармлинию и этот новый доклад, уже подталкивающий нас к следующему прыжку.

— Филипп Иванович, — сказал я мягче обычного, — если мы будем идти глубже, скажите это сразу.

Он поднял глаза.

— Идти глубже придется. Иначе мы останемся при красивых догадках. Костя, мне нужен твой взгляд без увлечения игрушками. Насколько велик риск потерять «Муху» в MI6 (МИ6)?

— Выше, чем в MI5 (МИ5). Намного выше. У них наверняка жестче режим, меньше случайного движения, вполне вероятно уже присутствуют камеры наблюдения на внутренних лестницах, более дисциплинированно ведутся журналы выдачи. Однако есть и слабость. У них больше ведомственного тщеславия. Люди из таких служб любят чувствовать себя избранными, но они расслабляются в кругу своих и меньше верят в грязную мелочь у плинтуса.

— И сколько дронов придется положить на этом деле? — спросил он.

— Возможно, две-три единицы только на разведку подходов. Еще пара на внутреннюю адаптацию. Я бы не жалел железо, если выход к «Овации» реален.

— «Железо», — фыркнул генерал. — Ты говоришь о них уже почти с нежностью. Дай волю, ты бы и траур по каждой «Мухе» устроил.

— По каждой нет, — ответил я. — По удачной, пожалуй, устроил бы.

Генерал впервые за вечер усмехнулся по-настоящему.

— Вот за это я тебя и ценю.

Я перевел на экран следующий блок доклада. Там шли предварительные соображения «Друга» по проникновению в MI6 (МИ6). Не конкретный адрес, не схема здания, лишь набор признаков: кто из сотрудников MI6 в последние недели работал с досье, кто посещал ведомственные архивы, чьи автомобили ходили между двумя объектами, какие бумаги выносились в дипломатических портфелях, у кого в маршрутах повторялся странный крюк мимо охраняемого корпуса. Никакой сенсации, скучная рутина. Зато для внимательного глаза рисунок уже проступал.

— Смотрите сюда, — сказал я, увеличивая таблицу. — У одного из архивных курьеров два повторяющихся маршрута в неделю. По бумагам он связан с общим аппаратом, по факту заезжает туда, куда обычный канцелярский человек без допуска не суется. Еще двое из внешников работали с пакетами старой европейской линии. Случайностей многовато.

Измайлов подался вперед.

«„Друг“, можешь выделить по ним самый вероятный канал?»

«Да. Наибольший интерес представляет курьер на темно-синим Rover SD1. Машина выходила на маршрут после шестнадцати часов, что нехарактерно для рядового оборота бумаг. Дважды после такой поездки он возвращался уже без плоского портфеля. Одновременно один из сотрудников внешнего архива оформлял закрытие внутренней секции на дополнительный контроль.»

— Любопытно, — пробормотал генерал. — Англичане даже сейчас обожают свои бумажные церемонии. Чем секретнее дело, тем больше в нем людей, ручек, подписей и часовых у двери. На этом и горят.

Он посмотрел на меня внимательно, почти испытующе.

— Костя, ты сейчас уже внутри операции. Я это вижу. Скажи честно, насколько тяжело тебе держать две линии сразу, «Овацию» и этот новый фармпроект? Голова ведь не резиновая.

Вопрос был справедливый, и отвечать пришлось без обычной бравады.

— Тяжело, — сказал я. — С одной стороны старый крот, за которым могут стоять десятилетия и полмира. С другой фонд, где каждая удачная идея быстро превращается в реальные деньги. Однако мне легче, чем обычному человеку. «Друг» и «Помощник» снимают половину рутины. Я трачу себя на выбор, а не на проработку каждого варианта действий.

Филипп Иванович положил ладонь на подлокотник моего кресла.

— А на сон ты тратишься мало. Вот это мне нравится меньше всего.

— После выспимся в Москве, — сказал я.

— Не обещай того, во что сам не веришь, — ответила он.

Эта тихая семейная реплика почему-то сделала вечер еще плотнее.

— Ладно, — произнес Измайлов после паузы. — Расклад следующий. Фармлиния идет своим чередом. Пока мы к ней не возвращаемся. Основной приоритет наших действий — британский архив. «Друг», готовь расширенный поиск по MI6 (МИ6). Мне нужен вход через человека или бумагу. Костя, тебе на час-два работа с их таблицами и картинкой.

— Будет сделано, — сказал я. — Причем сегодня ночью.

«Помощник» тихо подал голос, словно до сих пор терпеливо ждал, когда люди наговорятся.

— Есть еще один аспект. Если архив MI6 (МИ6) даст выход на «Овацию», следует заранее продумать не только извлечение информации, но и порядок использования. Материал подобной силы способен разрушить отношения между службами, вызвать цепную реакцию в Москве и в Лондоне, а также изменить поведение нескольких старых фигурантов. Нужен сценарий на случай, если добыча окажется слишком крупной для немедленного предъявления.

Генерал кивнул.

— Вот это уже взрослый разговор. Костя, слышал? Нам понадобится не только достать, еще и с умом реализовать информацию.

— Слышал, — ответил я. — И думаю о том же с момента, когда Роман Сергеевич произнес «особо чувствительный источник».

Я встал первым.

— Тогда я распоряжусь, чтобы нам принесли кофе и легкий ужин прямо сюда. Опять засидимся до глубокой ночи.

— И без коньяка, — добавил Измайлов. — После вчерашних открытий у меня к вечерним импровизациям отношение настороженное.

Это была единственная за весь вечер шутка, после которой кабинет окончательно перестал быть ледяным. В темноте кабинета серые таблицы и снимки лондонского архива светились почти призрачно. На одной из картинок архивист возвращал коробку на полку. На другой его рука тянулась к карточке выдачи. На третьей еле заметная «Муха» сидела на ребре металлической направляющей, невидимая для всех, кроме нас и «Друга».

— Знаете, Филипп Иванович, — сказал я, увеличивая фотографию, — странное чувство. Утром мы считали таблетки и смеялись над мужским самолюбием. Вечером, уже ищем вход в сердце чужой внешней разведки. Один день, а внутри две разные жизни.

Он сел рядом, придвинул к себе пепельницу, хотя все еще не закуривал, и ответил тихо, почти устало:

— Это не две жизни, Костя. Это одна и есть. У тех, кто долго живет рядом с большой игрой, семейное тепло, смешное, страшное, деньги, архивы, постель, политика, все лежит в одной куче. Просто не каждому дано выдержать это, не спутав порядок.

Я запомнил его фразу сразу. Возможно, даже сильнее, чем часть доклада. За стеной звякнула посуда, а на голограмме перед нами медленно складывался новый путь, ведущий из тихой гаванской касы в пыльный британский архив MI6 (МИ6), и дальше к имени, которого мы пока не знали. «Овация» по-прежнему молчал, зато молчание это уже перестало быть пустотой. У молчания появился адрес, появились двери, коридоры, карточки выдачи, чужие ладони в хлопчатобумажных перчатках и один темно-синий Rover SD1, уходящий в вечерний Лондон. Для начала захватывающей охоты этого было достаточно.

К вечеру в моей касе опять стало тесно от службы, хотя снаружи все выглядело мирно и почти лениво. С залива тянуло соленой прохладой, на террасе пахло жареной рыбой и крепким кофе, в гостиной горели две лампы под желтоватыми абажурами, а в саду лениво стрекотали насекомые. После вчерашней суеты с бумагами по фонду «Долголетие» и лондонским архивам хотелось хотя бы час прожить без войны, без британцев, без карт, без чужих фамилий. Однако такое желание в нашей жизни выполнялось крайне редко. Едва я сел с чашкой в кресло-качалку, нейроинтерфейс дернулся коротким сигналом, внятным и жестким. «Помощник» поставил на входе высший приоритет. Я сразу понял: пришло что-то очень важное.

— Филипп Иванович, — позвал я в сторону гостевой комнаты. — Идите сюда. У нас Южная Атлантика.

Генерал вышел быстро, в домашней рубашке, однако лицо уже было закрыто служебной маской, без капли вечерней расслабленности. За ним почти сразу показались Жанна Михайловна. Супруга генерала несла в руках пепельницу, хотя никто еще не курил. Такая у нее была привычка: если мужчины начинали говорить с тяжелым выражением лица, рядом появлялась пепельница, кофе и терпение, выработанное за много лет. Инна хлопотала на кухне.

— Опять корабли? — спросила он, глядя на мое лицо. — Или на сей раз подлодки?

— Подлодки, — ответил я. — «Санта Круз» добралась к острову Вознесения. И, похоже, не одна.

Измайлов сел рядом, положил ладонь на подлокотник моего кресла и произнес:

— Открывай полностью. Без пропусков. Хочу видеть всю информацию на текущий момент.

Я вывел на голограмму оперативную схему. Сначала проступил север Атлантики, потом Британия, потом длинная дуга маршрута, уходящая в холодные воды, мимо датских проливов, вокруг островов, дальше вниз, к широтам, где обычный человек в такой войне подлодку уже не ждал бы. Красная тонкая линия протянулась через океан почти за два месяца. «Санта Круз» бесшумно шла с выдержкой монаха и терпением убийцы: днем в глубине, ночью в полупогруженном положении, иной раз под шнорхелем, на четырехузловом ходе, экономя топливо, неуклонно вырабатывая ресурс людей и механизмов, при этом не имея права на ошибку.

— Вот это уже работа на износ, — тихо сказал Измайлов. — Два месяца в железяке, на таком ходу, с пониманием, что всплыть лишний раз нельзя.

— Кардосо выдержал, — сказал я. — И экипаж его выдержал. Иначе бы пакета не было.

На голограмме появился фрагмент доклада, и голос «Помощника» пошел ровно, без эмоции, с той ясностью, которая в боевой линии иной раз действует сильнее человеческой интонации.

«Подводная лодка „Санта Круз“ достигла района ожидания северо-западнее Ascension Island (остров Вознесения). Подход скрытный. Радиодисциплина полная. Ход на заключительном этапе четыре морских мили в час. Днем движение под водой. В ночные часы полупогруженное положение или работа через шнорхель. Выявлены цели, связанные с оперативной поддержкой Task Force 317 (оперативное соединение 317).»

— Цели какие? — резко спросил Измайлов.

Я увеличил следующий блок. На экране вспыхнули силуэты двух больших вспомогательных судов, вокруг них танкер, транспорт, эсминцы дальней охраны, вертолетные отметки и расходящиеся дорожки патрулей. Под каждым силуэтом стояли подписи. Первым шел Atlantic Conveyor (Атлантик Конвейор). Вторым Atlantic Causeway (Атлантик Косуэй). Чуть в стороне держался танкер, снабжавший весь этот плавающий аэродром судовым топливом и авиационным керосином.

— Вот, — сказал я. — Кардосо решил ударить по двум их вспомогательным авианосцам. Логика железная: без авиационной поддержки, без переброски вертолетов и самолетов половина британской затеи начнет хромать.

— Умный мужик, — сухо заметил генерал. — Не за крупный флаг цепляется, а за сухожилия операции. Интересно, он видел их сам?

— Да, — ответил я. — Днем поднял перископ на минимальное время. Поймал силуэты, состав охранения и режим движения. После этого уже, как я понимаю принял решение холодной головой.

На схеме всплыла вставка с пометкой «аудиозапись центрального поста». Я открыл ее, и в кабинете зазвучал голос капитана Кардосо. Низкий, собранный, с редкой сухостью человека, который давно перестал тратить воздух зря.

— «Координатор», подтверждаю визуально две крупные цели вспомогательного авиационного обеспечения. Охранение неплотное. Противолодочный зигзаг предсказуем. Предлагаю стрелять по первой и второй с коротким интервалом. Если повезет, начнут разворот и сами перекроют друг другу отход.

За ним послышался другой голос, старший помощник или боевой офицер:

— Капитан, дистанция приемлемая. Однако танкер справа держится опасно близко. После первого попадания цели могут створиться.

Кардосо ответил без суеты:

— Пусть створяются. Для нас в этом и выгода. Их строй привык к безопасной воде. Сейчас у них начнется паника.

Измайлов удовлетворенно хмыкнул.

— Хорошо говорит. Без актерства.

— У них там весь поход без актерства, — ответил я. — На таком маршруте поза быстро исчезает.

Я перелистнул еще один блок. На схеме появились два дополнительных значка, гораздо скромнее по размеру. Две старые аргентинские лодки типа GUPPY (Гуппи), выжатые флотом почти до предела, тоже подошли к Вознесению, каждая своим маршрутом. Одну «Помощник» уже уверенно вел по акустике. Вторая была на связи хуже. Третья отметка оставалась пунктирной, с пометкой «предположительно в районе». Даже для меня эта часть была новостью.

— Подожди, — сказал Филипп Иванович. — Хочешь сказать, что к острову пришла не одна лодка?

— Три, — ответил я. — Вернее, «Санта Круз» и две «Гуппи». Про третью потом возник вопрос. Именно это и сделало бой страннее, чем задумывал Кардосо.

В записи снова послышался голос Кардосо:

— Торпедный, приготовить первый и второй аппараты. Цели номер один и два. После пуска уход на малом ходу с изменением глубины по ступеням. Акустика, слушать все. Мне нужен каждый чих на поверхности.

Другой голос, молодой и напряженный, отозвался почти мгновенно:

— Первый готов. Второй готов. Сигнал шумов чистый. По правому борту слабый дизельный фон, дальний.

— Это одна из «Гуппи», — тихо сказал я в комнате. — Кардосо тогда еще не знал наверняка, кто из своих где находится.

— Неприятный момент, — заметил Измайлов.

— Оттого и интересно, — сказал я. — Здесь уже не учебник, здесь люди.

Я включил дальше. Голос Кардосо стал еще суше.

— Пуск первого. Пуск второго.

Пауза в записи длилась всего несколько секунд. Генерал, обычно державший себя лучше нас всех, непроизвольно выпрямился. В боевых записях всегда есть этот промежуток между действием и его результатом, когда ничего уже не изменить. Потом в динамике прокатился приглушенный, гулкий шум, за ним второй, резче. А вслед за ними пошло нечто неожиданное: третий удар, более тяжелый, с короткой трескучей добавкой.

— Третье что было? — спросил генерал сразу.

— Сейчас, — ответил я и вывел комментарий «Помощника».

— По итогам акустического анализа подтверждается поражение одной основной цели. Вторая торпеда прошла с вероятным смещением вследствие маневра группы. Третий взрыв — внешнее событие, не связанное с вооружением «Санта Круз». С наибольшей вероятностью поражен танкер или вспомогательное судно сторонним воздействием.

Филипп Иванович медленно перевел взгляд с голограммы на меня:

— Значит, одна из старых «Гуппи» в ту же минуту тоже стреляла?

— Именно, — сказал я. — И попала в танкер. Кардосо сперва решил, что у британцев сдетонировал собственный груз или случилась авария в суматохе. Лишь позднее стало ясно, что там отработал кто-то из своих.

Генерал тихо выдохнул.

— Вот это уже по взрослому, почувствуй разницу.

— На море это и есть бой, — ответил я. — Не парадный плакат.

На голограмме пошел следующий фрагмент. Британская группа ломала строй. Один из больших транспортов начал терять ход, в районе кормы полыхнул пожар, над водой поползли черные клубы дыма. Танкер, задетый торпедой «Гуппи», сначала сел кормой, затем резко дал крен. Эсминцы охранения метались, разбрасывая сигнальные ракеты и выпуская в небо вертолеты. По акустике стало ясно: паника началась почти мгновенно. Люди на поверхности пытались искать подлодку там, где ее уже не было. Кардосо дал уход не в привычную сторону, а под чужой шум, под общий хаос, в сторону, откуда британцы меньше всего ждали повторного появления.

— Грамотно, — произнес я. — Он ушел не от взрывов, а в их тень.

— Нормальный моряк, — буркнул генерал. — Мыслящий.

В докладе шел и его краткий устный рапорт, записанный уже после первой фазы отхода.

— «Координатор», одна крупная цель выбита, вторая вероятно получила повреждение или ушла из сектора. В охранении беспорядок. Отмечаю стороннее торпедное событие по танкеру. Своих рядом минимум одна лодка. Ищу безопасный район для ночного рандеву. Приоритет — выяснить состав живых.

— Состав живых, — тихо повторил генерал. — Умная формулировка. Очень морская.

Я кивнул и листнул дальше. Здесь начиналась вторая половина истории, по-своему даже тяжелее первой. Ночью, уже после отхода и взаимной проверки по условным сигналам, «Санта Круз» вышла на встречу в океане с одной из «Гуппи». Вторая не пришла.

Координаты рандеву лежали в мертвой полосе между британскими поисковыми маршрутами и коммерческими трассами. Море вокруг было почти черным. Редкая зыбь шла длинной, ленивой рябью, на которой рубки обеих подлодок казались низкими островками железа. Лодки поднимались осторожно, сперва перескопы, потом рубки.

Люди выходили наверх без лишних слов, с пистолетами на ремнях и с той сутулой усталостью, которую дает только длительный автономный поход.

После короткого обмена сигналами и первых слов над водой разговор между Кардосо и Фернандесом быстро перешел от побед к тревоге. Радость от удара по британской группе держалась ровно до той минуты, пока в темноте не возникло пустое место, там, где должна была пришвартоваться третья лодка.

Сверху светила жесткая южная россыпь звезд, снизу тянуло соляркой, горячим металлом и почти осязаемой усталостью членов экипажа, проживших последние недели в режиме, где каждый лишний шум мог стоить жизни.

— Включай переговоры, — сказал Измайлов.

Я открыл запись. Сначала шел обмен короткими световыми сигналами, затем голос Кардосо, уже над водой:

— Опознавательный.

В ответ, с другой лодки:

— Rio tercero (рио терсеро), цикл два.

— Принято. Командир?

— Капитан-лейтенант Фернандес. «Сальта». Мы били по танкеру. Видели ваш пожар на крупной цели.

— А третья? — спросил Кардосо.

В ответ повисла пауза, потом раздалось:

— Нет связи. Последний раз слышали их сутки назад. После этого тишина.

— Еще раз, — сказал Кардосо, стоя на мостике «Санта Круз». — Когда вы их слышали в последний раз?

— Сутки назад, — ответил Фернандес, стоя на мостике рубки «Сальты». — Короткий условный обмен. Они шли медленнее нас, жаловались на капризный дизель и на скачки по батарейной группе. Потом тишина. Мы решили, что ушли ниже и соблюдают радиомолчание.

«Название лодки? — спросил я у „Помощника“, уже понимая, что без точности дальше нельзя.»

«ARA Santiago del Estero (ПЛ Сантьяго-дель-Эстеро), бывшая GUPPY II (Гуппи 2), — ответил он.» «По последнему принятому пакету, на борту имелись проблемы с распределением нагрузки на аккумуляторные секции и перегрев одного из дизель-генераторов.»

Измайлов тихо выругался себе под нос.

— Старое железо в дальнем походе. И все равно дошли почти до цели.

На записи голос Кардосо стал суше.

— Фернандес, держите людей в готовности. Я попробую их вызвать по нашему каналу.

С «Санта Круз» дали короткую серию условных вспышек и затем перешли на прием. Ответа не было. Тогда Кардосо приказал спустить в воду тонкий пассивный буй для приема на сверхмалой мощности. Решение было рискованное, однако район уже шумел британской суматохой, и в этом хаосе их слабый поиск терялся. Снова прошла минута, потом другая. И только на третьей, через помехи, треск и разрывы, пришел едва живой обрывок сигнала.

— … энер… отказ… держим… глуби… помощь…

Дальше пошла каша.

— Живы, — тихо сказал я.

Генерал, стоявший у моего кресла, выдохнул чуть заметно.

— Это еще не значит, что доживут до утра.

Он сказала правду. По следующему докладу «Друга» выходило, что «Сантьяго-дель-Эстеро» лежала на гркнте южнее расчетного квадрата, с частично потерянной энергосистемой, почти без хода, с тяжелой неисправностью в дизельном отсеке и повреждением линии продува. На старой «Гуппи» такая связка почти всегда вела к медленной смерти: батареи садились, свежий воздух подавался с перебоями, вода сочилась туда, где ее быть не должно, а экипаж начинал постепенно задыхаться, плюс неуклонное накопление мелких бед. Кардосо это понял мгновенно.

— «Координатор», — сказал он в темноту, обращаясь к «Помощнику». — Если вы нас слышите, мне нужен способ вытащить старушку. Без шума, без всплытия до рассвета, без буксира. Иначе англичане найдут нас всех сразу.

— Решение имеется, — ответил «Помощник» уже в нашей касе и одновременно в подводном канале. — Возможно применение комплекса Manta (Манта) с двумя ремонтными комплексами малого класса. Подход к аварийной лодке займет время, однако состояние цели пока позволяет произвести внешнее вмешательство. Требуется уведомление от вас, командира «Санта Круз» командиру «Сантьяго-дель-Эстеро».

Измайлов медленно повернул голову ко мне.

— Значит, «Манта» уже там?

— Не там, — ответил я. — В соседнем квадрате, выбранном по сетке вероятностей. «Помощник» вел этот район заранее. Он, видимо, решил подстраховать южный сектор.

— Умная тварь, — произнес генерал без осуждения.

На записи Кардосо не задал ни одного лишнего вопроса.

— Согласен. Только объясните, что именно подойдет к «Сантьяго-дель-Эстеро». Люди на взводе. В темноте они могут принять вашу помощь за британский сюрприз.

«Помощник» дал инструкцию без единого красивого слова. Manta (манта) должна была подойти на глубине ниже термоклина, используя зону с ослабленным акустическим фоном. От него отделялись два ремонтных аппарата размером со штатную торпеду. Первый отвечал за внешний осмотр корпуса, линии забора воздуха и носовой части. Второй нес комплект магнитных захватов, гибкую перемычку для аварийного энергопитания, герметизирующую массу и набор инструментов для работы с наружными клапанами. Все звучало сухо и страшно убедительно.

— Кардосо, — сказал Фернандес после паузы. — Вы уверены, что хотите подпускать это к «Сантьяго-дель-Эстеро»?

— Уверен, — ответил тот. — Либо мы сейчас доверимся чуду, которое уже помогло нам у Вознесения, либо скоро будем считать мертвых. Я предпочитаю первый вариант.

Это была хорошая морская логика. Без пафоса и слюнявой философии. Только выбор между двумя плохими исходами и одним хорошим.

Пока «Санта Круз» и «Сальта» находились в районе рандеву, «Манта» уже шла к аварийной «Гуппи». «Друг» вывел мне ее путь на отдельную схему. Дрон двигался ниже всех, тихо, с редкими коррекциями импеллеров, пользуясь просадками в британском шумовом поле. В районе Вознесения после удара началась настоящая свалка. Эсминцы метались по секторам, вертолеты тянули магнитометры и гидроакустические буи, на поверхности дергались спасательные суда, а где-то на пределе слышимости работали дизели транспортов, пытавшихся выйти из опасной зоны. Для человека подобная мешанина стала бы адом. Для «Манты» — отличным прикрытием.

— Вижу цель, — сообщил «Друг». — Глубина умеренная. Лодка лежит с небольшим дифферентом на корму. Скорость нулевая. Вокруг слабое газовыделение из вентиляции. Корпус цел. Основная проблема — воздух, питание и наружный тракт дизельной группы.

— То есть они еще живы, — сказал Измайлов.

— Да, — ответил я.

На следующем этапе запись стала почти хирургической. Ремботы отделились от «Манты» и подошли к борту «Сантьяго-дель-Эстеро». Один сел у кормовой части, второй пополз к району шнорхельной шахты. По наружному видео было видно старую лодку вблизи: усталый корпус, обросший шершавой пленкой, полосы потеков, клепаные детали, следы прежних ремонтов. Эта «Гуппи» сама по себе выглядела доживающим ветераном чужой эпохи, и оттого особенно цепляло, что именно она дошла сюда, через полмира, ради удара по британскому тылу.

— Господи, — тихо сказал генерал. — Сколько же лет этому железу?

— Достаточно, чтобы любой нормальный адмирал оставил его у причала, — ответил я. — Только война любит ненормальных.

Первый рембот быстро дал диагноз. Заклинило наружный привод одного из элементов воздухоподачи, а рядом, в районе крепления, сидела трещина с подтравливанием воды. Второй подтвердил перегрев по внешним следам и показал, что аварийное отключение части батарей прошло грязно, с перекосом по нагрузке.

«Можно исправить? — спросил я „Помощника“.»

«Да, — ответил он. — При соблюдении тишины и без внутренних рывков экипажа. Надо только предупредить их: никаких попыток срочно продуваться, никаких резких переключений. Мы дадим внешнее питание на часть системы, герметизируем повреждение и поможем открыть заевший элемент.»

— Принято, — сказал генерал.

Затем пошла самая трудная часть. Через маломощный акустический канал на аварийную лодку ушли инструкции. Ответ оттуда пришел не сразу. Видимо, внутри уже стояла та стадия усталости, когда люди слышат команды, понимают их с задержкой и хватаются за любую надежду со смесью облегчения и недоверия. Наконец ответил их командир. Голос был хриплый, сдавленный, но ясный.

— Говорит капитан-лейтенант Рохас. Слышу вас. Люди на пределе, однако управляемость сохраняем. Делайте, что можете.

Ремботы немедленно начали работу. В первую очередь, через носовой торпедный аппарат подали в лодку свежий воздух со специальной добавкой, которая снимает стресс и восстанавливает уровень кислорода в крови. По временной схеме пошел воздух. Через кормовой аппарат в сопоставимом объеме начали откачивать воздух с углекислотой, тем самым вентилируя лодку.

Почти сразу упала концентрация углекислоты внутри лодки. Рохас с той стороны сначала молчал, потом выдохнул в канал так, что было ясно без слов: люди там только что выбрались с края.

— Воздух пошел, — сказал он. — Слышу, как оживает отсек. Кто бы вы ни были, черт вас благослови.

После этого, один рембот посадил на корпус магнитные лапы, выдвинул короткий манипулятор и начал зачищать место у поврежденного соединения. Второй притянул гибкую силовую перемычку от «Манты» и подал аварийное питание в обход внутренней просадки. На схеме замигали показатели. Напряжение в нескольких секциях поползло вверх. Внутри «Гуппи» это, вероятно, ощущалось почти физически: ожили отдельные цепи, заработала часть вентиляции, появилась возможность удерживать критический минимум.

— Есть подхват по питанию, — сказал я, читая цифры. — Немного, но есть. Теперь дотянут.

— Сколько им еще сидеть? — спросил Филипп Иванович.

— Минут двадцать, если без срыва. Полчаса, если что-то пойдет не так.

Накаркал! Заевший наружный элемент не хотел отходить. Рембот трижды менял угол захвата, затем подал микровибрацию, прогрел посадочное место и вдавил инструмент глубже. В такие минуты мне особенно нравилось, что наши машины не знают раздражения. Человек уже выругался бы, дернул лишний раз, сорвал резьбу или погнул тягу. Машина лишь меняет алгоритм и продолжает давить туда, где инженерный расчет видит шанс.

— Давай, — пробормотал я вслух, хотя меня никто из них не слышал.

Измайлов посмотрел на меня и ничего не сказал. Он тоже следил за цифрами.

Наконец прилагаемые усилия дали результат. Заевшая часть сдвинулась. Сначала на доли миллиметра, потом больше. На этом работа не закончилась. Ремботы еще почти сорок минут возились с наружной трещиной, забивали герметик в поврежденный участок, стягивали его временным хомутом, проверяли реакцию корпуса на малую продувку и снимали перегретую группу с самой опасной нагрузки. Весь этот подводный ремонт шел на фоне британской охоты, где наверху летали вертолеты и шли корабли, уверенные, что ищут одинокую аргентинскую лодку. На деле же под ними уже встретились три судьбы: новая TR-1700, старая «Сальта» и совсем изношенная «Сантьяго-дель-Эстеро», удержанная за воротник, на краю жизни чужой машиной из другого мира.

Когда по итоговым данным «Гуппи» получила ограниченный ход и способность уйти южнее, я почувствовал, что только теперь по-настоящему отпустил плечи. Измайлов заметил это сразу.

— Все? — спросил он тихо.

— Основное да, — ответил я. — До идеала далеко, однако они уже не мертвая железка на дне. Дальше дотянут сами.

Первым делом «Сантьяго-дель-Эстеро» подвсплыла и выпустила радиобуй с направленной антенной. «Помощник» обеспечил дополнительную радиомаскировку своими средствами.

На записи Кардосо вышел в канал еще раз.

— Рохас, слушайте внимательно. Полного здоровья у вас нет. Уходите малым ходом, не геройствуйте, держите глубину разумно. С «Сальтой» разойдетесь в разные стороны. Нам нельзя собираться стадом.

— Принял, — ответил Рохас. — И еще. Если когда-нибудь увидимся лично, я поставлю вам бутылку лучшего рома, какой найду.

— Лучше поставьте хороших механиков, — сухо сказал Кардосо. — Ром потом.

Даже Измайлов усмехнулся на этой реплике.

— Капитан правильный. Механики важнее рома.

Последняя часть пакета была уже почти мирной. «Санта Круз» ушла первой. «Сальта» растворилась в другом секторе. Восстановленная «Сантьяго-дель-Эстеро» медленно поползла своим курсом, держась за подаренное машинами дыхание. «Манта» с ремботами отстала последней, собрала телеметрию и ушла в темную воду, не оставив наверху ничего, кроме одной неразгаданной британцами ночи. Я закрыл запись и оставил на экране только три тонкие линии, расходящиеся от района Вознесения в разные стороны.

У нас в комнате тоже стало тихо. Даже «Помощник» не вставил ни одной своей реплики. Я видел, что и генерал, и я подумали об одном. Старые «Гуппи» в такой игре шли почти на изломе ресурса. Потерять лодку на дальнем подходе к Вознесению было проще простого. Для экипажа это означало океан без свидетелей.

— Что по третьей теперь? — спросил Филипп Иванович.

— Ничего наверняка, — ответил я. — Либо авария на переходе. Либо ушли под воду от британского контакта и не смогли выйти в нужный район. Либо… — я не договорил.

— Либо остались в том месте навсегда, — спокойно закончил генерал.

Никто из нас не стал спорить. Как говорят сами моряки: «От неизбежных на море случайностей».

Следующий кусок записи оказался самым живым за весь пакет. Два капитана, Кардосо и Фернандес, уже без мостикового официоза обменивались первыми словами после боя. Усталость у обоих сидела в голосах глубоко, однако чувствовалось и другое: они понимали, что сделали по британской операции нечто большее, чем обычный торпедный залп.

— У вас что с боезапасом? — спросил Кардосо.

— Осталось мало, — ответил Фернандес. — Бить еще можем, только выбирать придется вдумчиво. У вас?

— Лучше. Зато людей вымотало сильнее. Два месяца такого похода кого угодно превратят в старика.

— Зато дошли, — сказал Фернандес. — И устроили англичанам веселую ночь.

— Веселую? — переспросил Кардосо. — Я бы назвал ее полезной.

Измайлов усмехнулся, качнув головой.

— Вот это уже почти наш человек.

Я вывел последнюю часть доклада. Там шли оценки «Друга» по итогам удара. Даже если одна из двух крупных вспомогательных авианесущих целей сохранила плавучесть, сама атака ломала британскую уверенность в тыловом районе. Вознесение переставало быть глубокой, безопасной опорой. Англичанам теперь приходилось держать в голове, что даже там до них могут дотянуться из под воды. Это означало больше противолодочных патрулей, больше нервозности, больше расхода сил и меньше спокойствия при планировании операций на юге.

«И вот это уже деньги, время и политика, — мягко сказал „Помощник“. — Война любит арифметику.»

— Ты замолкнуть способен хотя бы на минуту? — спросил генерал без настоящего раздражения.

«Способен, — ответил „Помощник“. — Однако в данной момент арифметика особенно выразительна.»

Генерал только покачал головой.

— Наши железные помощники со временем становятся все разговорчивее.

— Плохой признак? — спросил я.

— Для врагов, пожалуй, да, — ответил он.

Я переключил голограмму на подробную оценку повреждений. По версии «Друга», Atlantic Conveyor (Атлантик Конвейор) получил критическое повреждение и выбыл из цепочки авиационного обеспечения. По Atlantic Causeway (Атлантик Косуэй) картина оставалась сложнее: либо серьезное близкое повреждение, либо осколочное воздействие с потерей части оборудования и временным выходом из строя. Танкер, атакованный «Сальтой», вынесен в отдельную строку с высокой вероятностью гибели. Для британцев это был набор несчастий, слишком плотный для одной ночи. Для аргентинцев — лучший подарок после прямого эфира BBC (би-би-си), уже опозорившего британский флот перед всей страной.

— Значит, — сказал Измайлов, медленно поднимаясь, — в эфире их унизили, в море добили боевое обеспечение и снабжение, а теперь еще и у Вознесения неожиданно всплывает аргентинская подводная наглость. Хорошо. Очень хорошо.

— Не спешите радоваться, — ответил я. — У нас пропала одна «Гуппи». И британцы теперь развернут там такую травлю, что следующим рейсом к острову никто уже не подойдет с прежней легкостью.

— Согласен, — сказал генерал. — Только это уже вторая часть истории. Первая прозвучала очень достойно.

Он поднялся с дивана, подошел к столу и посмотрел на карту.

— Знаешь, — произнес он негромко, — больше всего в таких вещах пугает расстояние. Там, у Вознесения, вода, ночь, дизели, торпеды, потерянная лодка, люди на рубках, а мы тут в Гаване у теплой лампы. Мир становится очень маленьким, когда в нем есть память, связь и люди, готовые идти кругом через полокеана ради одного удара.

— Это и есть наш новый век, — ответил я. — Только он пришел раньше срока.

Он посмотрел на меня испытующе, потом снова на карту.

— Что теперь? — спросил я.

Измайлов ответил сразу, уже в своем обычном рабочем ключе:

— Теперь оформляем сводку для аргентинцев через наш обычный канал. Кардосо и Фернандесу передать благодарность. По третьей лодке организовать отдельный поиск всеми средствами, какие есть у «Помощника». И еще. Этот эпизод надо будет сохранить в памяти очень точно. Когда-нибудь такие ночи решают политику сильнее заседаний.

— Я сохраню, — сказал я. — Уже начал.

— И себе оставь, — тихо добавил генерал. — Ты в такие минуты живешь сразу в двух морях, в кубинском и в чужом холодном. Это видно по лицу.

Его слова попали точно. Я и сам чувствовал странное раздвоение. Под ногами у меня была плитка моей касы, за распахнутой дверью шумел гаванский сад, из кухни тянуло чесноком и жареной рыбой. И в ту же секунду перед глазами всплыла другая картина: темная вода у Вознесения, рубка «Санта Круз», Кардосо, старая «Гуппи», подошедшая ночью к борту «Санта-Круз», и третья лодка, не пришедшая на встречу.

— Филипп Иванович, — сказал я, уменьшая карту, — если так пойдет и дальше, у британцев начнется тяжелая жизнь. Они уже не смогут считать свой тыл безопасным.

— На это и расчет, — ответил он. — Им пора понять, что океан не делится на парадные районы и безопасные.

Я выключил основной блок голограммы, оставив только тусклую карту с тремя отметками. За стеной звякнула посуда, сад шелестел листвой, где-то вдалеке проехала машина. Дом дышал мирно. Только теперь и в этот мир уже вошла новая ночь Южной Атлантики, с пожаром на британском транспорте, со вспухшим огнем над танкером, с торпедным рапортом Кардосо и с одним пустым квадратом океана, где следовало искать пропавшую лодку. В нашей жизни большие события редко приходили торжественно. Чаще они входили тихо, через сигнал нейроинтерфейса. А потом оставались надолго в нашей памяти.

Через три дня после вознесенской истории постепенно все вернулось к привычному ритму, хотя у меня в голове все еще жили три расходящиеся на карте подводные дорожки, голос Кардосо и рваное дыхание Рохаса в акустическом канале. Днем я просидел в центре радиоперехвата почти безвылазно, разбирая сводки по британской линии, перебрасывая через «Друга» уточнения в аргентинский пакет и одновременно держа в памяти лондонский след, который все упрямее тянул нас к MI6. К вечеру мы с Филиппом Ивановичем вернулись со службы и зашли ко мне. Инна с Жанной Михайловной уже успели накрыть стол на террасе. Ужин шел мирно, с разговорами о погоде, о рынке в Марианао, о том, что в этом сезоне манго позднее обычного. Именно за такие минуты я больше всего ненавидел службу. Она могла бы и подождать, пока человек вдохнет домашний воздух поглубже, и только после этого уже можно входить в дом даже в сапогах.

Инна поднялась первой, собрала тарелки и, обернувшись ко мне, сказала:

— Ты сегодня хотя бы не засядешь до трех ночи?

— Постараюсь, — ответил я.

Она посмотрела пристально, с той женской недоверчивостью, которую никаким комплементом не обманешь.

— Когда ты говоришь «постараюсь», это обычно означает обратное.

Жанна Михайловна усмехнулась, подхватывая поднос.

— Инночка, не мучай мужа заранее, у тебя еще будет на это возможность. Мужчины иногда и вправду собираются лечь рано. Потом, правда, вмешивается их служба.

Измайлов, до того молчавший, поднял чашку с кофе.

— Жанна, я от твоих формулировок начинаю чувствовать себя мелким чиновником при этой самой службе.

— Это полезное чувство, Филипп, — ответила она. — Иногда оно спасает тебя от глупостей.

Они ушли в дом, оставив нам на террасе дымящийся кофейник, вазу с фруктами и ту спокойную тишину, в которой море за дальними крышами слышалось приятными звуками. Я уже собирался забрать чашки и перейти в кабинет, когда нейроинтерфейс ударил коротким импульсом. Без предварительной метки, без вежливой подводки. Высший приоритет. От «Друга». Я поставил чашку на стол, и генерал сразу это заметил.

— Лондон? — спросил он.

— Очень похоже.

— Тогда в кабинет. И дверь закрыть не забудь.

Мы вошли в мой маленький домашний кабинет почти одновременно. Я не любил это помещение за его двойную сущность. Снаружи книжные полки, письменный стол, несколько старых медицинских справочников, настольная лампа, фотографии. Внутри скрытая развязка питания, экранированная ниша, отдельная линия к терминалу и шифровальная сборка, выведенная в стену за шкафом. Я прикрыл жалюзи, проверил блокировку двери, перевел питание на автономный режим и только после этого открыл пакет полностью. На картинке нейроинтерфейса вспыхнула строка: COPENHAGEN TRACE, HIGH SENSITIVITY (копенгагенский след, высокая чувствительность). У меня неприятно похолодели ладони. Когда в таких делах возникает Копенгаген, ждать легкой жизни не стоит.

— Показывай, — тихо сказал Измайлов.

Голограмма поднялась над столом бледным, почти серым веером. Сначала шли дежурные метки архивного происхождения, штампы MI5, временные отметки выдачи, сигнатуры папок, карточки доступа. Потом картинка сдвинулась глубже, и я увидел то, ради чего «Мухи» несколько суток ползали по пыльным полкам и металлическим направляющим. В отдельной комнате, в зеленоватом свете архивной лампы, Питер Холлоуэй листал тонкое досье, подшитое к более старой папке. Поверх стоял карандашный заголовок: Denmark contact report, restricted circulation (датский контактный отчет, ограниченное хождение). Ниже, уже в машинописи, шли три фамильных обрезка, две легенды и пометка о встрече с куратором MI6 на датской территории.

— Нашли? — спросил генерал, не двигаясь с места.

— Похоже, да. Только это пока не сам «Овация». Это эпизод, где он передавал материал.

— Читай медленно.

Я открыл транскрипт, который «Друг» уже успел собрать из снимков и частично восстановленного текста. Датский след тянулся к встрече конца семидесятых. Тогда, согласно британской бумаги, источник с высоким приоритетом, проходивший в ранних документах под иным служебным обозначением, передал куратору MI6 информацию о двух нелегалах в Европе. Оба были заведены центральным аппаратом Первого Главного управления. Один жил под австрийской легендой, второй под нидерландской. Встреча прошла вне Британии, с минимальным кругом допуска, без использования обычной лондонской цепочки.

— Хитро, — сказал Измайлов. — Датская площадка. Ни Лондон, ни Вена, ни Берлин. Сразу видно, люди думали головой.

— И боялись огласки, — ответил я. — На британской стороне материал явно ходил по рукам очень скупо.

На экране мигнул зеленый значок. «Друг» подключился к разговору своим обычным сухим голосом, в котором сейчас слышалась уверенность хорошего архивиста и плохого утешителя.

«Дополнение. Документ был подшит к сопутствующему делу позднее. Первичный отчет, вероятнее всего, хранился отдельно. В восстановленном тексте упоминается передача данных по двум нелегалам, к обеспечению которых был привлечен „Овация“, для поддержки операций в Европе по линии центрального аппарата Первого Главного управления. Один из них использовал легенду гражданина Австрии, второй легенду гражданина Нидерландов. В досье указывается, что контактная информация, бытовые маршруты и связной график были переданы с высокой степенью точности.»

Измайлов медленно сел в кресло у стола, сцепил пальцы и надолго замолчал. Я знал эту его привычку. В такие минуты он переставлял куски информации, проверяя, где из них получится дорожка, а где тупик.

— Другими словами, — сказал он наконец, — этот мерзавец сливал не слухи, не общие оценки, не разговоры в коридорах. Он отдал нашему противнику жизни двух людей. После такого враг уже не ищет, а идет и берет.

— Именно, — сказал я. — И это уже не разовая подлость, а измена.

Я пролистнул следующие страницы. Там шли пометки британского аналитика. Ни одного всплеска эмоции, ни одного красивого слова. Только служебная трезвость: данные источника позволили сопоставить наблюдения, ускорить разработку, резко ограничить круг проверяемых лиц и подготовить последующие оперативные мероприятия. Я слишком хорошо понимал этот язык. Так пишут тогда, когда человеческие судьбы уже превращены в реальную выгоду, в виде орденов, званий и продвижения по службе и осталось лишь зафиксировать результат в итоговом отчете.

— Покажи место про встречу, — сказал Измайлов.

Я увеличил нужный фрагмент. В тексте упоминалась Дания, частный формат, обход стандартных маршрутов, присутствие только куратора и контактера, а еще короткая фраза о том, что источник прибыл на встречу внешне спокойным, тщательно подготовленным и демонстрировал точное знание предмета, выходящее далеко за рамки случайного доступа.

— То есть он был на момент передачи не просто полезный, — тихо произнес генерал. — Он был уже встроенный глубоко в структуру. Слишком глубоко для случайности.

— Красовников вчера именно на это и намекал, — ответил я. — Высокоинформированный, умный, дозирующий материал, не жадный до одномоментной выгоды. Такой работает долго.

— Долго, — повторил Измайлов. — И кто-то долго его прикрывает.

Я переключил на визуальный блок. Там были два снимка, сделанные «Мухой» в тот момент, когда Холлоуэй работал с досье. На первом он держал в руках лист с таблицей. На втором делал карандашную отметку на полях. «Друг» уже расшифровал видимую часть: напротив одной легенды стоял значок, похожий на сокращение AU. Напротив другой NL. Даты шли с разбросом, однако период совпадал с тем временем, о котором говорил Красовников, однако сами фамилии нелегалов в этих документах пока не всплывали. Здесь и начиналась ценность архива.

— Можешь привязать датировку точнее? — спросил генерал.

— Частично. По бумаге, по формату шапки и по типу регистрационной метки это конец семидесятых. Плюс датская встреча. Плюс британская осторожность. Все укладывается.

«Помощник» вмешался мягче, с привычной для него склонностью сразу видеть не кусок, а весь стол.

— Стратегический вывод. Если MI5 сохранила этот эпизод в своем архиве, то полное досье по источнику должно существовать в системе MI6 с более развернутой историей контактов, оценкой надежности и, вероятно, перечнем результатов. В случае обнаружения такого массива станет возможным реконструировать график предательств по годам и направлениям.

— Прекрасно, — сухо сказал Измайлов. — Еще один повод залезть к англичанам поглубже.

— Основание уже не косвенное, — ответил «Помощник». — Основание прямое.

Я видел, что генерал думает не только об англичанах. В его голове уже возникла и московская сторона вопроса. Если этот эпизод подтвердится до конца, значит, кто-то в Первом Главном управлении работал рядом с нелегалами, потом кормил ими британскую сторону, при этом десятилетие оставался в тени. Подобные истории не кончаются на одном предателе. У них всегда есть продолжение.

— Костя, — сказал Измайлов, — читай фрагмент о двух легендах еще раз. Медленно.

Я прочел. Австрийский гражданин по документам. Нидерландский по документам. Оба включены в мероприятия по обеспечению операций советской разведки в Европе. Источник передал сведения, которые дали британцам возможность сузить круг поиска и продвинуться к финалу быстрее. В сухом архивном языке не было крови, не было облав, не было допросов. Только несколько строк.

— Меня всегда поражало, — сказал генерал после паузы, — с какой хозяйственной трезвостью англичане пишут о грязной работе. Никаких эмоций. Никаких оценок. Положили в папку и пошли пить чай.

— И этим похожи на нас, — ответил я.

— К сожалению, да.

За дверью послышались шаги. Инна остановилась, тихо постучала и спросила:

— У вас все в порядке? Кофе принести?

Я быстро отключил голограмму до матовой тени, оставив только обычный настольный свет.

— Принеси, пожалуйста, — сказал я. — Мы тут по работе застряли.

Измайлов коротко усмехнулся, дождался, пока шаги уйдут, и снова повернулся ко мне.

— Вот это и есть нормальная жизнь, за которую мы, по идее, должны держаться. А вместо этого сидим и читаем о датской встрече по продаже двух людей.

— Одно другому не мешает, — сказал я. — Только делает цену выше.

Он посмотрел на меня внимательно, без привычной начальственной маски.

— Ты становишься старше быстрее, чем должен.

— У нас с вами работа такая — способствует.

— Я знаю. Мне это совсем не нравится.

Эту реплику я оставил без ответа. Иногда начальник, который слишком давно рядом, видит в тебе больше, чем хочется. Я вернул на стол изображение, вывел следующее приложение и увидел то, чего ждал с опаской. Внизу страницы стояла короткая помета британского архивиста: later linked to London source evaluation (позднее связано с оценкой лондонского источника). Не имя, не код, а именно оценка. Значит, в MI5 этот фрагмент привязали к более позднему пониманию личности информатора. Иными словами, они задним числом узнали, кто им это принес.

— Вот, — сказал я. — Самая неприятная строчка.

Измайлов подался вперед.

— Да. Это уже почти рукопожатие через бумагу. Они не просто получили материал. Они позднее встроили его в полную картину. Значит, у внешников лежит не обрывок, а вся биография его работы на них.

— И если мы влезем туда, — сказал я, — то увидим список провалов с другого конца.

— И список тех, кто жил рядом с провалами и ничего не сделал, — ответил генерал.

Кофе нам принесли через пару минут. Инна поставила поднос на край стола, не пытаясь заглядывать в бумаги. Жанна Михайловна стояла в дверях, скрестив руки на груди.

— Вы хотя бы поедите потом? — спросила она.

— Поедим, — ответил Измайлов.

— Это звучит неубедительно.

— Жанна, — сказал он уже мягче, — у нас просто тяжелый материал.

— Тяжелый у вас бывает через день, — ответила она. — Постарайтесь хоть сегодня не бодаться со всем миром до рассвета.

Когда дверь закрылась, в кабинете снова осталась только работа. Я поймал себя на том, что домашние голоса теперь действуют на меня двояко. С одной стороны, они отсекают лишнюю жесткость, напоминая, что за дверью есть жизнь без шифров. С другой, именно от них тяжелее читать такие страницы. Документ о предательстве и кухня, где гремят чашки, не должны лежать так близко. А у нас лежат.

Я вывел для генерала сводную реконструкцию. Слева шла датская встреча. Справа британский архивный след. Ниже две легенды нелегалов, австрийская и нидерландская. Еще ниже стрелка в сторону более поздней лондонской оценки источника. Картина складывалась пока без полной фамилии, зато с пугающей ясностью по содеянному. Перед нами был не слух и не гипотеза, а один из документальных следов долгой работы «Овации» на британцев.

— Что будем делать первым? — спросил я.

— Первым, — ответил Измайлов, — даем Красовникову выжимку, можно без передачи бумаг, только смысл и высокий уровень достоверности. Пусть у себя в Москве шерстит старое дело осторожно. Вторым, «Друг» с помощью «Мух» продолжает лопатить архив MI5, однако уже без иллюзий. Главная добыча нас ждет в MI6. Третьим, нам нужен изучить датскую полянуо всех подробностях, в воспоминаниях и справках. Кто тогда мог организовать площадку, кто обеспечивал контакт, кто из британцев ездил в те годы в Копенгаген вне обычного маршрута. Кто из наших мог там быть и был…

— И четвертым, — сказал я, — надо понять, что именно британцы сделали после этой передачи. Если найдем хвост разработок по австрийцу и голландцу, получится восстановить реальную цепь событий.

Он соглашаясь со мной, кивнул.

— Именно.

«Друг» тихо вмешался, словно ждал именно этой реплики.

— Есть дополнительная деталь. В сопутствующем листе упомянута фраза source demonstrated exceptional discipline and segmentation (источник продемонстрировал исключительную дисциплину и сегментацию). Предполагаю, что британцы оценили не только его информированность, но и умение делить материал на части, выдавая ровно столько, сколько давало результат и не раскрывало полный доступ.

— Вот сволочь, — сказал Измайлов без повышения голоса. — И ведь сработал красиво.

— Красиво, — согласился я. — Оттого и уцелел на годы.

На столе лежал лист бумаги для заметок. Я начал писать от руки, коротко, в служебной манере, хотя пальцы почему-то двигались медленнее обычного. В такие минуты текст выходит тяжелее, чем обычно. Один человек приносит другому судьбы двух незнакомых ему коллег, аккуратно, деловито, на встрече в Дании, а потом десятилетиями спокойно и без угрызений живет дальше. Холод у таких страниц иной природы.

— Филипп Иванович, — сказал я, не поднимая головы, — вам не кажется, что мы почти видим его характер? Еще без лица, без фамилии, но характер уже видим.

— Вижу, — ответил он. — Терпеливый. Сухой. Любящий точность. Умеющий ждать. И очень уверенный, раз полез в нелегальную линию. На такое идут те, кто знает цену информации и не боится смотреть, как после рушится чужая жизнь.

— Значит, человек не мелкий.

— Мелкий бы спалился раньше.

Мы просидели над этой бумагой еще почти час. Я собрал короткую справку для Красовникова. «Друг» тем временем поднимал вторичные зацепки по Копенгагену, а «Помощник» уже строил для себя более широкую схему: что даст нам полное дело «Овации», если оно окажется в руках. Он не озвучивал этого вслух, однако я видел ход его вычислений по внутренним меткам. Политические последствия, служебные последствия, возможный удар по доверию между союзниками, по старым операциям против нас, по действующим людям в Москве. Материал обещал быть крупнее одной папки.

Ночь уже вступила в полную силу, когда Измайлов наконец откинулся на спинку кресла и сказал:

— Довольно на сегодня. Иначе начнем думать через раз.

— Согласен, — ответил я.

Я погасил голограмму, вернул питание кабинета в обычный режим и только тогда заметил, насколько плотной стала тишина. За дверью дом жил своей жизнью. Где-то внизу журчала вода, вероятно Инна убирала на кухне. Жанна Михайловна ушла, и наверное сейчас листала журнал или уже легла с книгой. В саду шуршали листья. Море за домами дышало ровно, тяжело, по-ночному. А у меня перед глазами все еще стояла датская комната, которой я не видел, двое людей под чужими легендами и третий, оставшийся в тени, но уже почти осязаемый по почерку.

На выходе из кабинета генерал задержался и посмотрел на меня тем редким взглядом, в котором у него соединялись начальник, старший товарищ и очень уставший человек.

— Костя, — сказал он тихо, — теперь это уже не просто история про англичан. Теперь это история про то, сколько лет у нас внутри ходит человек, продававший своих с холодной головой. Такие вещи меняют страну сильнее громких речей.

— Знаю, — ответил я.

— Вот и хорошо. Тогда иди отдыхать.

Он ушел к себе в касу, а я еще задержался у стола. В такие минуты дом казался особенно хрупким.

Утром мы с Филиппом Ивановичем почти не разговаривали за завтраком. Инна заметила это сразу, однако с расспросами не полезла, лишь поставила передо мной чашку крепкого кофе и задержала ладонь на спинке моего стула на полсекунды дольше обычного. Жанна Михайловна тоже все поняла по лицу мужа. За столом повисло то редкое утреннее молчание, которое в семьях людей нашего ремесла заменяет длинные объяснения. К девяти жара уже начала подниматься от дорожек и стены сада, море за домами светилось тусклым металлом, а у меня в голове все еще стояли два чужих паспорта и чьи-то спокойно отданные на убой судьбы.

— Поедем сейчас, — сказал Измайлов, когда мы вышли из дома на террасу. — Тянуть не надо. Пока все свежо в голове, Роману Сергеевичу легче будет сопоставить это со своими фрагментами.

— Согласен, — ответил я. — На месте покажем и фото, и схему датировок. Устный пересказ здесь уже будет слабоват.

Он коротко кивнул и посмотрел в сторону гаража.

— На твоей машине.

Я даже не уточнял. Dual Ghia стояла в тени под навесом, чистая, тяжелая, низкая, с тем особым американским лоском, который на кубинском берегу смотрелся одновременно естественно и слегка нагло. Я сам сел за руль. Генерал устроился рядом, положив на колени тонкую папку и небольшой плоский кейс. По дороге он почти все время молчал, только один раз, когда мы выехали на прибрежную дорогу и справа пошла ослепительная полоска воды, сказал негромко:

— Понимаешь, Костя, морской удар у Вознесения пережить легче, чем такую бумагу из архива. Там люди рисковали лицом к лицу с врагом. Здесь свой сдавал своих, аккуратно, с расчетом, и потом спокойно жил дальше.

— Понимаю, — ответил я. — Морская война хотя бы честнее.

— Честнее, — согласился он. — Оттого я и хочу увидеть рожу Романа Сергеевича, когда он прочтет о датском следе.

Пляжный домик Красовникова стоял почти у самой полосы песка, под низкими деревьями, пригнутыми ветром со стороны залива. Дом был хороший, без вычурности, со светлыми ставнями, с широкой верандой и длинным навесом, под которым можно было сидеть в полдень, слушая прибой и не обгорая на кубинском солнце. Роман Сергеевич встретил нас сам. На нем были легкие светлые брюки, рубашка с расстегнутым воротом, однако по глазам я сразу понял: он уже готов к новостям. Он ждал не нас конкретно к этой минуте, а продолжения всей истории. Лидия Сергеевна стояла у двери за его плечом, сдержанно поздоровалась и тут же, уловив наш общий тон, без лишних слов предложила кофе и ушла в дом. В этом было и воспитание, и ум, и привычка не входить туда, куда мужчины сами пока не зовут.

— Судя по вашим физиономиям, — сказал Красовников, ведя нас под навес к столу у самой кромки песка, — вы приехали не просто так. Что нашли?

— Нашли много, — ответил Измайлов. — И хорошего там мало.

Под навесом было прохладнее, чем у меня в саду. Ветер шел с воды ровным, соленым потоком, деревянные стойки тихо поскрипывали, на песке под настилом лежали тени от плетеных кресел. Я поставил кейс под стол. Генерал раскрыл папку, которую не выпускал из рук. Сначала показал схему MI5, затем объяснили путь секретного досье, затем снимки с Холлоуэем, затем карточку датского контакта. Красовников сперва слушал молча, только время от времени сжимал пальцы на подлокотнике. Когда на воздухе всплыли строки про Данию, и передачу материала куратору MI6, лицо у него в одно мгновение стало старше лет на десять.

— Дай ближе рассмотрю, — сказал он.

Я дал ему лупу. Он наклонился вперед, почти не мигая, прочел один раз, второй, потом поднял глаза на меня.

— Значит, все-таки Копенгаген, — произнес он тихо. — Черт бы его побрал, я ведь думал об этом, но боялся поверить. Очень удобная площадка. Не Лондон, не Вена, не Берлин. Полупериферия для больших игр, зато с приличным диппроходняком и хорошим британским присутствием.

— У тебя была такая догадка раньше? — спросил Измайлов.

— Не догадка. Ощущение, — ответил Красовников. — Когда проваливались люди на европейском направлении, часть стран, где могли быть контакты выглядела слишком чисто. Дания часто проходила сбоку, в тени. И это меня настораживало.

Я раскрыл следующий блок, с британской архивной пометкой о более поздней привязке эпизода к лондонской оценке источника. Именно ее я считал самой неприятной частью пакета. Красовников прочел и медленно провел ладонью по подбородку.

— Вот. А вот это уже почти гвоздь, — сказал он. — Если MI5 позже смогла связать датскую встречу с оценкой лондонского источника, значит, к тому моменту у них была более-менее полная картина. Не версия, не оперативная чуйка, не разговор на кухне, а картина. Они знали, кто работал, что сдавал, и как именно он это делал.

— Мы думаем так же, — сказал Измайлов. — И оттого главная наша добыча уже явно лежит в MI6.

Красовников кивнул, глядя на воду за моей спиной.

— Да. У внутренних следы, у внешников кости и мясо. Плохо другое. Если он в датском эпизоде передал двух нелегалов под австрийской и нидерландской легендой, значит, ему открывали очень важные куски работы центрального аппарата. А это не уровень рядового осведомленного карьериста. Это человек, которому доверяли доступ к чужим судьбам.

Ветер с моря ударил под навес сильнее, загремели подвешенные к балке бамбуковые трубки.

— Мы еще подняли последствия, — сказал я. — Пока в грубом виде. Британская бумага говорит, что полученные сведения позволили им быстро сузить поиск и подготовить последующие мероприятия. Никакой патетики, только деловой язык. Однако смысл там самый прозрачный.

— Это их стиль, — сказал Красовников. — Чем грязнее работа, тем суше бумага. Чтобы совесть не мешала архиву.

— Роман Сергеевич, — спросил Измайлов, — можешь навскидку назвать, кого именно из наших могли привлекать к обеспечению нелегальных операций в Европе и кто из них был в Дании?

Он не ответил сразу. Несколько секунд только смотрел на страницу из нашей папки, где застыл фрагмент машинописного листа, потом медленно выдохнул.

— Навскидку не стану. Ошибка здесь опаснее задержки. Однако круг уже сужается. Если это Копенгаген, если линия прошла через внешний контакт MI6, если источник был из наших и имел доступ к двум нелегалам, значит, придется смотреть людей на стыке ПГУ, резидентуры и тех, кто временно тянул особые поручения через аппарат. Такие места любят создавать иллюзию безликости, а на деле там всегда есть конкретные фамилии.

— То есть теперь можно работать? — спросил я.

— Теперь уже нужно, — ответил он. — И осторожнее прежнего. После такого пакета любое резкое движение может в Москве вспугнуть не только тень прошлого, но и тех, кто эту тень до сих пор считает полезной.

Измайлов откинулся на спинку кресла и посмотрел на линию прибоя.

— Мне с утра не давала покоя одна мысль.

Красовников невесело усмехнулся.

— Так всегда и бывает. Геройство и гниль растут в одной державе параллельно. Одна часть системы держит вес, другая потихоньку продает его по частям на сторону.

Я переключил на техническую схему архива. Показал путь папки, комнату работы с грифованными документами, микрофильмы, вероятное место временного хранения, дверь с магнитным датчиком, подпись архивиста, которую «Друг» читал пока как Уэйнрайт или Уэнрайт. Красовников, к моему удивлению, оживился именно на этой части.

— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо. Видишь, Филипп, это уже не просто бумага. Это тропка. А она всегда ценнее одной сенсационной строчки. По ней ведь потом входишь снова.

— Мы и собираемся, — сказал я. — Уже просчитываем подходы к MI6.

Роман Сергеевич резко поднял голову.

— Не спешите. Вернее, спешите правильно. MI6 — это уже не архивные клерки из внутренней службы. Там старые бумаги могут лежать рядом с живыми людьми, у которых до сих пор есть инстинкт прикрыть свои старые дела. Если полезете туда слишком шумно, вам либо закроют проход, либо подсунут дезу.

— Шумно никто туда и не собирался, — ответил я. — У нас есть методы.

Он впервые за весь разговор улыбнулся по-настоящему, хоть и коротко.

— Вот за это ты мне и нравишься, Костя.

Из дома вышла Лидия Сергеевна с подносом. Поставила перед нами маленькие чашки, тарелку с нарезанным лаймом и тонкие печенья, задержала взгляд на лице мужа и тихо спросила:

— Надолго у вас это еще?

— Не слишком, — ответил он.

Она лишь кивнула и, прежде чем уйти обратно, сказала спокойно:

— Тогда хотя бы выпейте кофе горячим. Все ваши большие тайны пусть немного подождут.

После ее ухода мы молчали с полминуты. В таких паузах я всегда чувствовал, насколько утомительно для близких жить рядом с людьми, которые носят в себе половину мира, а рассказать могут лишь погоду, цены на манго и отговорку про тяжелый рабочий день.

— Женщины у нас умнее, чем хотелось бы для нашего удобства, — произнес Измайлов.

— Это да, — ответил Красовников.

Я вынул на стол финальную сводку, которую собирался отдать ему в усеченном виде: датская встреча, связь с более поздней оценкой лондонского источника, рабочий вывод о высокой вероятности причастности «Овации» к сдаче двух нелегалов, а также наш общий тезис, что главная папка лежит в MI6. Он прочел молча, потом аккуратно сложил листы обратно в папку.

— Это я возьму, — сказал он. — Без копий. У себя переварю, свяжу с тем, что подниму в Москве, и потом дам вам ответ по обратному канал. Только одно скажу уже сейчас. Если этот эпизод настоящий, а он очень похож на настоящий, то «Овация» работал не не от случая к случаю. Он работал системно. Значит, датская встреча лишь один из зафиксированных его сливов.

— И сколько их могло быть всего? — спросил я.

— Столько, сколько хватило, чтобы англичане держали его годами, — ответил он. — А такие активы за одни красивые глаза не берегут.

Измайлов встал, прошелся под навесом до самого края настила, где уже начинался песок, и остановился, глядя на воду. Я знал этот его силуэт со спины: значит, решение внутри почти принято.

— Ладно, — сказал он, не оборачиваясь. — Делаем так. Роман Сергеевич, ты роешь в Москве, но без шума, пыли и судорог. Я и Костя держим под прицелом британские архивы. Если еще всплывет хоть один мостик к датской поляне, сразу сводим. И еще. Ни одного лишнего разговора по телефону, ни одного намека людям, которым незачем знать, что мы близко подошли к кроту.

— Согласен, — сказал Красовников. — И добавлю свое. Когда полезете в MI6, ищите не только кодовое имя. Ищите оценочные бумаги, обзоры надежности, рекомендации кураторов и результативность по годам. Там будет его настоящий портрет.

— Уже ищем именно это, — ответил я.

Мы просидели под навесом еще минут двадцать, перебирая фамильные группы, возможные линии датского контакта, старые маршруты лондонских и копенгагенских резидентур, привычки MI6 работать в тихих столицах через полупериферийные площадки.

Ветер усилился. Прибой подошел ближе, песок у самого настила потемнел от влаги.

Когда мы наконец поднялись, Лидия Сергеевна уже стояла у двери. По лицу мужа она поняла, что разговор был хуже, чем ей хотелось, однако вопросов опять не задала. Красовников проводил нас до машины. Перед тем, как я сел за руль, он наклонился к открытой дверце и сказал:

— Костя, одно только имей в виду. Когда дойдешь до полного дела «Овации», тебе может стать неприятно не от фамилии, а от масштаба. Иногда самое скверное в предателе не имя, а длина его следа.

— Я уже это чувствую, — ответил я.

Дорога назад шла вдоль темнеющей воды. Генерал молчал почти до самого дома. Лишь когда впереди показались огни моей касы, сказал тихо, в стекло, будто самому себе:

— Знаешь, почему я хотел показать Роману все лично, а не гнать шифровку?

— Почему?

— Потому что такие вещи надо иногда видеть на живом лице другого человека. Бумага врет меньше, когда рядом сидит тот, кто понимает цену каждой строки.

Я ничего не ответил. Под колесами мягко шуршал гравий, потом пошла плитка двора, из дома лился теплый свет, за москитной дверью двигались тени Инны и Жанны Михайловны. Дом снова ждал нас. Только теперь, после пляжного навеса, я еще яснее понимал: «Овация» уже перестала быть просто кличкой из британской папки. Она становилась длинной трещиной, уходящей внутрь нашей страны. И мы только начали заглядывать в ее глубину.

Через неделю после разговора у Красовникова наши касы опять зажили по-внешнему спокойно, с той обманчивой размеренностью, которая в нашей жизни обычно служила лишь короткой передышкой между двумя пакетами новостей. Вечером с залива тянуло ровной соленой свежестью, на кухне Инна спорила с Жанной Михайловной о том, сколько перца класть в рыбу, на террасе дрожал свет лампы под матовым колпаком, а в саду лениво шуршали листья манго. Я сидел у края стола с чашкой кофе и слушал, как где-то в глубине дома генерал негромко разговаривает с женой. Слова до меня не долетали, только тон. Обычный домашний тон людей, которые прожили рядом слишком много лет и научились не задавать вопросов там, где вопросы приносят только лишнюю тяжесть.

Измайлов вышел на террасу уже в светлой рубашке без кителя, потянулся за кофейником и успел налить себе полчашки, когда его нейроинтерфейс коротко кольнул виски. Импульс шел с того самого урезанного коммуникатора, который он неделю назад отдал Красовникову в аэропорту, провожая их с Лидией Сергеевной в Союз. Я тогда видел эту сцену краем глаза. Роман Сергеевич взял подарок с той сдержанной жадностью умного человека, который сразу понял цену вещи и не стал задавать лишних вопросов. Сейчас в пакете шла только краткая служебная отметка: канал жив, проверка пройдена, связь устойчива.

— Он уже на связи, — сказал я тихо.

Измайлов сразу понял, о ком речь.

— Роман?

— Да. «Помощник» подтвердил, что канал поднят штатно. Похоже, он освоился быстрее, чем я ожидал.

Генерал усмехнулся краем рта.

— Не обижайся, Костя, однако Красовников в таких игрушках тоже понимает толк. Человек, который всю жизнь сталкивается с аппаратурой связи, моментально ценит надежный канал.

С кухни вышла Инна с блюдом, поставила его на стол и посмотрела сперва на меня, потом на генерала.

— У вас опять глаза служебные, — сказала она. — Только не говорите, что прямо сейчас вы снова собирается испортить вечер.

— Пока нет, — ответил Измайлов, уже обычным домашним голосом. — Пока только работа напоминает, что она существует.

— Работа у вас существует круглосуточно, — заметила Жанна Михайловна, появляясь за спиной Инны. — Садитесь ужинать, пока вам не пришло в голову спасать еще одну империю.

Мы сели. Ужин шел почти мирно, только я уже чувствовал, что так долго не продолжится. Я оказался прав. Минут через двадцать, когда женщины ушли в дом за чаем, от «Помощника» пришел уже полноценный пакет. Без вводных красивостей. На входе горела жесткая пометка: ARGENTINE AIR FORCE, CRITICAL MUNITIONS FAILURE RISK (ввс аргентины, критический риск отказа боеприпасов).

— Вот и все, — тихо сказал генерал. — Пошли в кабинет.

В сером свете всплыли силуэты аргентинских самолетов, таблицы по боекомплекту, типы подвесок, схемы взрывателей, фотографии складских стеллажей и краткие сведения о партиях бомб американского происхождения, пролежавших десятилетия в сухих, но далеко не идеальных условиях.

— Начинай с главного, — сказал Измайлов. — Без лишнего кружева.

— Главное у нас такое, — ответил я. — Аргентинцы собираются бить британские корабли тем, что у них есть под рукой. А под рукой у них старые американские бомбы, часть из которых провела на складах больше тридцати лет. По оценке «Друга», штатно отработает максимум пятая часть. Остальное или не взорвется вовсе, или сработает с задержкой в самых неподходящих условиях.

Измайлов сел, сцепил пальцы и долго смотрел на первую таблицу.

— То есть люди полетят бомбить британский флот, рискуя жизнью, попадают по цели, а железка делает вид, что войны нет.

— Примерно так, — сказал я.

На голограмме мигнул зеленый индикатор, и «Друг» заговорил своим сухим, ровным голосом, от которого плохие новости всегда звучали еще убедительнее.

— Анализ складских остатков и эксплуатационных записей аргентинских ВВС показывает высокую вероятность отказов штатных взрывателей. Основные факторы: срок хранения, деградация части элементов, отклонение условий применения от расчетных, а также крайне малые высоты боевого захода. При сохранении существующей схемы применения ожидаемая доля штатного срабатывания от пятнадцати до двадцати процентов.

— Малые высоты, — повторил генерал. — Это уже следствие британской ПВО?

— Да, — ответил я. — Они вынуждены будут выходить на цель низко, почти облизывая воду, иначе британские «Си Харриеры» и корабельные средства их срежут раньше. На такой высоте бомбе банально не хватает времени пройти полный цикл подготовки взрывателя и набрать необходимую кинетическую энергию для пробития палубы или борта.

«Помощник» подключился мягче, с тем служебным спокойствием, которое у него появлялось всякий раз, когда решение проблемы просилось в инженерную область.

— Предлагаю комплексную доработку. Полная замена взрывателей. Дополнительно установка внешнего планирующего модуля, который может быть смонтирован любым авиатехником прямо перед вылетом. Часть изделий возможно оснастить приемником радиолокационного излучения для автономного выхода на военные корабли противника.

Измайлов поднял на меня взгляд.

— Другими словами, ты хочешь из ржавого американского металлолома сделать оружие нового поколения.

— Не я, — ответил я. — Наши железные умники. Я пока только читаю их предложение вслух.

— Оно мне нравится, — сказал генерал. — Ненавижу бессмысленную храбрость. Если аргентинцы уже научились долетать до цели, им осталось дать шанс, чтобы попадание перестало быть полурасстрельнной лотереей.

Я перелистнул на техническую часть. Там шли изображения бомбовых корпусов, сечения головной части, таблицы по центровке и схемы подвески. «Друг» уже сделал предварительный расчет: при установке облегченного складного крыла, простого инерциального блока и радиокоррекции часть бомб можно было бы сбрасывать с более безопасной дистанции и высоты, вне зоны флотской ПВО. Для отдельной партии тяжелых боеприпасов предлагался еще один вариант: вместо обычного удара по площади дать им примитивный, но действенный пассивный поиск на излучение корабельных РЛС.

— Рискованно, — сказал я. — Слишком много нового для людей, которые и без того летают на пределе.

— А лететь со старой дрянью под брюхом еще рискованнее, — ответил Измайлов. — У них хотя бы пилоты хорошие?

— Есть очень сильные экипажи, — сказал я. — На пределе дерзости и мастерства. Но хорошего пилота особенно жалко терять из-за старого взрывателя.

Генерал медленно кивнул. Я знал этот его жест. Значит, мысль уже зацепилась под его черепной коробкой.

За дверью опять послышались шаги. На этот раз Жанна Михайловна не стучала. Она остановилась и сказала через дверь спокойно, без подозрения, без нажима:

— Вам чай сюда принести или вы сами выйдете?

Измайлов поднялся и открыл дверь ровно настолько, чтобы выйти в проем плечом.

— Сюда, Жанна. И мы еще посидим немного.

— Я и не сомневалась, — ответила она. — Только не забудьте, что ночь имеет свойство кончаться.

Пока он принимал поднос, я успел погасить боевую схему до безобидного серого свечения. Инна мелькнула в коридоре, взглянула на меня одним коротким внимательным взглядом и ничего не спросила. Когда дверь закрылась снова, кабинет будто сел глубже в тишину.

— Вот за это я их и люблю, — сказал генерал, ставя чай на край стола. — Умные, терпеливые и не лезут туда, куда им не надо.

— Это дорого стоит, — ответил я.

— Да. Оттого и принимать решения нужно вдвое осторожнее.

«Друг» снова подал голос:

— Имеется дополнительное наблюдение. В реальной последовательности ударов аргентинские самолеты уже демонстрировали достаточную точность, чтобы поражать корабли. Главный ограничитель эффекта не навигация, а отказ боеприпасов после попадания.

— Вот это и бесит сильнее всего, — сказал Измайлов. — Попасть в английский эсминец и оставить ему шанс уползти только из-за склада времен корейской войны.

— Почти, — сказал я. — И англичане это быстро поймут. Они уже сейчас, наверное, верят в собственную удачу больше, чем в качество своей обороны.

— Тем лучше, — ответил генерал. — Самоуверенный противник охотнее подставляет себя.

Я вывел на экран следующий блок. Там шла разбивка по типам доработок. Вариант первый, самый быстрый, полная замена взрывателей на новый комплект с надежным взведением при малых высотах. Вариант второй, средний по сложности, добавление упрощенного планирующего модуля с малым размахом крыльев и хвостовым блоком стабилизации. Вариант третий, самый дерзкий, часть тяжелых бомб переделать под пассивный поиск радиолокационного излучения, дав им возможность захватывать именно крупные корабельные источники.

— Сколько времени на первый вариант? — спросил Измайлов.

— Быстро, если делать у нас и передавать уже как готовые изделия или комплект доработки, — ответил я. — Вопрос в логистике и в том, сколько им вообще успеем вложить в руки до следующей крупной волны вылетов.

— А второй?

— Сложнее. Нужны материалы, точная геометрия, настройка, несколько пробных сбросов. Однако выигрыш будет огромный. Самолету уже не придется прижиматься к воде от отчаяния.

Измайлов задумался и постучал пальцем по столу.

— Делить надо. Часть быстро, часть умно. Старые взрыватели меняем все и срочно. Параллельно запускаем доработанную партию. И еще. Надо выбирать не все подряд, а наиболее вменяемые корпуса. Не хочу, чтобы нам потом прилетел сюрприз из-за трещин в самом металле.

— Уже есть сортировка, — сказал я. — «Друг» предлагает прогнать каждую партию через быстрый контроль геометрии, массы, резьбы, состояния головной части и хвостового блока. Плохое железо в утиль. Среднее под простую схему. Лучшее под планирование и антирадарный вариант.

— Вот теперь пошла нормальная инженерия, — сказал генерал.

Я перелистнул еще одну страницу и увидел, что «Помощник» уже добавил поверх военной части свою любимую большую арифметику: сколько британских кораблей станет уязвимее, сколько вылетов аргентинцев можно будет перевести из самоубийственных в просто опасные, насколько вырастет эффект от каждого успешного захода, и как это изменит картину давления на британский флот у островов.

«Даже не начинай, — сказал Измайлов в сторону терминала, еще до того, как машина открыла рот. — Я и без тебя знаю, что война любит цифры.»

«Но цифры любят меня сильнее, — спокойно ответил „Помощник“. — При текущем качестве боеприпасов Аргентина тратит пилотов слишком расточительно.»

— Вот это верно, — сказал я. — У них дефицит не в железе. Дефицит в людях, способных довезти бомбу до корабля под британским огнем.

Мы замолчали на несколько секунд. Это была уже не та пауза, когда человек просто думает. Это была пауза выбора. В подобных местах разговоры кончаются, остается только внутренний вопрос, готовы ли мы брать на себя еще одну линию войны. Морскую уже взяли. Архивную тоже. Теперь нам подсовывали авиацию.

— Костя, — сказал Измайлов, — если это сделать, аргентинцы получат не чудо-оружие. Они получат шанс перестать сражаться голыми руками. Меня такой вариант устраивает.

— Меня тоже, — ответил я. — Но придется работать быстро и очень тихо.

— Значит, работаем быстро и тихо, как и раньше через Алемана.

Он сказал это буднично, почти устало, и именно в такой будничности у него рождались самые крупные решения.

Я сразу вывел на стол черновую схему. Зактрытая площадка для разборки и сортировки. Отдельный комплект по новым взрывателям. Небольшая, до ста штук, серия планирующих модулей, собираемых не на потоке, а индивидуально несколькими ремботами. Общее количество модулей будет зависеть от того, сколько бомб для этого будет отобрано. Канал передачи аргентинцам через уже существующие непрямые ходы. Для антирадарного варианта требовалась особая осторожность: если выдать слишком совершенное изделие сразу, англичане и американцы начнут искать источник технологии не там, где нужно. Значит, внешне доработка должна выглядеть грубой, инженерно правдоподобной, почти кустарной, однако внутри быть на голову выше того, что у имеется сейчас в мире.

— Вот здесь, — сказал я, показывая на схему хвостового блока, — нельзя переборщить с аккуратностью. Иначе это уже не военная импровизация бедной страны, а фабричный сюрприз из будущего.

— Согласен, — сказал Измайлов. — Делай вещь внутри умной, но с наружи простой. Пускай британцы думают, что аргентинцы просто удачно доработали старье под обстоятельства.

— И еще одно, — добавил я. — Надо выбрать пилотов, которым можно это доверить. Не широкую рассылку по авиачастям, а сначала нескольких самых надежных и дисциплинированных.

— Это уже к аргентинцам, — сказал генерал. — Мы дадим зубы. Кого ими кусать, они пусть решают сами.

За дверью часы пробили половину одиннадцатого. Дом давно успокоился. Из кухни уже не доносилось ни звона, ни шагов. Где-то за садом прошла машина, потом снова стало слышно только море. В такие часы служба ощущается особенно остро. Все нормальные люди уже доживают вечер. А ты сидишь при голографическом свете и решаешь, как превратить ржавые американские бомбы в аргентинскую головную боль для британского флота.

— Знаешь, что меня цепляет сильнее всего, — сказал я, глядя на схему. — Эти бомбы сами по себе уже почти музей. А если оживить их правильно, они могут переломить настроение целой кампании.

— История любит старые вещи, которым вовремя дали новую жизнь, — ответил Измайлов. — Людей это тоже касается.

Я не стал уточнять, о ком он говорит. О бомбах, о Красовникове, о себе, или о всей нашей стране. У генерала иногда одна фраза содержит сразу несколько смыслов.

«Друг» вывел в крайний сектор экрана последнюю рекомендацию:

— Для первой волны предлагаю ориентироваться на замену взрывателей и доработку ограниченной партии под планирование. Противорадиолокационный вариант ввести позднее, после сбора обратной связи. Риск раскрытия необычных характеристик на первом же ударе нежелателен.

— Вот это мудро, — сказал я. — Значит, делаем этапами.

— Именно, — ответил генерал. — Сначала вернуть бомбе привычку взрываться. Потом научить ее летать, а после этого думать.

Я засмеялся коротко, без особой веселости.

— Формулировка циничная, но хорошая.

— Работа у нас циничная, — спокойно сказал он. — Главное, чтобы результат был полезный.

Мы просидели еще почти час, доводя первую записку до рабочего вида. Я делил партии по типам корпусов. «Друг» правил инженерные допуски. «Помощник» уже строил карту возможного эффекта по британским кораблям. Измайлов убирал из текста все, что могло выглядеть слишком футуристично или слишком умно для бедной аргентинской импровизации. Из этой правки получалась самая настоящая правда войны: если хочешь помочь союзнику, не давай ему чудо, дай ему правдоподобный инструмент.

Когда мы наконец отодвинулись от стола, я почувствовал тупую усталость в затылке. Генерал заметил это сразу.

— Все, — сказал он. — На сегодня хватит. Иначе начнем улучшать уже пригодное.

— Согласен.

Я погасил голограмму. Кабинет сразу стал теснее и человечнее. Просто стол, лампа, папки, полка с медицинскими книжками, две чашки и легкий запах перегретой электроники. За дверью был дом. Нормальный дом с женщинами, которые спят, не зная, что в соседней комнате их мужчины только что приняли еще одну маленькую войну на свое попечение.

У двери Измайлов задержался, как делал это всегда после тяжелых решений.

— Костя, — сказал он негромко, — чем дальше, тем яснее вижу одну вещь. Британия сейчас держится не только на кораблях, самолетах и политике. Она держится на ощущении, что технология, порядок и удача у нее по умолчанию лучше, чем у других. Если это ощущение начать системно ломать, воевать им станет куда тяжелее.

— Значит, будем ломать, — ответил я.

Он кивнул и ушел к себе. Я еще минуту стоял в темном кабинете, слушая море и далекое шуршание листьев.

Наступившее утро началось обманчиво мирно. Море за домами дышало ровно, в саду шуршали листья, Инна с Жанной Михайловной уже спорили на кухне о том, стоит ли сегодня ехать за хорошей рыбой сразу на рынок или подождать до вечера, а я, сидя на террасе с чашкой кофе, ловил себя на редком ощущении краткой передышки. Ночная работа с аргентинскими бомбами еще не полностью выветрилась из головы, однако уже не жгла виски. Измайлов зашел к нам позже обычного, уже выбритый до синевы, в светлой рубашке, с газетой под мышкой и тем выражением лица, при котором посторонний человек увидел бы просто уставшего мужчину, а я видел привычную утреннюю сборку мыслей. Он сел напротив, взял чашку и только успел сделать первый глоток, когда мой нейроинтерфейс вспыхнул коротким сигналом высшего приоритета. На метке стояло имя «Друга», и уже по одному этому было ясно: пришло нечто срочное.

Я поставил чашку на стол и молча встретился взглядом с генералом. Он понял все без слов.

— Опять британцы? — спросил он, даже не пытаясь скрыть раздражение.

— Похоже. И срочность у пакета неприятная.

Из дома вышла Инна, неся тарелку с нарезанными фруктами, и мгновенно уловила перемену. Она ничего не спросила. Только поставила тарелку на стол, задержала на мне взгляд, затем на генерале, и спокойно вернулась в дом. За ней мелькнула Жанна Михайловна. Обе давно научились различать обычную рабочую хмурость и ту, после которой мужчин лучше не задерживать пустыми разговорами. Мы с Измайловым поднялись и ушли в сад под навес.

Как не отнекивался Филипп Иванович, пришлось ему снова подключать нейроинтерфейс.

Первой пошла подборка фрагментов радиоперехвата британского флота, потом таблица по каналам связи, затем несколько коротких служебных справок, где повторялись слова Exocet, seeker countermeasures (меры противодействия головке самонаведения) и French data transfer (передача французских данных). Я почувствовал неприятный холод в груди еще до того, как «Друг» заговорил.

— По результатам анализа радиоперехвата британского флота установлено: англичане успели получить от французской стороны критически важные сведения о работе систем наведения Exocet до политического скандала между Лондоном и Парижем. На основании этих данных британцы уже корректируют порядок радиолокационного противодействия. Вероятность успешного прорыва аргентинских ракет без дополнительной поддержки ощутимо снижается.

Измайлов медленно сел, положил ладони на подлокотники и несколько секунд не говорил ничего. Потом спросил очень тихо:

— Насколько снижается?

— Зависит от дистанции, курса, насыщенности помех и от того, успеют ли англичане развернуть нужный режим вовремя, — ответил я, быстро пробегая глазами цифры. — Однако главное ясно уже сейчас. Британия больше не встречает «Экзосеты» вслепую. Французы успели сдать им достаточно, чтобы флот начал ставить РЭБ осмысленно.

— Великолепно, — буркнул генерал. — Союзники у всех красивые, пока не пахнет большим скандалом. А когда запахло, они успели передать друг другу самые полезные секреты.

На голограмме вспыхнула новая схема. Там шли два силуэта: противокорабельная ракета и небольшой беспилотный аппарат, летящий впереди нее. Между ними тянулась тонкая зона уверенного захвата. «Друг» вывел расчет по скорости, высоте, излучению и дистанции развода. Я сразу понял замысел, еще до того, как он озвучил егодля нас через нейроинтефейс.

«Предлагаю вводить перед каждой ПКР отдельный аппарат сопровождения, рабочее обозначение „Поводырь“. Его задача — первым входить в зону, надежно захватывать головку самонаведения ракеты и затем уводить ее по устойчивой траектории к цели. Аппарат должен иметь сопоставимую скорость, малую заметность и управление от ИИ в реальном времени.»

Измайлов поднял голову.

— Подожди. Ты хочешь сказать, что ракета пойдет не по самостоятельному поиску в чистом виде, а за своим маленьким вожаком?

— Именно, — сказал я. — Если британцы уже знают, чем бить по ее голове, надо дать ей перед глазами более уверенного лидера. Ее ГСН ухватится за него и уже через него дотянется до корабля.

— Безумная мысль, — сказал генерал. — Оттого и полезная. Продолжай.

Я перевел схему в развернутый вид. «Поводырь» должен был стартовать чуть раньше ракеты или одновременно, идти впереди на безопасной дистанции и давать для ГСН такую сигнатуру, которую она примет за правильный ориентир. В нужный момент аппарат, управляемый «Другом», корректировал бы курс с учетом маневра корабля, помех и ложных отражений. По сути, это был не просто беспилотник, а быстрый ведущий в самой опасной части подлета.

— Проблема только одна, — сказал я. — Скорость. Экзосет идет быстро. Значит, «Поводырь» тоже должен лететь почти в том же режиме, держаться впереди, не срываться и не становиться слишком заметным для британской РЭБ.

— А у нас есть из чего его сделать? — спросил Измайлов.

— Есть варианты. Компактный корпус, малый двигатель, упрощенный автопилот под прямое ведение «Другом», отражающий модуль с нужной сигнатурой, плюс канал, по которому «Поводырь» пойдет уверенно, несмотря на британскую шумовую кашу.

«Помощник» включился с легким оттенком удовлетворения, который у него появлялся всякий раз, когда решение обещало быть элегантным.

«Дополнение. „Поводырь“ можно строить предельно бедно внешне, без избыточной технологичности. Важен не ресурс, а восемь-десять минут жизни в боевом режиме. Главная ценность аппарата — обеспечить ракете устойчивое поведение в финальной фазе. Потеря каждого носителя допустима, если растет вероятность поражения корабля.»

«Вот за это ты мне нравишься меньше всего, — сказал Измайлов. — Ты говоришь о гибели изделий с цинизмом коновала.»

«При текущем положении вещей холодный расчет полезнее красивых слов, — ответил „Помощник“.»

Я не стал вмешиваться. Генерал и машина уже давно научились ругаться в одной интонации. Вместо этого я открыл подборку по британскому флотскому радиообмену. Несколько голосов, несколько коротких команд, пара упоминаний о французских сигнатурах, измененные режимы постановки помех, новая очередность включения РЛС. Все это складывалось в неприятную картину: британцы не просто нервничали, они учились. Причем быстро.

— Видишь, — сказал я, показывая на строчку из флотского служебного обмена. — Они уже обсуждают не ракету вообще, а конкретное поведение ее головы. Значит, французский пакет дошел, был понят, и его пустили в работу.

— Французы потом будут оправдываться хоть до посинения, — сказал генерал. — Толку с того мало. Нам надо отвечать не политикой, а инженерией.

За зарослями послышались легкие шаги. Инна тихо постучала по дереву и, не подходя близко, спросила:

— Вам чай принести?

— Принеси, пожалуйста, — ответил я.

Она ушла, не задав ни одного лишнего вопроса. Генерал проводил ее взглядом и тихо сказал:

— Вот за это я и ценю их.

— В семейном кругу мы с вами сидим нечасто, — ответил я.

— Тем нужнее напоминание.

Я вернул внимание к схеме. «Друг» уже разложил три варианта применения. Первый: один «Поводырь» на одну ПКР. Самый надежный и самый дорогой по расходу аппаратов. Второй: один аппарат на пару ракет, если пуск идет залпом и корабль не успевает резко изменить положение. Третий: ложный ведущий плюс основной, позволяющий перегрузить британскую РЭБ сразу двумя дорожками, одна из которых уходит в сторону, а другая ведет ракету точно к корпусу.

— Сколько им нужно времени на это? — спросил Измайлов.

— На первый грубый вариант мало, — сказал я. — Корпус простой. Двигатель малый. Мозги в нем минимальные. ИИ у «Друга». Аппарат по сути живет одну атаку. Взлетел, поймал, довел, умер.

— Красиво, — буркнул генерал. — Даже слишком.

— Это еще не все, — сказал я. — Смотрите сюда.

Я вывел следующий блок. Там шла схема британской корабельной группы с наложением возможных секторов помех. Если «Поводырь» шел чуть в стороне от прямой линии и в финале давал мягкое смещение, ракета входила в корабль не в ту точку, которую ожидал противник. Для эсминца или фрегата это могло означать попадание не в пустой участок, а в надстройку, пусковые, топливную часть или антенное хозяйство.

Измайлов поднялся, прошелся вокруг навеса, вернулся и снова сел.

— Значит, задача двойная. Первая — провести ракету сквозь новую британскую защиту. Вторая — довести ее не просто до корабля, а до места, где больнее.

— Именно, — сказал я. — Причем «Друг» сможет управлять аппаратом до самого конца. Если британский корабль начнет дергаться, ставить дым, менять курс, включать новые режимы, наш маленький ведущий подправит ракету лучше любого имеющегося алгоритма.

«Друг» вмешался сухо, без тени гордости:

«Уточнение. Головка самонаведения Exocet (экзосет) способна устойчиво удерживать цель при наличии приоритетного сигнала в рабочем секторе. При правильной организации ведущего аппарата вероятность срыва захвата заметно падает. Главное условие — выдержать кинематику сближения и не дать аппарату потерять устойчивость до входа в корабельную зону.»

— А если британцы собьют самого «Поводыря»? — спросил генерал.

— Тогда ракета останется с британской помехой один на один, — ответил я. — Значит, нужно сделать аппарат малозаметным и достаточно быстрым. Еще лучше дать ему крохотный профиль, очень короткую жизнь и режим, при котором на радаре его трудно отличить от самой ракеты или от мусора на гребне волны.

Чай принесли через несколько минут. На этот раз пришла Жанна Михайловна. Она поставила поднос, не глядя на стол.

— У вас у обоих такие лица, что приличные женщины сразу уходят обратно.— сказала она.

— Жанна, ты беспощадна, — сказал Измайлов.

— Зато точна, — ответила она. — И постарайтесь до полуночи не начинать новую мировую войну.

Когда она ушла, генерал тихо рассмеялся.

— Видишь, Костя, мы с тобой, возможно, сейчас действительно меняем половину войны, а снаружи это звучит просто как дурь двух мужиков при чайнике.

— Иногда именно это и спасает, — сказал я.

Мы снова углубились в расчеты. Я вывел черновую конструкцию аппарата. Небольшой сигарообразный корпус. Малые складывающиеся плоскости. Компактный двигатель. Блок излучающей начинки, которую ГСН ракеты захватит уверенно. Простая инерциальная основа с постоянной коррекцией от «Друга». Все внешне грубое, почти кустарное, лишь бы аргентинцы могли принять это за плод собственной отчаянной инженерии, а не за подарок из чужого завтра.

— Внешний вид у него должен быть бедный, — сказал Измайлов. — Никакого блеска, никакой заводской красоты. Чем уродливее, тем правдоподобнее.

— Согласен. Иначе англичане начнут задавать ненужные вопросы.

— И французы тоже, — добавил генерал. — А нам сейчас лишнее внимание ни к чему.

«Помощник» прислал новую таблицу.

«При условии успешной реализации первой партии вероятность эффективного применения Exocet (экзосет) возрастет кратно. Дополнительный эффект даст психологическое давление. Британские корабли быстро поймут, что простого рецепта против аргентинской ракеты у них больше нет.»

— Вот это уже мне нравится, — сказал Измайлов. — Не только железо, еще и удар по уверенности.

— Британцы сейчас вообще держатся на убеждении, что у них порядок, технология и удача по праву рождения, — сказал я. — Если начать ломать именно это чувство, дальше у них треснет больше, чем одна палуба.

Генерал посмотрел на меня и медленно кивнул.

— Верно. Война на море часто решается не только тоннажем.

Всю неделю после истории с аргентинскими бомбами и «Поводырем», я с утра и до самого вечера я торчал в центре радиоперехвата, разбирая многочисленные сводки по американскому направлению. Затем возвращался домой с тяжелой головой и редким ощущением, что сегодня, может быть, обойдется без нового обвала событий. К вечеру жара обычно спадала. С залива тянуло влажной прохладой, в саду зашуршали листья манго, на террасе загоралась лампа под матовым колпаком, а из кухни как правило доносились голоса Инны и Жанны Михайловны. Они спорили о рыбе, о перце, о том, у кого из нас двоих хуже аппетит после службы. Сейчас я сидел в кресле с чашкой кофе и почти заставил себя расслабиться, когда по внутренней связи пришел короткий толчок от «Друга». Сигнал был не панический, не красный, однако приоритет стоял высокий. Для меня этого хватило.

— Филипп Иванович, — позвал я его через нейроинтерфейс. — У нас Лондон.

Генерал пришел на террасу быстро, даже слишком быстро для человека, который минуту назад беседовал с женой о совершенно мирных вещах. Инна, державшая в руках тарелку с нарезанными фруктами, задержалась на пороге. Жанна Михайловна тоже показалась за ее плечом. Обе промолчали. Им давно хватало полутона в голосе и одного движения головы, чтобы понять — дальше начинается та часть нашей жизни, куда им вход запрещен.

— Что на этот раз? — спросил генерал.

— «Друг» пометил пакет высшим служебным приоритетом. Похоже, наконец добрался до MI6.

Измайлов тихо выдохнул.

— Тогда в кабинет…

Я привычно опустил жалюзи, запер дверь, провел еще несколько обязательных действий, и только после этого развернул голограмму над столом. На первом экране стояла строка: MI6 ARCHIVAL PENETRATION REPORT (отчет о внедрении в архив ми-6). Ниже шли несколько временных отметок, имена сотрудников, фрагменты служебных маршрутов по Лондону и короткая приписка: MULTI-ROUTE ACCESS CONFIRMED (доступ несколькими маршрутами подтвержден).

— Наконец, — сказал Измайлов, усаживаясь напротив. — Начинай с самого начала. Хочу видеть все. В таких делах подробности важны.

— Согласен, — ответил я.

На голограмме вспыхнула карта Лондона. «Друг» вывел ее поэтапно. Сначала здание MI5, уже знакомое по прежним заходам «Мух». Потом несколько районов, куда в течение последних дней регулярно уходили два сотрудника архива, упоминавшиеся в предыдущих сводках. Один ездил на темно-синем Rover SD1, второй пользовался более скромной служебной машиной и несколько раз менял дорогу почти на одном и том же отрезке. Между точками протянулись тонкие цветные нити. Красная шла от MI5 к нейтральному служебному дому, голубая вела к неприметному корпусу в квартале, где вокруг стояли скучные правительственные здания, а зеленая уходила совсем в сторону, через переулки, мимо внутреннего двора, к фасаду, который с улицы выглядел почти безлико.

— Вот этот? — спросил генерал, наклоняясь вперед.

— Да. Сам архив MI6 напрямую не был помечен ни в одной британской бумаге, — ответил я. — Его пришлось вычислять по поведению людей и повторяемости их маршрутов. «Мухи» сидели на рукавах, под воротниками, в папках, даже на корзине для служебной почты. Путь к архиву выявлялся не сразу, а кусками.

На значке «Друга» вспыхнул зеленый огонек, и кабинет наполнил его ровный, сухой голос.

«Подтверждаю. Для выхода на архивную секцию MI6 использовались три независимых наблюдателя. Первый — отслеживал сотрудников, связанных с перемещением старых дел по европейским операциям. Второй — анализ доставки закрытых папок через внутренний автотранспорт. Третий — проникновение в служебные помещения через хозяйственные и вентиляционные трассы. Совпадение трех линий дало идентификацию объекта с высокой вероятностью.»

— Показывай сотрудников, — сказал Измайлов. — Хочу понять, на ком все держится.

Я вывел фотофрагменты. Лица были неидеальные, снятые на лету, с неудобных ракурсов, иногда через стекло, иногда из-под края пиджака. Один мужчина — длинный, худой, с вечно опущенными плечами и выражением человека, который в жизни редко улыбается без необходимости. Второй коренастый, аккуратный, с привычкой придерживать правую полу пиджака, когда идет быстро. Третья фигура мелькала реже: женщина средних лет, архивного вида, с плоской сумкой и карточкой допуска, которую она носила ближе к груди, чем ее коллеги.

— Они не кураторы, — сказал я. — Это именно рядовые сотрудники архива, можно сказать курьеры. Люди, через которых проходит бумаги, микрофильмы, описи, карты доступа и временные журналы. Если хочешь понять, где лежит старый скелет, смотри не только на охрану, смотри на тех, кто каждое утро приносит свои кости в хранилище.

Генерал усмехнулся без веселья.

— Красиво сказано. И гадко, в хорошем смысле. Дальше.

Следующий блок оказался самым интересным. «Мухи» смогли прониунуть в служебные помещения тремя путями. Первая группа попала внутрь на документах и одежде сотрудников. Вторая зашла через хозяйственную часть, воспользовавшись вечерней доставкой бумаги и расходников. Третья прошла по технической магистрали, где шли кабели, вентиляция и узкие обходные ниши между стенами и шкафами. Четвертая была на стреме. Я уже собирался мысленно выругаться на слово, которое в другом контексте могло бы выскочить само, и вовремя перестроил фразу.

— «Друг» вывел их по тесному техническому проходу, — сказал я. — Там внутри все старое, многократно перекладывалось после переделок здания. Для человека маршрут неудобный, для «Мух» в самый раз.

— То есть они вошли не одним способом, — сказал Измайлов. — И если бы один сгорел, второй или третий все равно дошел бы до цели.

— Именно. В этом и был смысл. MI6 не прощает прямолинейности.

«Помощник» мягко вмешался, с едва заметной ноткой самодовольства:

«Также применялось дробление группы по задачам. Одни дроны несли только навигацию и карту внутренних перемещений. Другие работали на фиксацию режимов охраны. Третьи заходили уже после оценки риска, без избыточной суеты.»

— Ты хочешь сказать, — спросил генерал, — что даже мухи у вас теперь живут по штатному расписанию?

«По расписанию жить полезнее, чем гибнуть с фантазией, — ответил „Помощник“.»

Я не удержался и коротко усмехнулся.

— Иногда он прав неприятно точно.

— Это я давно заметил, — буркнул Измайлов.

Я пролистнул доклад дальше. Внутреннее устройство архивного корпуса MI6 оказалось устроено с той британской любовью к сочетанию старого с новым, которая со стороны выглядит солидно, а изнутри рождает массу дыр. Внешний периметр держали люди с карточками допуска и дежурный сержант. Далее шла зона служебных кабинетов, комнат для временной работы с делами, микрофильмов и предварительной сортировки. Само хранилище находилось глубже, за двойной дверью с электромагнитными замками, контрольной книгой и дополнительной световой сигнализацией. «Мухи» изучали это место двое суток, не рискуя входить преждевременно.

— Система охраны? — спросил генерал.

— Комбинированная, — ответил я. — Люди, карточки, контактные датчики на дверях, магниты, журнал допуска, ночной дежурный обход. Плюс одна неприятная деталь — часть секции работает с локальным отключением света на время закрытия. Это затрудняет ориентирование обычным средствам.

— Для «Мух» это критично?

— Нет. Но добавляет сложностей. В темноте проще нарваться на лишнюю вибрацию, на движущуюся руку, на пыль, на поток воздуха от открывшейся двери. Приходится вести каждую машину почти персонально.

«Друг» выдал дополнительную информацию:

«Наиболее уязвимым для сотрудников архива оказался переход между комнатой временного хранения и основной архивной секцией. На этом участке сотрудники расслабляются сильнее всего. При переносе старых дел они считают главной защитой уже пройденный внешний периметр и меньше следят за мелочами.»

— Все люди одинаковы, — тихо сказал Измайлов. — Самая страшная ошибка совершается сразу после мысли, что опасный участок уже позади.

Я открыл серию снимков. На одном архивист ставил коробку на стол в комнате временного хранения. На другом доставал связку папок под резинкой. На третьем высокий сотрудник MI6 сидел под зеленой лампой и листал старое дело, помечая что-то карандашом в отдельной ведомости. Вид у него был скучающий, однако движения точные, выверенные. Такие люди и есть настоящие слуги памяти. Они не герои и не злодеи. Они просто десятилетиями держат в руках бумагу, от которой иногда меняется история.

— Вот этот кто? — спросил генерал.

— Пока без полной идентификации. «Друг» привязал его к отделу, работавшему со старыми европейскими эпизодами. Вероятнее всего, один из архивных кураторов среднего звена. Не начальник, но человек, которому доверяют допуск в ту часть архива, куда не пускают обычных клерков.

— И через него вошли к «Овации»?

— Не сразу. Сначала пришлось понять, где именно искать.

Я вывел на голограмму рабочую схему поиска. В MI6 не было папки с жирной надписью OVATION (Овация), лежащей под лампой или на полке и ждущей нас. Поиск шел по вторичным признакам: оценки лондонских источников, документы о старых провалах нелегалов, обзоры надежности по результативным агентам, служебные записки о встречах на нейтральной территории, датские и скандинавские следы, а также перекрестные пометки в делах, уже всплывших у MI5.

— То есть, — сказал Измайлов, внимательно глядя на схему, — вы ловили его по биографии работы.

— Иначе бы до сих пор сидели в холле, — ответил я. — Если англичане бережно хранили такой актив, они не могли складывать все его подвиги в одну коробку.

«Друг» вывел таблицу. В ней шли ключевые слова, повторяющиеся в близких по смыслу документах: source evaluation (оценка источника), limited circulation (ограниченное хождение), Copenhagen channel (копенгагенский канал), special handling (особый порядок работы), segment reporting (сегментированная отчетность), high confidence (высокая уверенность), delayed consolidation (позднее сведение). Именно эта последняя фраза мне понравилась меньше всего.

— «Позднее сведение», — произнес я вслух. — Значит, они могли годами раскидывать его материалы по разным папкам, а потом уже собирать в один профиль.

— Очень по-британски. Не рваться раньше времени за фамилией, а дать источнику поработать еще, — сказал генерал.

За дверью снова послышались шаги. На этот раз это была Инна. Она остановилась у порога, не входя.

— Вам чай сюда принести?

— Принеси, пожалуйста, — ответил я.

— И бутерброды, — добавил генерал. — Иначе Костя забудет, что люди вообще едят.

— Хорошо, — сказала она спокойно. — Ждите.

Когда ее шаги ушли, мы еще несколько секунд молчали.

Я вернулся к докладу. «Мухи» начали поиск документов по «Овации» в пяти направлениях сразу. По карточкам доступа и журналам выдачи. Вторая сидела на папках с датскими и скандинавскими следами. Третья следила за сотрудником, которого «Друг» уже пометил как вероятного хранителя части оценочных материалов. Четвертая лезла в микрофильмы. Пятая просто висела на дверях и шкафах, фиксируя, какие секции открывают чаще, а какие — только под специальный допуск.

— Вот это мне нравится, — сказал Измайлов. — Терпение. В таких делах хищник выигрывает не прыжком, а выдержкой.

— Самое трудное было с микрофильмами, — сказал я. — Там тесно, сухо, пыльно, и аппаратура старая. Несколько раз «Мухи» чуть не сдуло воздушным потоком от включения проектора.

— Потери?

— Одну едва не потеряли. Вышла по аварийному пути, без данных. Еще две пришлось выводить на отдых после перегрева привода. Зато результат стоит этого.

На экране вспыхнул новый набор кадров. Один архивист выносил плоскую папку без наружной маркировки. Другой клал ее в ящик временного хранения. Потом та же папка, уже раскрытая, лежала на столе под лампой. Снимок был неидеальный, это был вид сверху и сбоку, однако некоторые строки читались. Я увеличил фрагмент. На листе стояла помета London source assessment annex (приложение к оценке лондонского источника). Ниже шли даты, несколько кодовых обозначений и знакомая уже по прошлой главе дисциплинированная сухость британского стиля.

— Вот она, — сказал я. — Не полное дело. Еще не оно. Но уже ближе.

Измайлов подался вперед.

— Что читается?

— Пока немного. Вижу ссылку на датскую площадку. Есть отсылка к reliability review (пересмотр надежности). Есть фраза про reporting by compartment (отчетность по частям). И еще одна, неприятная: access beyond normal station knowledge (доступ за пределами обычной резидентурной осведомленности).

Генерал медленно откинулся на спинку кресла.

— Вот это уже почти диагноз. Значит, англичане сами понимали, что их человек кормит их не просто тем, что видел на своем рабочем месте. У него был доступ глубже.

— Красовников сказал бы то же самое, — ответил я. — Такой источник не бывает случайностью.

«Друг» подтвердил сухо:

— Вероятность принадлежности данного массива к линии «Овации» высокая. Однако прямое кодовое имя в доступных фрагментах пока не обнаружено. Поиски продолжаются по приложениям, спискам надежности и вспомогательным картам доступа.

— Иными словами, — сказал Измайлов, — мы уже у дверцы, но еще не внутри.

— Именно.

Принесли чай и бутерброды. Инна поставила поднос на край стола, глянув сперва на меня, потом на генерала.

— Вы оба сегодня опять будете сидеть до ночи? — спросила она.

— Похоже, да, — ответил Измайлов.

— Тогда хотя бы ешьте сразу. От ваших больших дел, часто появляется гастрит.

Она не стала задерживаться. Дверь закрылась, и кабинет снова погрузился в ту рабочую тишину, где шорох бумаги с голограммы слышится почти настоящим.

Я открыл финальный блок отчета. Здесь «Друг» подробно описывал, как именно началось изучение самих документов по «Овации». Архивисты MI6 редко работали с такими материалами в одной комнате долго. Они дробили процесс: часть папок просматривали в кабинете временного доступа, часть переводили на микрофильм, часть сводили в отдельные обзорные записки для старших кураторов. Это усложняло кражу целого массива, зато упрощало для «Мух» задачу поэтапного чтения.

— Умно сделано, — сказал я. — Они сами рубят материал на куски, чтобы меньше людей видело полную картину. Для нас это неудобно, однако и полезно: каждый кусок живет своей жизнью и оставляет след.

— Покажи, — сказал генерал.

Я вывел их схематически. Один поток шел через кабинет временной выдачи. Второй через микрофильм. Третий через обзорные записки. Четвертый через поздние аналитические оценки. И именно на пересечении этих четырех потоков, по мнению «Друга», и должен был лежать настоящий профиль «Овации». Не одна папка, а несколько.

— Знаешь, — тихо сказал Измайлов, — это ведь даже по-человечески характерно. Такой предатель и в архиве должен лежать россыпью.

— Оттого и охота интереснее.

— И злее.

Я снова увеличил один из кадров. На нем виднелся край страницы, где машинописью было набрано: source maintained long-term value through disciplined partial delivery (источник сохранял долгосрочную ценность за счет дисциплинированной поэтапной передачи). Эта строчка ударила почти сильнее датской бумаги. За ней уже стоял не эпизод, а принцип жизни человека.

— Вот она, главная британская благодарность, — сказал я. — Они ценили его именно за это.

— За умение продавать по частям, — ответил генерал. — По кускам. Ровно столько, чтобы самому жить долго и полезно.

— И чтобы на каждой порции кто-то умирал не слишком шумно.

Измайлов поднял на меня глаза.

— У тебя сегодня тяжелый язык.

— Материал подходящий.

Я собирал отдельную справку для Красовникова, уже без лишней шелухи. Генерал правил формулировки, срезая все, что могло звучать слишком красиво. «Друг» продолжал приносить новые крохи. «Помощник» параллельно считал, чем для нас обернется полный доступ к оценочным материалам: имена, результаты по годам, рекомендации кураторов, провалы, чужие смерти, свои молчания.

Ночь уже давно накрыла город, когда я наконец погасил голограмму. Кабинет сразу стал меньше. Измайлов поднялся и на мгновение задержался у жалюзи.

— Теперь картина совсем ясна, — сказал он тихо. — MI5 дала нам первый толчок. MI6 даст фактуру. И если у англичан там действительно лежит полный профиль, мы увидим не просто предателя. Мы увидим всю его работу против нас.

Он ушел в свою касу, а я еще минуту стоял в темном кабинете.

Утром я проснулся раньше обычного, с тем неприятным ощущением, когда мозг уже работает, а тело еще не успело догнать его. За стеной тихо двигалась Инна, на кухне негромко звякнула чашка, и вся каса жила своей обычной утренней жизнью. Только у меня перед глазами все еще стояли лондонские коридоры и папки без наружной маркировки. Я оделся быстро, вышел на террасу и увидел, что Филипп Иванович уже сидит за столом с чашкой кофе и смотрит в сторону залива. По его лицу было ясно: спал он не лучше моего.

— Будем будить Москву? — спросил я, садясь напротив.

— Уже пора, — ответил он. — Тянуть незачем. Роман Сергеевич должен узнать все и как можно быстрее.

Инна вынесла кофе, поставила передо мной чашку и коротко посмотрела сначала на меня, потом на генерала.

— Завтрак через десять минут. И прошу только об одном: не исчезайте молча.

— Не исчезнем, — сказал я.

Она кивнула и ушла обратно в дом. Через пару минут на пороге показалась Жанна Михайловна.

— Филипп, — произнесла она ровно, — Вы хотя бы ешьте по-человечески.

— Будем стараться, — ответил генерал.

— Это я уже слышала, — сказала она и тоже скрылась в доме.

Мы молча допили кофе и перешли в кабинет. Измайлов сделал вызов прямо через свой нейроинтерфейс, Красовников, похоже, ждал. На экране возникла его метка, затем пошел слабый, но устойчивый сигнал. Голос Романа Сергеевича проступил не сразу, сперва негромким шипением, потом стало четче. Камера в коммуникаторе транслировала какое-то помещение. Он сидел в какой-то глухой комнате с плотными шторами и желтым настольным светом. По виду было ясно: к разговору он подготовился заранее.

— Слышу вас хорошо, — сказал он без приветственных лишних слов. — Канал работает чисто. Что у вас за срочность?

Измайлов подался ближе к столу.

— Роман Сергеевич, у нас пошло продолжение по MI6. Не обрывки, не косвенные вещи. «Мухи» вошли в их архивную секцию и начали поиск информации по «Овации».

Красовников не шевельнулся, только взгляд у него сразу стал жестче.

— Тогда не тяните.

— Вышли через три независимые линии. Первая — сопровождение сотрудников, связанных со старыми европейскими делами. Вторая — их служебная перевозка документов. Третья — технические проходы здания, куда человек лезть не станет, а нам в самый раз. Совпадение всех трех маршрутов дало нам точку с высокой вероятностью. После этого мы двое суток не лезли вглубь, а смотрели охрану, режимы дверей, работу карточек и дежурные обходы.

Красовников слушал молча, не перебивая. Потом спросил:

— Люди внутри? Какие?

— Архивная обслуга среднего звена, — ответил я. — Не начальство, однако допуск у них хороший. Все трое работают с бумажными копиями старых европейских историй. Именно через них мы получили данные по лондонской оценке источника.

— Они уже есть? — тихо переспросил он.

— Есть отдельные фрагменты, — сказал Измайлов. — Полного дела пока нет. Однако подтверждение уверенное. В MI6 материал держат россыпью. Не в одной папкой под грифом,.

Красовников откинулся на спинку стула и медленно выдохнул.

— Именно этого я и боялся. Если они хранили его россыпью, значит, берегли долго и по умному. Продолжайте.

Я вывел на экран следующий блок.

— После нескольких неудач, мы начали искать не кодовое имя, а почерк работы. Датские и скандинавские следы. Поздние привязки к лондонской оценке. Документы с ограниченным хождением. Материалы по старым европейским провалам, где всплывали сливы по частям и доступ за пределами обычной резидентурной осведомленности. Через это сито уже всплыло приложение к оценке лондонского источника. Там повторяются датская площадка, высокая степень доверия к агенту и характеристика, которая вам особенно не понравится.

— Какая именно? — спросил Красовников.

Я посмотрел в свои записи.

— Source maintained long-term value through disciplined partial delivery (источник сохранял долгосрочную ценность за счет дисциплинированной поэтапной передачи). Британия сама зафиксировала, что ценила его именно за это.

По ту сторону канала повисла пауза. Роман Сергеевич опустил взгляд, затем снова посмотрел на нас.

— Значит, системный, — сказал он. — Без суеты, без жадности, без позерства. Такой может годами работать рядом и выглядеть полезным человеком для всех сторон. Еще что?

Измайлов взял слово уже жестче.

— Есть и более неприятное. В одном из приложений идет фраза про доступ за пределами обычной резидентурной осведомленности. По сути, англичане сами признают, что их человек кормил их материалом выходящим за границы его формального рабочего поля. Это уже не просто хороший наблюдатель. Это фигура, которую куда-то подпускали.

Красовников кивнул один раз.

— Тогда картина становится совсем скверной. Значит, он имел или временный доступ к особым материалам, или доверие людей, сидевших ближе к нелегальной линии. В обоих случаях речь уже не о простом стукаче. Это серьезная аппаратная фигура.

Я вывел последнюю сводку, которую готовил ночью.

— Мы собрали для вас краткий пакет. Как нашли архив, как изучили охрану, какие сотрудники вели внутрь, по каким принципам искали документы по «Овации», и что уже показали первые фрагменты. Передавать все массивом по каналу я бы пока не стал. Лучше сейчас устно проговорить суть.

— Правильно, — сказал Красовников. — Бумага в таких делах должна ходить только по необходимости. А необходимость пока у нас одна — понять, кого и где в Москве начинать разрабатывать.

Измайлов посмотрел на него испытующе.

— Есть уже мысли?

— Есть направление, — ответил Красовников. — После ваших датских материалов и нынешней приписки из MI6 придется прочесывать не весь лес, а людей которых подпускали к обеспечению нелегалов в Европе. Еще одно. Если англичане действительно ценили сегментацию материала, значит, и у нас провалы могли идти не валом, а постепенно. Один человек исчез, другой вскрылся позже, третий не вышел на связь, и никто тогда не видел общей картины. Теперь придется ее сшивать задним числом.

— Мы к тому же выводу пришли, — сказал Измайлов. — У них в архиве наверняка лежит длинная серия.

— И вот эта серия, — тихо сказал Красовников, — страшнее всего.

Связь на секунду прервалась, по экрану прошла рябь, затем изображение выровнялось. Генерал поморщился, однако промолчал.

— Кстати, Филипп Иванович, ваш подарок великолепен. Я давно не видел канала, который держится так спокойно. За один этот аппарат вам можно многое простить.

— Спасибо, — сухо ответил Измайлов.

— Я после вашего первого сигнала поднял часть старых воспоминаний и несколько служебных документов. Теперь, после MI6, придется копать глубже. И еще. Когда найдете следующий информацию, ищите не только оценку надежности. Ищите обзоры результативности по годам. Англичане любят подводить промежуточный итог своим удачным активам. Именно там может всплыть что-то интересное для нас.

— Уже ищем, — сказал я.

— Хорошо. Тогда договоримся так. Я у себя в Москве беру на себя наш архив и старые пересечения. Вы держите англичан. Как только у вас вылезет еще хотя бы один мостик между датской площадкой, лондонской оценкой и европейскими провалами, выходите на меня сразу.

— Согласен, — сказал Измайлов. — И вы тоже не геройствуйте в одиночку. Если почувствуете, что рядом с этой темой кто-то начинает шевелиться слишком живо, сигнальте сразу.

— Я не мальчик, — ответил Красовников.

— Тогда фиксирую: архив MI6 найден, охрана и маршруты изучены, доступ несколькими путями подтвержден, линия «Овации» в британской памяти существует не обрывком, а системой приложений и оценок, характер источника уже читается, дальше ищем полную биографию работы, обзоры надежности и результативность по годам.

— Фиксируйте, — сказал Красовников. — И запомните еще одно. После этого разговора «Овация» уже не просто псевдоним и не просто крот. Значит, и копать ее надо без лишней романтики.

Измайлов кивнул.

Связь мы оборвали без танцев с бубнами.

— Хорошо, что связались сразу, — сказал он. — Я понял главное: мы уже не в тумане. Мы уже взяли след.

Дней десять после разговора с Красовниковым по коммуникатору, я по-прежнему пропадал в центре радиоперехвата, вечером возвращался домой, часто с тяжелой головой и с редким желанием прожить хотя бы несколько часов без британцев, аргентинцев, архивов, радиограмм и сухих таблиц.

В один из вечеров жара спала раньше обычного. Снова из кухни долетал ровный спор Инны и Жанны Михайловны о тонкостях кулинарного искусства. Судя по интонациям наших любимых женщин, это был все таки обмен опытом и мнениями о том или ином куленарном блюде. Я традиционно сидел на террасе с кофе у края стола и почти заставил себя поверить, что сегодня действительно обойдется. Ровно в этот миг нейроинтерфейс отозвался коротким, жестким импульсом от «Помощника». По опыту я уже знал: такой тон он выбирал лишь тогда, когда ситуация действительно серьезная.

— Филипп Иванович, — позвал я генерала через внутреннюю связь, предварительно ознакомившись с причиной вызова. — У нас Южная Атлантика. И, похоже, крупно.

Генерал пришел со своей касы на террасу быстрее, чем я ожидал. Наши дамы уже несколько минут назад приступили к эмоциональному обсуждению какого-то соуса. Мы обоюдно решили им не мешать и ушли в сад под навес., присаживаясь в плетенное кресло.

— Что именно? — спросил генерал.

— «Помощник» поставил высший приоритет. Похоже, британцы созрели до десанта.

Голограмму, по понятным причинам разворачивать не стали, все пошло через нейроинтерфейс. На первом поле стояла краткая надпись: TASK FORCE 317, AMPHIBIOUS PHASE PREPARATION (оперативное соединение 317, подготовка амфибийной фазы). Ниже шли морские квадраты, силуэты кораблей, радиусы действия аргентинской авиации и несколько тонких красных стрел, указывавших на район, куда британцы намеревались протолкнуть десант. Даже без пояснений было ясно: им надоело ждать идеальной обстановки. Они собирались лезть на острова с тем, что уцелело после наших последних сюрпризов.

— Начинай с сил, — сказал Измайлов. — Хочу понять, чем они вообще собрались высаживаться после того, что уже получили по зубам.

Я раскрыл схему построения группы. Из крупных военных кораблей у них оставались десантные и транспортные суда, корабли охранения, снабженцы, часть вертолетной группы и дальняя авиационная поддержка с острова Вознесения. В роли главной ударной силы больше не маячили авианосцы. Теперь все выглядело суше, беднее и опаснее для них самих.

— Состав пока до конца не ясен, — сказал я, увеличивая схему. — Но ядро уже видно. Десантные корабли, транспорты, прикрытие эсминцами и фрегатами, несколько крупных единиц снабжения, вертолеты Sea King и Wessex, плюс дальние бомбардировщики с острова Вознесения.

Измайлов медленно провел пальцем над подлокотником кресла.

— То есть высаживаться они хотят с минимальной авиаподдержкой. Дерзко. Или от безысходности.

«Помощник» ответил вместо меня, ровно и деловито:

«Оценка: решение принято под давлением сроков, политической необходимости и снижения терпимости к затяжной кампании. Британское командование рассчитывает, что аргентинская авиация не достанет район высадки своевременно.»

— Хорошо, — сказал генерал. — Теперь скажи, в чем они ошибаются.

Я открыл следующий блок. Там шла таблица аргентинских самолетов, доступных по радиусу, полезной нагрузке и состоянию. Большинство не дотягивалось до района без дозаправки или не могло нести нужный вес на нужную дистанцию. Однако одна строка горела отдельной пометкой. C-130 Hercules (С-130 Геркулес). Не истребитель, не палубный охотник, не изящный носитель ракеты, а транспортная тяжелая машина, которую война толкала на работу не по учебнику.

— Вот наш шанс для первого удара, — сказал я. — По оценке «Другa», это пока единственный борт, который можно снарядить под первый удар. Подвесить пару Exocet, дать дополнительное топливо, провести по длинной дуге и пустить вне зоны ПВО, с рубежа, когда британцы еще не ждут авиаудара.

Измайлов поднял бровь.

— Один?

— Формально у аргентинцев Hercules не один, — ответил я. — Рабочих машин несколько. Но под такую схему, с нужным состоянием, готовностью экипажа и нашей степенью вмешательства, «Друг» выделяет один борт как основной и самый надежный. Думаю для начала, в самый раз.

— Значит, работать придется без дублера, — тихо сказал генерал. — Один самолет. Один заход. Две ракеты. Красиво пахнет риском.

Я развернул схему полета. Длинная дорожка шла южнее, потом заворачивала на морской простор, минуя привычные ожидания британской радиолокации. «Помощник» уже считал не только курс самолета, но и траектории ракет, точки включения «Поводырей» и распределение задач между «Другом» и орбитальным сопровождением.

— Смотри, — сказал я. — Самолет ведет «Помощник» как «Координатор», когда раньше вел «Санта Круз». Экипаж получает лишь нужные команды, минимум лишнего знания. На рубеже атаки идет пуск двух ракет. Перед каждой — свой «Поводырь». Видеофиксация полная. После удара весь материал вычищается от того, что никому видеть незачем.

— То есть от ваших маленьких «Поводырей», — сказал генерал.

— Именно.

Он долго смотрел на схему и потом спросил:

— Какие две самые крупные цели у них в группе на этот момент?

Я вывел укрупнение. На первом месте шли амфибийные корабли и крупные транспорты, способные вынести на берег львиную долю первой волны. Чуть дальше держались корабли прикрытия, важные сами по себе, однако менее разрушительные по политическому и оперативному эффекту.

— Бить надо в брюхо, — сказал я. — В то, что несет сам десант и его темп. Фрегат или эсминец — больно. Большой десантный корабль или транспорт — это уже остановка всей операции.

Измайлов медленно кивнул.

— Правильно. Если уж первый удар пока один, он должен ломать в первую очередь намерение.

Я вывел из пакета «Помощника» деталь, которая мне особенно понравилась. Он уже не просто нготовил удар, он просчитал и его второй слой — информационный.

— После пуска и попадания видеоматериал пойдет в Aérospatiale (Аэроспасьяль). С монтажом. Чисто. Без «Поводырей». Только самолет, ракеты, цели, пожары и британская растерянность. Если все выйдет, они мгновенно превратят этот удар в рекламу.

Измайлов усмехнулся тем особым образом, который у него появлялся перед особенно циничными, но полезными решениями.

— И акции прыгнут вверх.

«Уже просчитано, — ответил „Помощник“. — При эффектной и достоверной подаче материала реакция рынка будет быстрой. В условиях военного конфликта, демонстрация успеха оружия является сильным катализатором капитализации производителя.»

«Ты иногда говоришь чудовищные вещи почти с нежностью, — сказал генерал.»

«Нежность отсутствует, — ответил „Помощник“. — Есть только закономерность.»

Я открыл следующий блок. Там шла реконструкция самой атаки, еще до ее исполнения. C-130 Hercules взлетал с самого северного аэродрома Аргентины, затем машина уходила к цели по заранее рассчитанной дугу большого круга (она же геодетическая линия, она же ортодромия). В решающий момент «Координатор» брал на себя проводку самолета точнее любого земного штурмана. Для экипажа все выглядело рискованно, но выполнимо. Для британцев — вообще вне привычного сценария.

— Что с экипажем? — спросил Измайлов. — Они понимают, во что лезут?

— Понимают достаточно, — ответил я. — «Помощник» предлагает старую схему. Лишнего им знать незачем. Для них это будет просто голос в рации, который выводит на рубеж. Все. Чем меньше в голове лишнего, тем реже дрожь в руках.

— Верно, — сказал генерал. — В таких вещах человеку полезнее верить в спокойный голос, чем в полную картину.

Я вернулся к схеме удара. Теперь начиналась самая интересная часть. «Поводыри» шли впереди ракет, брали на себя захват ГСН, а дальше «Друг» вел их уже почти ювелирно, давая каждой ракете собственную траекторию к цели. Британская РЭБ, по расчету, должна была схватиться за привычные шаблоны и опоздать к реальному решению на несколько критических секунд.

— Если сработает, — сказал я, — англичане увидят не просто атаку. Они увидят, что их новая уверенность в защите от Экзосетов ничего не стоит и выкатят претензии лягушатникам.

— И это ударит сильнее двух пробоин, — тихо сказал генерал.

«Друг» включился сухо, по делу:

«Цели для первого удара выбраны по критерию максимального оперативного эффекта. Поражение двух самых крупных кораблей десантной группы сорвет темп высадки, увеличит неуверенность у моряков, усилит зависимость от вертолетов и дальней авиации, а также изменит политический фон операции.»

— Понимаю, — сказал я. — Теперь показывай результат моделирования.

На картинке в голове развернулась презентация с очень качественной картинкой. Темная вода. Британия уверена, что аргентинская авиация далеко. Транспортный Hercules (Геркулес) выходит в расчетный сектор. Пуск. Две тонкие отметки устремляются вперед. Потом вспухают два огня. Первая цель горит в районе средней части, вторая получает удар ближе к верхним палубам и внутреннему объему, где сосредоточены техника, горючее и люди. Даже моделирование смотрелось неприятно убедительно.

Измайлов долго молчал, потом тихо сказал:

— Если это снять умно, французы будут визжать от счастья.

— Уже предусмотрено, — ответил я. — «Помощник» соберет материал в такой нарезке, где ракеты выглядят чистыми звездами войны. Без всего лишнего. Только успех изделия, слабость британцев и драматургия удара.

— То есть, — сказал генерал, — мы одновременно ломаем десант и подбрасываем французам биржевой подарок.

«Война любит очень большие деньги, — ответил „Помощник“.»

«Не произноси больше это слово сегодня, — мысленно буркнул Измайлов. — И без него тошно от красоты комбинации.»

Мы просидели над сценарием удара почти два часа. Я правил маршрут Hercules, «Друг» уточнял ведение «Поводырей», «Помощник» считал не только попадания, но и форму последующей видеоподачи, а Измайлову, как всегда, нужна была не сказка, а реальная операция.

— Слушай, — сказал он в какой-то момент, — самое важное даже не в ракетах. Самое важное в том, что британцы решили высаживаться с той же имперской уверенностью, что и сорок лет назад во Франции. Они уже внутри своей ошибки.

— Оттого и надо бить сейчас, — ответил я. — До высадки им еще кажется, что риск просчитан. После такого удара у них весь расчет поплывет.

— Правильно.

Ночь уже подступала к полуночи, когда мы довели первую записку до рабочего вида.

Утром все началось слишком спокойно. Измайлов пришел выбритый до синевы, в рубашке, с газетой под мышкой. По лицу было видно: он спал не лучше моего.

— Есть новости? — спросил я.

Он только качнул головой. И ровно в этот миг «Помощник» дал короткий, сухой импульс. На метке стояло одно слово: EXECUTION (исполнение).

— Пошли, — сказал генерал.

Мы даже не ушли в кабинет, остались на террасе, пока жены спали. Так было быстрее. За плотной зеленью нас не видел никто, а дом оставался рядом, живой и теплый.

На картинке пошло поэтапно изображение. Hercules вышел на маршрут. «Координатор» вел его спокойно, без лишних команд. Пуск двух Exocet прошел чисто. «Поводыри» ушли вперед, взяли на себя захват и повели ракеты к группе. Британия, уверенная в своей новой защите, встретила атаку именно тем порядком помех, который «Друг» и ождал. Через секунды на голограмме вспухли два огня. Первый пришелся по самому крупному кораблю в средней части. Второй по другой крупной единице, чуть ближе к верхнему объему, где взрыв рванул дальше уже сам, за счет горючего и техники. Видеоряд шел резко, без дрожи, почти профессионально.

— Черт, — тихо сказал Измайлов. — Впечатляет.

— И это еще сырой материал, — ответил я.

На голограмме появились кадры с другого ракурса. Британцы метались по эфиру. Помехи шли, РЛС работали, вертолеты поднимались, люди орали в радиосети, а два самых крупных корабля десантной группы уже горели. На одном пламя шло по палубному объему, на другом виден был густой дым и резкий крен. Высадка, по крайней мере в прежнем темпе, умирала на глазах.

«Друг» доложил сухо:

«Первый удар признан успешным. Поражены две наиболее крупные единицы оперативной группы. Темп амфибийной фазы нарушен. Британский радиообмен демонстрирует признаки дезорганизации.»

— А видео? — спросил генерал.

«Помощник» ответил почти с удовольствием:

«Монтаж завершен. Из всех кадров удалены аппараты сопровождения. Остались только пуск, подлет, попадания, пожары и растерянность противника. Подготовлен пакет для Aérospatiale через непрямой канал.»

Измайлов медленно покачал головой.

— Французы сейчас, наверное, открывают шампанское.

— И биржа открывает торги, — сказал я.

«Помощник» почти сразу вывел короткую финансовую сводку. Реакция на рынке пошла мгновенно. Само имя Exocet, подкрепленное новым зрелищным успехом, уже толкало бумаги вверх. Компания-производитель получала тот самый эффект, который в мирной жизни достигается годами рекламы, салонами вооружений и десятками скучных презентаций. Война же всегда умеет продавать быстро и жестоко.

— Вот теперь все сошлось, — тихо сказал генерал. — Удар по десанту, удар по британской уверенности и подарок французам, которые уже не смогут делать вид, что их ракета просто хорошее изделие на буклете.

Я смотрел на горящие корабли и почему-то думал не о рынке. Мне все время виделся тот участок карты, где британские штабисты еще вчера считали себя вне радиуса удара. На войне особенно опасно не то, что твой враг силен. Гораздо опаснее другое — когда этот враг вдруг оказывается там, где его быть не должно.

Пока акции на биржах ползут вверх и британские адмиралы решают как быть дальше в фолклендском конфликте, из США пришла информация о намерении правительства США снизить рыночные цены на тростниковый сахар.

Я уже собирался выйти к остывающему чаю, когда нейроинтерфейс снова кольнул висок. На этот раз сигнал пришел от «Помощника», правда без красной тревоги. Я посмотрел на генерала. Он сразу это заметил.

— Что еще? — спросил он, не отрывая взгляда от газеты.

— Похоже, что пока французы считают будущую прибыль, американцы решили заняться Кубой.

Измайлов медленно опустил чашку на стол.

— Выводи.

Наши вторые половинки уже умотали на базар, и я спокойно развернул присланный пакет. Серое поле сменилось интерьером просторного кабинета в Вашингтоне. Длинный стол, графики на подставках, диаграммы торговых потоков, папки с грифами, лица людей в темных костюмах, привыкших обсуждать чужую беду цифрами и выглядеть при этом прилично. Съемка шла с удачного ракурса, чуть сверху и сбоку. «Помощник», судя по качеству, работал сразу с несколькими дронами. На первом же листе, лежавшем перед одним из участников совещания, читалось: SUGAR PRICE MANAGEMENT OPTIONS (варианты управления ценой сахара).

— Они все-таки полезли в эту сторону, — тихо сказал я.

— Еще совсем недавно, до снятия санкций и блокады это витало у них в воздухе, — ответил Измайлов. — Значит, теперь оформляют свою задумку в план. Кто сидит за столом?

Я увеличил картинку. «Помощник» тут же подложил подписи. Люди из Министерства сельского хозяйства США, Минфина, Госдепа, Совета национальной безопасности, советники по торговле и один представитель, которого машина осторожно пометила как связанного с закрытой межведомственной группой по Латинской Америке. Состав был неприятно показательный. Когда за одним столом садятся торговцы, дипломаты и люди с тихими глазами, речь редко идет только о рынке.

— Красиво, — буркнул генерал. — Значит, хотят ударить по экономике. Хотят подрезать сахар и заставить Гавану самой считать, сколько стоит дружба с Москвой.

— Похоже на то.

Запись пошла со звуком. Говорил сухой седой чиновник, похожий на банковского аудитора, которому доверили чужую войну и предупредили не делать ее слишком заметной.

— Current sugar pricing remains politically tolerable for Havana (текущий уровень цен на сахар остается для Гаваны политически терпимым), — произнес он, переворачивая лист. — If we depress market confidence and expand competing supply channels, Cuban foreign exchange receipts will tighten without direct military escalation (если мы продавим доверие рынка вниз и расширим конкурирующие каналы поставок, валютные поступления Кубы сожмутся без прямого военного обострения).

Измайлов слушал, не моргая. По его лицу я видел знакомое состояние. В такие минуты он переставал быть просто генералом или собеседником. Он превращался в человека, который мысленно уже раскладывает ответ по подведомственной принадлежности, по портам, кораблям, газетам и валютным потокам.

— Переведи в общем, — сказал он.

— Хотят сбить рыночную цену, расширить поставки через своих и союзных продавцов, придавить ожидания, уронить настроение на бирже и срезать валютную подушку Кубы. Без выстрелов, без блокад, без громких слов. Чистая экономическая удавка.

— Именно. И подана будет, разумеется, как забота о стабильности рынка.

Сейчас на записи заговорил уже другой. Моложе, суше, с лицом университетского профессора, которого жизнь испортила связью с властью.

— We do not need a dramatic collapse (нам не нужен драматический обвал), — сказал он. — A managed decline is preferable (предпочтительнее управляемое снижение). Enough to pressure Cuban planning, unsettle credit expectations and complicate Soviet subsidy calculations (ровно столько, чтобы давить на кубинское планирование, расшатать ожидания по кредиту и осложнить советские расчеты по субсидированию).

— Вот ведь мразь аккуратная, — тихо сказал я. — Даже падение цены им хочется подать изящно.

— Слушай дальше.

«Помощник» наложил на запись свою поясняющую схему. На ней шли мировые поставки тростникового сахара, маршруты через Карибы, контракты, спотовые сделки, чувствительность кубинской валютной выручки и вероятные действия США по накачке предложения через зависимые площадки. ИИ вывел и вторую линию: информационную. Вашингтон собирался не просто двинуть сахар на рынок, а еще и создать ощущение неизбежного падения цен. Рынок, напуганный заранее, охотно делает за государство половину грязной работы.

— То есть они бьют сразу с двух рук, — сказал я. — Товаром и ожиданием.

— Всегда били именно так, — сказал генерал. — Сначала запускают слух, потом подкладывают под слух груз, и все довольны своей рыночной свободой.

На записи заговорил человек из Госдепа. Голос у него был мягкий, почти интеллигентный, и оттого особенно противный.

— We should avoid any language linking this directly to Cuba (следует избегать любых формулировок, прямо связывающих это с Кубой). Publicly this remains a market stabilization discussion (публично это остается разговором о стабилизации рынка). Privately it sharpens Havana’s choices (в закрытом порядке это делает выбор Гаваны жестче).

Измайлов коротко усмехнулся.

— Значит, и дипломатия при деле. Никто не хочет пачкать руки открыто, и показать себя редкостными говнюками. Все хотят выглядеть приличными.

— В приличном костюме удавка тоже удавка, — сказал я.

Я перелистнул на следующий блок. Там шли уже не лица, а бумаги. Оценка, насколько снизятся кубинские поступления при определенном движении биржевых цен. Прогноз по нервозности закупщиков. Возможная реакция латиноамериканских посредников. И отдельная строка, от которой мне стало особенно неприятно: anticipated strain on domestic rationing and import flexibility (ожидаемое давление на внутреннее снабжение и гибкость импорта). Иными словами, они рассчитывали не только на цифры в отчетах, но и на пустые прилавки, на раздражение людей, на усталость государства, которое и без того живет в натяг.

— Вот это уже по-настоящему грязно, — сказал я.

— Нет, — тихо ответил генерал. — По-настоящему грязно станет, когда они это сделают, а потом будут рассказывать в прессе про свободный рынок.

За кустами зашуршали шаги. Инна появилась у края навеса с рыбиной в авоське. Жанна Михайловна шла чуть позади, несла корзинку с фруктами и овощами. Обе сразу почувствовали, что на этот раз у нас на лицах лежит уже не военная сосредоточенность, а другой холод, кабинетный и скользкий.

— Чай совсем остыл, поменять? — спросила Инна.

— Поменяй, пожалуйста, — сказал я.

Жанна Михайловна поставила корзинку и внимательно посмотрела на мужа.

— У вас снова выражение лиц такое, после которого людям хочется запастись консервами.

— До консервов еще далеко, — ответил Измайлов.

— Значит, пока только чай, — сказала она и ушла обратно, не задав ни одного вопроса.

Когда шаги стихли, я снова запустил видеозапись в нейроинтерфейсе. Теперь «Помощник» показал самое неприятное место совещания. Один из американцев, до того молчавший, заговорил вполголоса, без бумаги, без демонстрации графиков, именно тем тоном, в котором у серьезных людей и рождаются настоящие решения.

— If sugar alone isn’t enough to achieve the desired correction, combine price pressure with selective pressure on freight, insurance rates, and credit anxiety. (если одного сахара не хватит для нужной коррекции, совместите давление на цену с выборочным давлением на фрахт, страховые ставки и кредитную тревожность).

Измайлов даже не сразу ответил. Потом очень медленно сказал:

— Вот. Теперь полная картина. Не просто дешевый сахар. Еще страх у перевозчиков, осторожность у кредиторов и кислый фон в прессе. Они хотят не один удар. Они хотят среду.

— То есть давить будут не только по рынку, но и через общественное мнение, — сказал я.

— Именно.

Я уже видел, что в голове у генерала начинает складываться ответ. Не окончательный, не оформленный, однако направление возникло. По его лицу я знал этот момент слишком хорошо.

— Ну? — спросил я.

— Ну то, что всегда. Если противник бьет по ожиданиям, ему надо ломать ожидания в ответ. Если хочет дешевого сахара, надо сделать его дешевый сахар опасной идеей для всех участников игры. Если пугает фрахт, надо дать перевозчикам иную картину риска. Если обрезает в кредит, надо пересобрать кредитное доверие через другие площадки.

— Значит, сразу не отвечаем, — сказал я. — Сначала считаем, где их схема тоньше всего.

— Верно. И без дерганья. Тут с наскока не сработать. Это не эсминец, который можно поджечь ракетой.

«Помощник» уже вывел первую оценку нашей позиции. Куба оставалась уязвимой, однако не беззащитной. Были варианты через перераспределение поставок, через перезаключение контрактов, через демонстрацию устойчивого спроса вне американской орбиты, через управляемую работу с рынком золота и через старые, почти забытые трюки, где биржевая паника лечится не лозунгами, а очень точным ударом по тем, кто ее разгоняет.

— Ты опять думаешь красиво, — сказал генерал.

«Думать полезно, — ответил 'Помощник». — Видеозапись подтверждает намерение. Теперь можно строить не эфемерную догадку, а реальную контрсхему.

Я взял чашку, сделал глоток и почувствовал странное раздражение. Еще час назад мы просто отдыхали. Теперь перед нами лежала совсем иная война. Без дыма, без вспышек, без криков по радио. Люди в Вашингтоне просто сидели за столом, игрались с цифрами и решали, сколько сахара нужно вывести на рынок, чтобы в Гаване стало труднее дышать.

— Знаешь, что в этом хуже всего? — спросил я.

— Знаю, — ответил Измайлов. — Они будут вредить тысячам людей и при этом спать отлично. Морской удар хотя бы честен по сути. Здесь же все в галстуках, с графиками и улыбкой про стабилизацию.

Я кивнул и увеличил последний фрагмент видеозаписи. Совещание уже заканчивалось. Люди вставали, собирали папки, переговаривались вполголоса, и именно в этот момент один из них, уже у двери, сказал фразу, ради которой стоило слушать все остальное.

— Keep it deniable and gradual (сделайте это отрицаемым и постепенным).

— Вот и вся их мораль, — тихо сказал я.

— Нет, — ответил генерал. — Это не мораль.

В тот выходной мы с Инной выбрались на ведомственный пляж с самого утра, еще до того, как солнце успело превратить песок в раскаленную сковороду, а ленивых отдыхающих в вареных раков. Залив лежал спокойно, густо-синим, с короткой белой рябью у берега. Под навесами уже стояли складные шезлонги, пахло мокрой соломой, йодом, кремом от загара и чем-то жареными из пляжного буфета. За дальним рядом лежаков кто-то крутил настройку маленького приемника, и оттуда хрипло тянулась кубинская песня, перемежавшаяся голосом диктора. Инна устроилась рядом со мной, сняла широкополую шляпу, встряхнула волосы и, еще не успев толком лечь, принялась рассказывать о своем институте с тем живым жаром, который всегда появлялся у нее, когда речь заходила о ее деле.

— Ты знаешь, у нас на курсе есть парень, от которого преподаватели в тихом восторге, — сказала она, поджав под себя ногу и щурясь на воду. — Я вчера за ним полпары наблюдала. Остальные еще думают, примеряются, ловят инструмент, а этот движется без пауз. Взял зеркало, подвел, оценил, поставил матрицу, прижал, замешал, уложил, снял лишнее. Все быстро, четко, без метаний, без поисков локтя в пространстве.

— Гений? — спросил я, улыбнувшись.

— Нет, — ответила Инна и даже мотнула головой. — Именно в этом прелесть. Не гений. Очень старательный парень, с головой и с руками. Только у него все построено по внутренней программе. Смотришь на него и понимаешь, что человеку мешает только усталость. Если бы не она, я бы подумала, что он фабричный автомат, или робот как в фантастических фильмах показывают.

Я не сразу ответил. Ветер шевельнул край полотенца, солнце продолжало лениво ползти вверх, кто-то рядом со скрипом переставил шезлонг, а у меня в голове уже щелкнуло. Не мягко, не красиво, просто щелкнуло без всякой поэзии. Щелчок был именно рабочий. Я даже не посмотрел на море, хотя еще минуту назад любовался бликами. Перед глазами всплыл никелевый проект Фиделя, производственные затыки, люди, которых надо учить месяцами, а потом все равно мириться с браком, с разбросом по геометрии, с перегревом, с усталостью, с кривой рукой на последней операции. И тут же следом, почти без промежутка, возник другой рисунок: линия манипуляторов, каждая позиция считает свое движение через простую советскую машину, повторяет траекторию сотни и тысячи раз, не спорит, не устает, не курит у стены и не просит отложить смену из-за зубной боли или месячных.

— Костя, — сказала Инна, внимательно посмотрев на меня. — У тебя сейчас лицо стало совсем не пляжное. Я что-то не удачное сказала?

— Наоборот, очень удачное, — ответил я. — Даже опасно удачное. У меня появилась мысль, от которой один бородатый кубинский товарищ, пожалуй, начнет дышать веселее.

— Опять работа?

— Скажем так… Идея для работы. В редкий выходной она решила прийти именно сейчас.

Инна тихо фыркнула и откинулась на шезлонг.

— Я уже начинаю думать, что тебя проще вывозить на пляж ради производственных озарений, чем ради отдыха. И что за мысль?

— Пока сырая. Хочу сначала прокрутить ее внутри.

— Хорошо, — сказала она. — Только потом мне обязательно расскажешь!

Это была не просьба, это был прямой и категорический приказ.

Я рассмеялся, снял темные очки, надел их снова и через нейроинтерфейс позвал обоих. «Друг» отозвался первым, сухо и привычно. «Помощник» пришел сразу за ним, чуть медленнее, с той интонацией, которая у него означала уже готовность не просто слушать, а раскладывать услышанное на детали.

— Есть задача, — сказал я мысленно. — Никелевый проект Фиделя уперся в людей. Мне нужны промышленные манипуляторы для полного цикла производства турбинных лопаток. Не пара игрушек для демонстрации, не выставочный макет, полноценная линия. Управление от ДВК-2М. Массовое изготовление под самые ходовые реактивные двигатели. Ресурс лопаток поднимать минимум вдвое.

«Друг» ответил почти без паузы:

— Требуется уточнение. Под полным циклом подразумеваются формообразование, изготовление оболочек, литье, термообработка, механообработка, шлифовка, контроль, сортировка и упаковка?

— Именно. Плюс операции, где обычно сыплется повторяемость. Геометрия пера, корневая часть, каналы охлаждения, допуски по массе, балансировка по партиям.

«Помощник» включился мягче:

— ДВК-2М имеет ограниченный ресурс по вычислениям для прямого сложного управления в реальном времени. Решение вижу модульным. Каждая машина получит собственный блок приводов и локальную логику, а ДВК-2М будет вести маршрутную программу, таблицы операций, допуски и очередность переходов. Это даст возможность практической реализации проекта и не перегрузит вычислитель.

— Именно этого я и хочу, — сказал я. — Внешне все должно выглядеть земным, советским, убедительным для этого времени. Без фокусов, от которых у любого толкового инженера полезут вопросы.

Инна в этот момент повернулась на бок, развернувшись ко мне, подперла подбородок ладонью и прищурилась.

— Ты сейчас с кем-то разговариваешь внутри головы, да?

— Есть такая слабость, — сказал я.

— Тогда ладно, — сказала она. — Только не уходи от меня полностью. Я еще не закончила про нашего сокурсника.

— Погоди пока с ним. Он и так только что спас часть кубинской промышленности.

— Бедный парень, — усмехнулась она. — Даже не узнает, во что вляпался своими учебными пломбами.

Я снова закрыл глаза и вытянул ноги. Песок под шезлонгом уже прогрелся, где-то за спиной визжали дети. А в голове уже разворачивалась линия. Я видел участок восковых моделей, где манипулятор ставит форму с точностью до десятых долей. Видел керамическую суспензию, окунание, сушку, печь. Видел участок вакуумного литья, где без дрожи и человеческой усталости берется выдержка точно по температуре, времени и скорости заливки. Потом участок доводки, где другая железная рука идет по заданной траектории, снимая лишнее без суеты и не «на глазок». Все это не требовало чудес. Требовалась правильная постановка задач, хорошие приводы, датчики, понятная система контроля и дисциплина, которой у железа всегда больше, чем у человека.

«Сколько позиций? — спросил „Друг“.»

«Считайте под заводскую ячейку, которая сможет закрывать наиболее ходовые лопатки для двигателей фронтовой авиации и транспортников. Приоритет по тем типам, которые СССР и союзники ремонтируют чаще всего.»

«Помощник» выдал почти сразу:

«Предварительно рекомендую три очереди. Первая — универсальные манипуляторы для формообразования, оболочек и термоопераций. Вторая — более жесткие и точные для механообработки и шлифовки. Третья — контрольные станции с оптикой, щупами, рентгеном и сортировкой. При таком построении можно начать с двадцати четырех машин и затем масштабировать.»

«Двадцать четыре мало, — ответил я. — Для пилотной линии сойдет. Для Фиделя этого недостаточно.»

«Тогда сорок восемь, — сказал „Друг“. — С разделением по участкам и с дублированием самых чувствительных операций.»

«Уже похоже на дело.»

Инна привстала, сняла с носа очки и посмотрела на меня снизу вверх.

— Костя, я сейчас или ревновать начну, или пойду купаться одна. Ты лежишь рядом, а выражение лица у тебя полностью отсутствующее.

— Иди купаться первой, — сказал я. — Ревность здесь бессильна.

— Очень обидно слышать такое от законного мужа.

— Зато честно.

— Честность я ценю, — сказала она. — Только потом пойдешь со мной в воду и хотя бы полчаса будешь обычным человеком.

— Договорились.

Она поднялась, оправила купальник, надела шляпу и, уходя к воде, обернулась через плечо.

— И еще. Парня того зовут Марек. Если когда-нибудь будешь спасать промышленность Кубы, хоть вспомни, с кого началось.

— Уже запомнил.

Оставшись один, я окончательно перевел разговор в рабочий режим. «Друг» уже раскладывал карту производства по позициям. «Помощник» считал, что реально повесить на ДВК-2М, а что увести в локальные аппаратные блоки. Мы быстро сошлись на том, что центральная машина должна быть не хозяином каждого движения, а диспетчером технологической цепочки. Для 1984 года это было правдоподобно. ДВК-2М могла держать программы, таблицы переходов, корректировки по партии, хранить коды допусков, выдавать задания и тянуть несколько линий через интерфейсные шкафы. Непосредственная работа приводов, энкодеров, усилий по оси и аварийные остановы должны были жить в отдельной электронике, собранной уже по нашим возможностям, однако упакованной в очень земной корпус.

«Материал приводов? — спросил „Друг“.»

«Берем надежность впереди всего. Скорость пригодится позже. Для участка литья и термообработки нужны жаростойкие руки. Для шлифовки и посадочных поверхностей жесткость и повторяемость. Для контроля аккуратная механика и чистая оптика.»

«Помощник» вывел первую таблицу.

'Предлагаю унификацию по трем сериям манипуляторов. Первая серия для горячих операций, закрытая, с выносом чувствительной части за пределы нагретой зоны. Вторая серия для точных механических операций. Третья серия для подачи, сортировки и контроля. Программная база общая, оснастка сменная. Тогда запасные части и обучение наладчиков упрощаются.

«Верно, — ответил я. — И еще нужна одна вещь. В линию вшить самопроверку. Не сложную магию. Простые контрольные пластины, эталонные профили, периодический проход по опорным точкам и автоматическую запись ухода по геометрии.»

«Тогда ресурс лопаток вырастет не только из-за точности, — заметил „Друг“. — Он вырастет еще и из-за дисциплины производства. Разброс в партии сожмется.»

«Вот это и нужно. Половина беды у них не в плохом металле, а в блуждании параметров.»

Я почувствовал, что солнце начало припекать плечо, пересел глубже в тень и посмотрел в сторону воды. Инна уже плескалась у буйков, разговаривая с какой-то девушкой, возможно знакомой из института. Их смех долетал до меня с порывами ветра.

Через несколько минут на дорожке между навесами показались Измайлов с Жанной Михайловной. Генерал шел в светлых шортах и рубашке, лицо было совершенно дачное, почти курортное, хотя я давно научился не верить этой маске. Жанна Михайловна несла соломенную сумку и выглядела человеком, который действительно приехал отдыхать, а не решать судьбу социалистической промышленности.

— Ну что, прогульщики, — сказал Измайлов, подходя ближе. — Мы с Жанной решили проверить, не занесло ли вас течением во Флориду.

— Пока только на ведомственный пляж, — ответил я.

— И то хлеб, — сказала Жанна Михайловна. — Инна где?

— В воде. Уже перевоспитывает море под свои медицинские стандарты.

— Хорошее занятие, — усмехнулась она и поставила сумку рядом. — А вы с Филиппом сейчас наверняка снова сделаете вид, что обсуждаете погоду, и уйдете бродить под навес с очень серьезными лицами.

Измайлов развел руками.

— Жанна, ты меня недооцениваешь. Иногда я способен говорить о погоде честно.

— Ровно до той минуты, пока у Кости не загорятся глаза, — ответила она.

Я невольно усмехнулся. Генерал сразу это заметил.

— Ага, — сказал он, опускаясь в соседний шезлонг. — Значит, уже загорелись. Что придумал?

— Промышленных роботов для никелевого проекта.

— Конкретнее.

— Полный цикл по турбинным лопаткам. Роботизированный участок под самые ходовые реактивные двигатели, ресурс лопаток поднимать минимум вдвое.

Измайлов не ответил сразу. Он снял очки, протер их краем рубашки и медленно надел обратно.

— Вот это уже разговор выходного дня, — сказал он наконец. — С чего тебя дернуло именно сейчас?

— Инна рассказывала про своего сокурсника. Работает руками с точностью автомата. И я вдруг понял, что мы уперлись в кадры именно там, где надо давно менять сам принцип.

Жанна Михайловна прищурилась, глядя на нас обоих.

— Я сейчас ничего не поняла, кроме одного. Отдых у вас снова закончился, так и не начавшись.

— Он у нас иногда даже не начинается, — ответил генерал.

— Вот сейчас верю, сразу и бесповоротно, — сказала она. — Только Инне не мешайте хотя бы купаться спокойно.

— Не будем, — сказал я.

Измайлов чуть подался ко мне.

— Что уже посчитали?

— Три серии манипуляторов, — ответил я. — Горячие операции, точная механика, контроль и подача. ДВК-2М на роль диспетчера технологии, не на прямое ведение каждой оси. Локальные блоки по приводам отдельные. Самопроверка по эталонам. Пилотная линия двадцать четыре машины, полноценный старт сорок восемь.

— Мало.

— Знаю. Для запуска нормально. Для настоящего потока потребуется восемьдесят и выше.

— И где это ставить?

— Под Гаваной смысла нет. Лучше ближе к никелевому проекту. Закрытый цех, отдельная энергоподача, охлаждение, участок чистой сборки шкафов, участок ремонта приводов. Еще нужна группа наладчиков, которых можно учить без лишних объяснений, от кнопки к кнопке.

— Это уже ближе к жизни, — сказал генерал. — А по металлу лопатки что?

— Пока поднимем ресурс за счет стабильности формы, чистоты уже имеющегося сплава, выдержки температуры, обработки кромок, более ровной шлифовки, контроля каналов охлаждения, упрочняющих операций и точного отбора по партии. Чудес не обещаю. Двукратный минимум реальный. А после этого «Помощник» и «Друг» подготовят сплав, который даст еще больший рост ресурса.

Измайлов кивнул.

Инна как раз вышла из воды и, мокрая, довольная, подошла к нам, на ходу вытирая волосы полотенцем.

— Я вижу, у вас уже опять производственное совещание, — сказала она. — Хоть раз на пляже можно прожить до обеда без спасения державы?

— Мы очень старались, — ответил я.

— Неубедительно, — сказала она и села рядом. — Филипп Иванович, скажите честно, можно уделить нам немного внимания?

Измайлов улыбнулся почти безмятежно, и технично перевел стрелки на меня.

— Изобретательство у Кости состояние хроническое. Сейчас он думает о том, как облегчить жизнь кубинской промышленности.

— Тогда это хотя бы полезнее, чем некоторые другие его вдохновения, — заметила Инна. — Я тут, между прочим, рассказала ему про одного однокурсника. По виду уже поняла, что парень теперь навеки войдет в промышленную историю.

— Как его зовут? — спросил генерал.

— Марек.

— Тогда, — сказал Измайлов, — если все получится, где-нибудь в будущем ему следовало бы поставить памятник в виде стоматологического зеркальца.

— Обойдется без памятника, — фыркнула Инна. — Пусть сначала научится не смазывать край пломбы на нижних молярах.

Мы посмеялись, и эта короткая смешинка почему-то очень хорошо легла на весь день. После нее я окончательно понял, что идея уже не отпустит. Пока жены ушли к буфету за лимонадом, мы с генералом перешли под дальний навес, где нас не было слышно никому, кроме моря и песка.

— Давай без украшений, — сказал он, садясь в тень. — Сколько времени на изготовление первой серии?

— При наших возможностях, если «Друг» и «Помощник» начнут прямо сегодня, на проектирование и выпуск первых изделий уйдет немного. Главная задержка в земном правдоподобии. Надо сделать шкафы, платы, разъемы, сервоблоки, датчики, оснастку и документацию так, чтобы любой советский или кубинский инженер сначала ругался на сложность, а потом все-таки верил, что это можно собрать.

— То есть чудо надо переодеть в местную спецовку?

— Именно.

— Хорошая метафора.

Я через нейроинтерфейс снова вывел обоих. «Друг» сразу передал промежуточную модель ячейки. На ней стояли формовочная позиция, сушильный ряд, печь для оболочек, участок вакуумной заливки, резка литников, шлифовка, измерительный стенд, рентген, сортировка. Все это было связано рольгангами, захватами и подвижными плечами, похожими на угловатых механических рабочих.

«Показывай по операциям, — сказал генерал.»

«Друг» ответил сухо:

«Первая группа манипуляторов выполняет повторяемые грязные и горячие переходы, где человеческая ошибка дает наибольший разброс. Вторая группа ведет точные операции по корневой части, перу и окончательной геометрии. Третья группа отвечает за контроль, отбраковку и коррекцию маршрута партии.»

«Помощник» дополнил:

— ДВК-2М получает маршрутную программу, таблицы допусков, карты операций и коды брака. Каждая ячейка имеет собственный аппаратный шкаф с замкнутой логикой по осям. При отказе одной позиции линия не умирает целиком. Партия просто уходит на обходной путь.

— Вот это правильно, — сказал Измайлов. — Остановка всего производства из-за одного перегоревшего привода нам не нужна.

— Еще один вопрос, — сказал я. — Промышленные датчики начала восьмидесятых дают ограниченную точность. Где добираем ее?

«Друг» ответил немедленно:

«Комбинацией методов. Механические эталоны, индуктивные датчики, оптика на контрольной стадии, а на самых чувствительных переходах предварительно калиброванные шаблоны, которые сама линия проверяет по расписанию.»

— Иными словами, — сказал генерал, — вместо одного дорогого волшебства много дешевой дисциплины.

— Да, — ответил я. — Именно этим и возьмем.

Солнце к полудню стало тяжелым, плотным. На пляже прибавилось людей. У воды резвились дети, из буфета пахло горячим маслом, кто-то громко спорил о фигурном катании. А мы под навесом уже считали, сколько лопаток в сутки должна выдавать пилотная линия, сколько электроэнергии съест это беспокойное хозяйство, как отводить пыль шлифовки, чем закрыть манипуляторы от окалины и какой вид документации показать Фиделю, чтобы он понял масштаб не задавая дурных вопросов.

— Производительность? — спросил Измайлов.

— Если гнать без дураков, — ответил я, — пилотная линия даст партию, которой хватит, чтобы заткнуть самую болезненную дыру. После отладки — кратный рост. Главное здесь не тоннаж на первом месяце. Главное — доказать, что линия живет, повторяет геометрию и не выдает брак.

— Фидель спросит сразу про экспортный эффект, — сказал генерал.

— Пусть спросит. Тогда покажем ему картинку в переспективе. Ремонт для своих, ресурс для союзников, обмен на валюту, потом расширение на смежную механику. Если человек увидит, что железо работает лучше усталого мастера, дальше он уже сам вцепится.

— И правильно сделает.

Когда мы вернулись к шезлонгам, Инна уже ждала меня с видом человека, который готов простить мне работу лишь в обмен на немедленное человеческое поведение.

— Все, товарищ изобретатель, — сказала она. — Теперь вода. Без железа, без генералов и без всего остального.

— Есть, товарищ врач, — ответил я.

— Вот так звучит правильно.

Мы вошли в воду вместе, и это непродолжительное купание оказалось мне нужнее, чем я думал. Море смыло жар, металлический привкус идей и сухую счетную трескотню, которая обычно остается в голове после разговоров о машинах. Инна плыла рядом легко, уверенно, с тем спокойным ритмом, который всегда действовал на меня лучше любого принуждения. Уже у буйка она повернулась ко мне и тихо сказала:

— Я ведь все равно вижу, когда у тебя внутри что-то складывается в большую вещь. Сегодня именно такой день?

— Да.

— Полезную?

— Очень.

— Тогда ладно, — сказала она. — Только помни, что полезные вещи тоже иногда надо делать после обеда, а не вместо него.

— Постараюсь.

— Ты снова говоришь это невероятно опасное слово.

— Вода свидетель, я серьезно.

Она усмехнулась и плеснула в меня ладонью.

С пляжа мы вернулись домой уже под вечер. Жар смягчился, в саду пахло влажной землей и морской солью, из кухни доносились голоса Жанны Михайловны и Инны, решивших продолжить свое кулинарное соревнование. Я с генералом ушел в кабинет, и там, среди привычных полок, тихого вентилятора и желтого света лампы, мы окончательно оформили задачу.

— Если сработает, Фидель получит не просто заводскую игрушку. Он получит новую промышленную культуру.

— Именно, — сказал я. — И тогда кадровый тупик снимется с повестки.

Из глубины дома донесся голос Инны:

— Костя, знай что ужин я все равно подам вовремя!

Я невольно улыбнулся. Измайлов тоже.

— Слышал? — сказал он. — Вот тебе и вся правильная иерархия мира. Заводы заводами, лопатки лопатками, а ужин подается по расписанию.

— И, пожалуй, это к лучшему, — ответил я.

Я уже собирался закрыть тему на манипуляторах, когда в голове всплыл еще один неприятный, однако совершенно неизбежный вопрос. Железные руки, шкафы приводов, датчики, маршрутные программы, контроль по эталонам — все это хорошо выглядело на бумаге, только любая подобная линия очень быстро упиралась в одно и то же: в электронику. Не в крупные советские шкафы, не в силовую часть, не в кабели. В ту мелкую, но важную начинку, из которой потом собираются драйверы, блоки логики, схемы согласования, память, интерфейсные платы и все, что делает железо дисциплинированным.

— Погодите, — сказал я, подняв голову на генерала. — Манипуляторы сами по себе вопрос не закрывают. Мы сейчас упремся в элементную базу. Для такой линии одними складами и разборкой списанного оборудования далеко не уедешь и долго не проживешь.

Измайлов сразу понял, куда я клоню.

— Литография?

— Да. Без своего фотолитографического производства мы быстро начнем латать одно место за счет другого. На первых сериях еще можно вытянуть за счет каких-то запасов, переделки, комбинирования советских серий, контрабанды и нашей внутренней доводки. Дальше линия сама попросит нормального потока микросхем и специализированных плат.

«Друг» включился почти мгновенно:

«Подтверждаю. Для устойчивой работы промышленной ячейки потребуются драйверные каскады, контроллеры шаговых и сервоприводов, схемы гальванической развязки, интерфейсные микросхемы, память под маршрутные программы, логика по аварийным остановам и диагностике. Закупка или поиск готовых изделий дадут слишком ограниченный ресурс.»

— И слишком длинный поводок, — добавил я. — Сегодня привезли, завтра перекрыли, послезавтра выяснилось, что партия ушла в брак. Нет, здесь надо смотреть глубже. Не за самым тонким уровнем, не за гонкой с японцами или американцами. Нам нужны свои литографы под прикладную промышленную электронику. Грубее, проще, надежнее. Зато в нужном объеме и номенклатуре.

Измайлов прошелся по кабинету, потом остановился у книжной полки.

— Что именно ты хочешь получить на выходе? Без мечты. Рабочий минимум.

— Первый круг — не процессоры будущего, — ответил я. — Первый круг — технология, которая позволит делать микросхемы для робототехники и промышленной автоматики. Драйверы, буферы, интерфейсную логику, ПЗУ, простые контроллеры, таймеры, схемы ввода-вывода, аналого-цифровую обвязку, силовую мелочь, специализированные платы под датчики и диагностику. Все на тех нормах, которые советская промышленность конца семидесятых и начала восьмидесятых сейчас выдает без истерики.

«Помощник» подал уже развернутую схему.

«Предлагаю двухступенчатое решение. Первая ступень — фотолитографы умеренного разрешения под выпуск устойчивой промышленной номенклатуры. Вторая ступень — более точная линия для ограниченной серии специализированных микросхем, где особенно важны плотность и тепловой режим. Внешне оба комплекса должны выглядеть развитием существующей технологической школы, без скачка, вызывающего неудобные вопросы.»

— То есть чудо опять надо переодевать в рабочий халат, — сказал Измайлов.

— Именно, — ответил я. — Причем очень аккуратно. Если мы сразу дадим им слишком красивую микроэлектронику, она сама начнет светиться как прожектор маяка в ночи. А мне нужно производство, небольшой цех, который выглядит трудным, современным, очень толковым, однако земным.

Я вывел мысленную схему уже для себя самого. Литографическая линия в моем понимании не должна была копировать американскую вершину. Для нашей задачи пока хватало иного. Чистые помещения попроще, надежные оптические столы, шаговые приводы по маскам, ультрафиолет достаточной стабильности, травление, осаждение, контроль дефектов, повторяемость, нормальная химия и дисциплина. Не игрушка для академиков, а рабочая фабрика для промышленной автоматики. Если сделать ее правильно, она даст не только мозги для манипуляторов. Она потянет ползучее обновление всей местной техники: станков, измерительных систем, связи, блоков управления, медицинской аппаратуры.

— Материалы и химия? — спросил генерал.

— Закрываем через несколько потоков, — ответил я. — Что-то берем открыто под видом нормального расширения электронной базы. Что-то делаем сами. Что-то подсовываем через союзные каналы. Главное здесь даже не редкие вещества. Главное — чистота процесса и люди, которых можно приучить к технологической дисциплине. В литографии бардак мстит быстрее и сильнее любого начальника.

«Друг» поддержал:

«Для начального этапа достаточно линии, способной выпускать устойчивые партии микросхем средней степени интеграции. Именно они и обеспечат промышленную робототехнику, а также шкафы управления при ДВК-2М. Попытка сразу выйти на предельную плотность избыточна и опасна.»

— Согласен, — сказал я. — Нам не нужен рекорд. Нам нужна массовая надежность. Железо должно работать в жаре, в пыли, рядом с печами, насосами, вибрацией и очень средним кубинским электропитанием. Красивый лабораторный кристалл там умрет быстро и бесстыдно.

Измайлов усмехнулся.

— Вот это уже правильно. Значит, даем Фиделю не витрину, а фундамент.

— Именно. Сначала манипуляторы. Сразу за ними литографы под их электронную начинку. Потом из этого вырастает собственная школа промышленной автоматики. А дальше у него начнет меняться не только никель.

— И кадровый тупик, — медленно сказал генерал, — треснет уже по-настоящему. Сначала от железных рук, потом от железных мозгов.

— Да. Один без другого долго не живет. Робот без своей электроники — временный фокус. Литография без прикладного завода — игрушка для отчета. Вместе уже получается система.

«Помощник» вывел итоговую короткую формулу:

«Рекомендация. В основной пакет к манипуляторам включить приложение по фотолитографическим комплексам для выпуска недостающей электроники. Назначение официальное: обеспечение промышленной автоматизации, приводной техники, измерительных систем и управляющих шкафов. Назначение фактическое: создание собственной элементной базы под новую производственную культуру.»

И тут, Филипп Иванович меня несказанно удивил.

— Костя, а что если производство микросхем разместить на британской АПЛ? Проблем с электропитанием нет от слова совсем на годы вперед. Чистоту помещений можно обеспечить лучше чем в операционной… Необходимое сырье сбрасывать с небольшого сухогруза, готовую продукцию отправлять в контейнерах через торпедные аппараты, и самое главное не надо никому нечего постоянно объяснять. Один раз скажем что наладили контрабандный канал микроэлектроники и все! Только выбрасывай сырье за борт и лови всплывающие контейнера…

В тот вечер жара в Гаване спала рано, и от сада к террасе тянуло влажной прохладой, пахнущей морской солью, листьями манго и свежей землей после короткого полива. Инна с Жанной Михайловной сидели у дальнего стола, перебирали какие-то кухонные мелочи.

Измайлов вышел на террасу почти бесшумно, с тонкой папкой под мышкой. По его лицу сразу было видно, что обычный вечер кончился еще до того, не успев начаться. Он молча сел напротив, не трогая кофе, и коротко спросил:

— Есть что-то новое по Лондону?

— Пока тишина, — ответил я. — По архиву MI6 «Мухи» роют дальше. Однако мне не нравится именно эта тишина. После таких пауз часто вылезает что-нибудь этакое. — При этом я покрутил раскрытой кистью на уровне лица.

Он медленно кивнул, и в этот момент нейроинтерфейс кольнул висок высоким приоритетом. Метка пришла от «Помощника». Я не шевельнул губами. Измайлов даже не повернул головы.

«Пришел пакет. Международная линия. Нью-Йорк, Лондон, Панама, Дублин, Буэнос-Айрес», — сказал я ему по внутреннему каналу.

«Идем в кабинет», — ответил он сразу.

Мы поднялись без лишних слов. Инна успела только бросить на меня быстрый взгляд, в котором было все: привычка, тревога, понимание и твердая решимость не задавать лишних вопросов. Жанна Михайловна посмотрела на мужа дольше, потом отложила полотенце и сказала уже вслух, спокойным домашним голосом:

— Опять у вас служба мальчики… Только не засиживайтесь до утра. Ужин я все равно принесу.

— Постараемся, — ответил Измайлов.

На удивление, в этот раз генеральша промолчала.

В кабинете, после обязательныз процедур, я вывел голограмму над столом. Сначала всплыла дата, затем короткая метка: DRAFT RESOLUTION CHANNEL (канал проекта резолюции). Следом пошла связка материалов, которую «Помощник» собрал из перехватов, скрытой съемки и служебных записей. Я сразу увидел, что пакет выстроен по ступеням: сперва Лондон и Дублин, потом Вашингтон и Панама, дальше Нью-Йорк, кабинет генсека, затем зал голосования и уже после этого Буэнос-Айрес. «Помощник» и «Друг» очень старательно собирали для нас не обрывки, а целую драматургию дипломатической операции.

— Начнем с англичан и ирландцев, — сказал Измайлов.

Я открыл первую вкладку. Небольшой кабинет при ирландском представительстве в Нью-Йорке, поздний вечер, на столе чай, два пепельных стакана и папка с аккуратной зеленой полосой. Англичанин был сух, собран и внешне безукоризненно вежлив, именно той породы, у которой дружелюбие чаще всего работает в качестве инструмента нажима. Ирландец, напротив, выглядел усталым и явно понимал, что его пришли просить о вещи неприятной, хотя формально благородной.

— We need a resolution text that can pass the Council. (Нам нужен текст резолюции, который сможет процти в Совете), — сказал англичанин, скрестив руки на папке. — Not a theatrical Latin gesture. Something the Secretary-General can use without losing his footing (Не театральный латиноамериканский жест. Нечто, чем сможет воспользоваться генсек, не теряя почву под ногами).

Ирландец ответил не сразу. Он посмотрел на страницу, потом на собеседника.

— Вы хотите, чтобы это выглядело как нейтральная подача, — сказал он. — И при этом работало на вас.

— Я хочу, чтобы это выглядело пригодным для мира, — ответил англичанин. — Ваше правительство может подать такую бумагу с большим спокойствием чем мы. Наш голос в ней будет слышен все равно. Только не первым.

Измайлов тихо хмыкнул.

— Чисто британская повадка. Просить чужую руку вынуть каштан, пока своя спрятана в тени.

Я настроил звук чуть громче. Ирландец перелистнул два листа, глянул на абзац, где говорилось о прекращении огня, о возобновлении миссии генсека и о ссылке на прежнюю резолюцию.

— Если мы это внесем, — сказал он, — я хочу, чтобы там не было ни одного слова, которое превращает текст в прикрытие для одной из сторон.

Англичанин выдержал паузу, потом ответил очень ровно:

— Тогда держитесь Secretary-General’s good offices (добрых услуг генсека), reaffirm resolution 502 (подтверждения резолюции 502), cessation of hostilities (прекращения боевых действий) и без красивых исторических обид. Дальше Совет сам прочтет, что ему выгодно.

— И какой официальный повод?

— Письмо председателю Совета. Просьба рассмотреть ухудшение ситуации и поддержать посредничество. Спокойная форма. Без флагов и барабанов.

Ирландец еще раз посмотрел на текст и медленно сказал:

— Вы, англичане, удивительный народ. Даже когда вам нужен чужой голос, вы умудряетесь говорить тоном хозяина комнаты.

— Привычка старой службы, — ответил англичанин. — Впрочем, у вас есть полное право отказать.

— Откажу я или нет, — сказал ирландец, — решу сам. Однако бумагу вашу я посмотрю внимательно.

Я свернул остановил эту запись и запустил следующую. Панама в пакете шла отдельной строкой. Не кабинет ООН, не кулуары, а частная комната с тяжелыми шторами, низким светом и очень неприятной деловой интимностью, которая всегда возникает, когда Соединенные Штаты разговаривают со слабым союзником о чужой для них войне. За столом сидели представитель Вашингтона, панамский лидер и еще двое молчаливых людей, один в военном, другой в штатском, от которых вся сцена пахла явно не дипломатией.

— Сначала поясни по фактам, — сказал Измайлов.

— В реальной истории Панама еще раньше поднимала этот вопрос своим письмом в СовБез, — ответил я. — Здесь мы наблюдаем явное американское дожимание.

— Нормально. Дальше.

На записи американец говорил мягко, почти дружелюбно, и от этого его слова становились только неприятнее.

— Panama does not need to lead the room loudly (Панаме незачем кричать громче всех), — произнес он. — It only needs to put the matter on the table at the right hour (Достаточно положить вопрос на стол в правильный час). A formal communication. Concern. The need to avoid wider bloodshed (Официальное сообщение. Озабоченность. Необходимость избежать большего кровопролития).

Панамский лидер сидел неподвижно, только пальцы правой руки лениво постукивали по папке.

— А что получает от этого Панама? — спросил он без дипломатической обвязки.

Американец улыбнулся очень коротко.

— Goodwill (добрую волю). Quiet support where support is useful (тихую поддержку там, где она полезна). Fewer complications on matters that matter to your government (меньше осложнений по вопросам, имеющим значение для вашего правительства).

— Вы умеете обещать воздух красивым голосом, — сказал панамец.

— Я умею помнить услуги, — ответил американец. — И напоминать о них тоже.

Я посмотрел на Измайлова. Он даже не моргнул.

— Вот здесь уже Вашингтон без перчаток, — тихо сказал он. — Британия уговаривает соблюдая форму. Американцы работают через цену вопроса.

На записи панамец долго молчал, потом поднял лист, где уже был набросан текст обращения.

— Хорошо, — сказал он. — Мы поднимем вопрос. Только сразу говорю: если в Совете запахнет тем, что Лондон хочет прикрыться миротворческими словами и дожать Буэнос-Айрес силой, моя делегация эту музыку услышит первой.

— That is your sovereign right (это ваше суверенное право), — ответил американец. — We only ask that the Council move (мы только просим, чтобы Совет двигался).

Следующим пакетом пошел кабинет генсека. Здесь уже не было нажима. Здесь была усталость человека, который знает цену чужой дипломатической красоте и все равно вынужден работать с тем, что ему положили на стол. Хавьер Перес де Куэльяр сидел у лампы, перед ним лежали два текста, и британский представитель говорил тоном почти почтительным. Именно почти.

— Mr. Secretary-General (господин генеральный секретарь), — сказал он, — the Council needs a path that restores your mission to the center (Совету нужен путь, который вернет вашу миссию в центр процесса).

Генсек посмотрел на него взглядом старого юриста, который слишком много слышал подобных формул.

— Совету нужен путь к прекращению огня, — ответил он. — Остальное начинается позже.

— Именно это и предлагает проект.

— Проект предлагает мне снова пройти между людьми, которые уже уверены, что время работает на них.

— Yet without your good offices the Council has only rhetoric (И все же без ваших добрых услуг у Совета останется только риторика).

Перес де Куэльяр медленно снял очки.

— Риторика у Совета есть всегда. Меня больше интересует, готовы ли Лондон и Буэнос-Айрес дать мне хоть одну реальное обещание, что огонь прекратится быстрее, чем политические страсти.

Англичанин выдержал паузу.

— Лондон готов работать с формулой ceasefire tied to process (прекращение огня, привязанное к процессу), если в тексте сохранится достаточная ясность по предыдущим обязательствам.

— Ясность у каждого своя, — сухо ответил генсек. — Однако резолюция, которая хотя бы возвращает мне влияние на процесс, полезнее зала, полного победных речей.

— Значит, вы не будете возражать?

— Я не сказал этого. Я сказал только, что мертвый Совет еще хуже плохого текста.

Измайлов усмехнулся углом рта.

— Старик хорош. Очень хорош. Не романтик, а счетчик ущерба.

Я вывел дальше зал заседаний. Свет, дерево, ряды делегаций, переводы в наушниках, лица, на которых усталость уже давно смешалась с упрямством. Перед голосованием выступления шли неровно, однако главное ощущение было одним и тем же: все понимают, что документ не идеален, однако каждый хочет оставить в нем собственный след. Ирландия говорила о срочности прекращения боевых действий и необходимости всем принять посредничество генсека. Панама давила на справедливость и опасность дальнейшей эскалации. Британцы подчеркивали необходимость опоры на прежнее решение Совета. Испанцы выглядели недовольными мягкостью формулы. Некоторые африканские делегации слушали молча, явно прикидывая, где здесь принцип, а где большая политика.

Я увеличил участок с ирландским представителем. Он говорил спокойно, без излишних эмоций.

— We are not presenting a perfect text (Мы вносим не идеальный текст), — произнес он. — We are presenting a usable one (Мы вносим пригодный для работы текст). If it gives the Secretary-General room to move, it gives the Council one last serious chance before events outrun diplomacy (Если он дает генсеку пространство для движения, если он дает Совету последний серьезный шанс раньше, чем события обгонят дипломатию).

— Хорошая формула, — сказал я. — И очень по делу.

— Ирландцы в таких местах часто умнее тех, кто их просит, — ответил генерал.

Потом пошло голосование. Пятнадцать ламп, пятнадцать голосов, и в зале на несколько секунд повисла та редкая тишина, которая бывает лишь после решения, устраивающего всех ровно настолько, чтобы потом каждый начал трактовать его по-своему. Резолюция прошла единогласно. Я видел, как британец почти незаметно выдохнул. Отметил, что панамец не улыбнулся. Зафиксировал, как генсек сделал в блокноте короткую пометку и сразу стал старше еще на один раунд переговоров.

— Все, — сказал Измайлов. — Бумага родилась. Теперь покажи, что Буэнос-Айрес делает с этой радостью.

Следующий фрагмент прошел резче. Аргентинское руководство собралось уже без дипломатических скатертей. Табачный дым, карты, сводки, раздражение людей, которые слишком хорошо чувствуют, где именно в международном тексте им оставили почетную, однако скользкую ловушку. Первым говорил человек из внешнеполитического блока, сухой, с красными глазами и явно бессонной ночью за плечами.

— В тексте нет немедленного приказа нам или Лондону остановить удар, — сказал он. — Там есть генсек, сотрудничество, прекращение огня и старая резолюция, которую англичане будут выворачивать в свою пользу.

Военный, стоявший у карты, ударил ладонью по столу.

— То есть они получают передышку для дипломатии и пространство для продолжения операции.

— Получают и то и другое, — ответил дипломат. — Хотя формально бумага написана мягче.

Третий, седой и усталый, поднял взгляд от текста.

— Нет, — сказал он. — Хуже. Они получают моральное право для давления на нас. Если мы выглядим несговорчивыми, они скажут, что СовБез дал нам шанс, а мы им не воспользовались.

— И что вы предлагаете? — спросил военный.

— Держать лицо. Поддерживать посредничество на словах. Читать резолюцию через прекращение боя. И готовиться к тому, чтобы еще раз нахлобучить Лондон, когда он опять захочет выиграть и в море, и в формулировках.

Я погасил картинку и несколько секунд сидел молча. За дверью шуршала домашняя жизнь. Инна что-то говорила на кухне, Жанна Михайловна отвечала ей с легкой смешливой строгостью, звякнула тарелка, потом послышался запах жареной картошки, добравшийся даже до кабинета. От этого контраста сцена в Нью-Йорке казалась еще контрастней. Пока мирные женщины в моем доме спорили о соли и лимоне, несколько столиц уже продавили бумагу, которая в любой войне стоит едва ли не столько же, сколько удачный удар по кораблю противника.

— Ну? — спросил генерал.

— Бумага рабочая, — сказал я. — Ирландцы дали Совету пригодную форму. Панама открыла проход. Вашингтон дожал, не пачкая рукава. Лондон получил пространство для нужной трактовки. Генсек сохранил посреднический инструмент, хотя видел все слабости текста. Аргентинцы сразу почувствовали, где их начнут прижимать морально.

— Верно, — ответил Измайлов. — И это как раз тот случай, когда дипломатия выглядит мирной только для дураков. На деле здесь все то же самое, что и в море. Только вместо ракет правильные слова, вместо пожара голосование.

Из глубины дома донесся голос Жанны Михайловны:

— Филипп, картошка готова и остывать ради дипломатии не намерена!

Генерал прикрыл глаза и усмехнулся.

— Слышал? Вот она, единственная резолюция, которую действительно приходится исполнять без поправок.

— И, пожалуй, это самое разумное решение за весь вечер, — ответил я.

Я сидел в своем служебном кабинете, смотрел на чернеющие силуэты пальм и чувствовал, что вечер выйдет тяжелым. Измайлов появился почти бесшумно, с папкой под мышкой. Он сел напротив, и не трогая чашку, и тихо спросил:

— Что-нибудь сдвинулось по сахарной линии?

— Похоже, да, — ответил я. — «Помощник» еще днем намекал, что Богл и Финк закончили первую рабочую раскладку через свою систему. Если они действительно решили сыграть на опережение, вечер у нас будет длинный и томный.

Через несколько секунд мне и Измайлову в висок вошел короткий импульс высшего приоритета. Я даже не шевельнул губами. Измайлов только повернул голову, продолжая смотреть в окно.

«Пришел пакет. Гавана, Нью-Йорк, Чикаго, Хьюстон, Панама, Майами, Сан-Паулу. Финансовая линия. Высокая срочность».

На первом поле вспыхнула сухая метка: SUGAR COUNTERPLAY FRAMEWORK (схема ответной игры по сахару). Ниже шли диаграммы, графики биржевых котировок, маршруты сухогрузов, таблицы закупок и совсем неожиданная для человека моего времени сцепка фамилий, которая у меня до сих пор вызывала внутреннее недоверие. Богл и Финк в нашей линии уже успели сделать больше, чем многие правительства, а теперь «Помощник» показывал, что они не просто составили план, а уже готовы реализовывать его. Измайлов наклонился к светящемуся полю, пробежал глазами сводку и негромко сказал:

— Начнем с главного. Что они предлагают.

— Играть на дальнейшее снижение цены, — ответил я. — Тихо подталкивать рынок вниз, поддерживая у американцев уверенность, что их давление сработало. На этом фоне малыми и средними партиями скупать оптовый сахар и сахарный тростник по Центральной Америке, по Карибам, по Южной Америке и, при случае, в самих Штатах. Потом все это свозить на Кубу, выбивая товар из свободного оборота.

— И дождаться дефицита.

— Именно. Потом в нужный момент резко задрать цену и закрыть поставки для США и их ближайших союзников по всему миру.

Генерал коротко усмехнулся.

— Люблю людей, которые умеют отвечать на удушение не лозунгом, а жестким контрприемом.

— Herbicide alone is a commodity trap (Один гербицид — ловушка товарного рынка), — сказал сухой. — Seeds are leverage. Biology is leverage. Ownership of repeat purchase is leverage (Семена — рычаг. Биология — рычаг. Владение повторяющейся покупкой — рычаг).

Пожилой химик потер переносицу.

— Our transformation work is early (Наши работы по трансформации пока ранние), — сказал он. — But if tolerance enters the crop reliably, chemical and seed become one sale (Но если устойчивость войдет в культуру надежно, химия и семя станут одной продажей).

Третий поднял взгляд.

— Then the field stops being agriculture and becomes subscription (Тогда поле перестанет быть сельским хозяйством и станет подпиской).

Я невольно усмехнулся без всякой веселости.

— Услышал?

— Услышал, — ответил Измайлов. — И запомнил. Люди сами произнесли, куда хотят прийти.

Я еще раз пробежал глазами подготовленную «Помощником» выжимку по Monsanto. Из нее торчало сразу несколько будущих зубов. Химия давала деньги уже сейчас. Биотехнология обещала новую форму контроля. Патенты должны были цементировать это на десятилетия вперед. Аграрный рынок при таком ходе превращался из источника сельхозпродукции в наложника фирмы. Внутри меня неприятно шевельнулось воспоминание о всем, что я знал про такие корпорации еще в Свободных Мирах.

— У них тяжелая репутация и тяжелое будущее, — сказал я.

— И обе тяжести можно использовать, — ответил генерал.

— Через фонд?

— Через «Долголетие», разумеется. Только действовать надо очень аккуратно. Не как рейдерский захват чужой собственности, а как мягкое, я бы сказал «дружественное» поглощение. Как длительную инвестицию в продовольствие, аграрную устойчивость и биотехнологию.

— Ты это уже примеряешь.

— Я примеряю цену, риск и возможный выигрыш. Чем еще мне заниматься?

Проект Богла и Финка как раз выходил на эту точку.

Следующая запись шла из Швейцарии, но уже позднее, почти ночью. Финк стоял у доски с мелкими пометками по активам, Богл сидел у стола, а рядом с ними устроился молодой юрист, у которого от усталости посерели щеки.

— We can buy sugar for a season (Сахар мы можем купить на сезон), — говорил Финк. — We can also buy the future margin on controlled seed and herbicide together (Но еще мы можем купить будущую маржу на связке семени и гербицида).

Юрист поднял руку.

— Hostile? (Враждебно?)

— No. Layered (Нет. Послойно… — я сразу мысленно поправил себя и заменил смысл без этого слова). Нет. Поэтапно, через оболочки, партнерства, медицинскую легенду фонда, продовольственную устойчивость, research capital (исследовательский капитал), quietly patient equity (тихий терпеливый капитал), — ответил Богл.

— И какой официальный смысл для фонда «Долголетие»? — спросил юрист.

Богл даже не задумался.

— Food is lifespan (Питание — часть долголетия). Seed quality is lifespan. Toxin control is lifespan. Agricultural sovereignty is lifespan (Качество семени — часть долголетия. Контроль токсинов — часть долголетия. Аграрный суверенитет — часть долголетия).

Измайлов коротко свистнул сквозь зубы.

— Подлец. Очень умный подлец.

— И при этом полностью наш, — сказал я.

— Нашим я его назову после того, как деньги от этой аферы упадут на номерной счет.

Я открыл раздел с рисками. Там стояло много неприятного. Американские регуляторы. Политическая вонь от химического прошлого Monsanto. Вероятность, что при слишком раннем входе фонд засветится через цепочки бумаг. Возможный шум со стороны прессы, если кто-то свяжет аграрную покупку с нашими сахарными маневрами. Еще хуже выглядел моральный вопрос. Брать под себя грязную фирму означало не только прибыль и рычаг. Это означало принять на руки ее прошлое и ее инструменты.

— Вот это мне нравится меньше всего, — сказал я.

— Что именно?

— Влезть в эту компанию можно. Отмыться после нее труднее.

— Отмываться никто и не будет, — спокойно ответил генерал. — Будем управлять. Для начала надо понять, берем ли мы эту бодегу под себя или нам она противна до полного отказа.

— Мне противна их история.

— История многих полезных механизмов противна. Вопрос в том, кто потом держит рычаг.

Я помолчал, глядя на светящийся логотип.

— Хорошо. Тогда ставим вопрос иначе. Берем ли мы инструмент, способный потом задавить половину фермерского мира, и пытаемся повернуть его в нужную сторону?

— Вот. Уже разговор.

Я дал «Другу» короткую команду по внутреннему каналу. «Собери матрицу выгод и долговременных угроз. Отдельно по химии, отдельно по семенам, отдельно по патентной линии и по регуляторам».

«Принято. Предварительный вывод: ранний вход через фонд создает уникальную точку контроля над аграрной зависимостью будущего. Основная опасность — потеря управления этической и политической стороной после расширения бизнеса».

«Добавь еще общественное мнение».

«Будет включено».

Измайлов, не глядя на меня, сказал:

— Что говорит твой сухарь?

— Что брать можно. Отпускать потом нельзя.

— Мне уже нравится его честность.

Следующая часть пакета шла совсем прагматическая. Финк разложил схему поглощения на три этапа. Сначала тихий вход через несколько дружественных инвестиционных оболочек под медицинско-аграрной легендой фонда «Долголетие». Потом подбор бумаг у миноритарных держателей и долговых инструментов у тех, кому важнее быстрый выход, чем дальний горизонт. Затем — вход в совет директоров через тему устойчивости поставок, безопасности питания и научного расширения. Параллельно никакого шума по сахару. Никакой прямой связки.

— Они хотят кормить одну операцию другой, — сказал я.

— Верно. Сахар даст нам деньги, рынок даст нам дымовую завесц, а Monsanto даст нам перспективное будущее.

— Если не сгорим по дороге.

— Затем и считаем.

В коридоре прошел дежурный, за ним кто-то катил тележку с документацией. Я убрал яркость голограммы и только после этого снова вывелл карту. Ощущение было странное, почти физическое. Час назад у нас в голове была только рыночная месть за сахар. Теперь перед нами открывалась возможность залезть в будущую аграрную сферу еще на стадии, когда она сама толком не поняла, чем станет через несколько лет.

— Фонд потянет? — спросил я.

— Потянет, если заходить не жадно, — ответил генерал. — И если ты со своими железками, литографами и прочей производственной революцией не потребуешь сразу половину активов наличными.

— Мои железки дадут Кубе немало валюты и огромный административный ресурс. Это тоже часть игры.

— Я спорю разве? Я просто считаю очередность.

— Тогда первой идет сахарная операция.

— Да. Затем — тихое накопление позиций. И только потом Monsanto.

— Без фанфар.

— Без фанфар, без идеологии и без твоих любимых больших выводов.

Мы оба замолчали, и эта пауза ощущалась тяжелее разговоров. Я смотрел на светящиеся линии закупок, на логотип американской химической фирмы, на сухие выводы «Друга» и все сильнее чувствовал, что неделя после резолюции Совбеза стала слишком плотной даже по нашим меркам.

— Что думаешь по существу? — спросил меня Измайлов.

— Думаю, Богл и Финк опять увидели дальше остальных. Сахар — это текущая драка. Monsanto — уже война за следующий десяток лет.

— Именно. И если мы сейчас отвернемся из-за их грязной биографии, потом придется догонять чужую монополию из не совсем удобной позиции.

— Тогда формулируем сухо.

— Только сухо.

— Первое: принять сахарную схему к исполнению. Второе: запустить полную проверку Monsanto по науке, долгам, акционерам и скрытым точкам входа. Третье: готовить обоснование для фонда «Долголетие» через аграрную устойчивость, питание и биотехнологии.

Измайлов медленно кивнул.

— И четвертое. Отдельно проработать, чем именно мы будем держать эту тварь за горло после входа. Деньгами одну такую контору не перевоспитаешь.

— Через науку, патенты, поставки и совет.

— Верно.

Я свернул основной пакет до короткой рабочей сводки. Я поднялся первым.

— Пойдем, — сказал я.

Измайлов хмыкнул и встал.

К берегу мы вышли уже после заката, когда над морем еще держался глухой багровый отсвет, а сама вода успела потемнеть до густой синевы с черным отливом. Машину оставили в промоине между кустами, под сетью из пальмового волокна и мешковины, пропитанной солью и пылью. От нее пахло рыбой, мазутом и старой рыбацкой сетью. Такая вонь годилась лучше любого прикрытия. Я нес чемоданчик с медицинской маркировкой. Внутри лежали карты глубин, блок связи с подлодкой, список уже найденного оборудования и отдельная тетрадь, куда я заносил все, что касалось будущей линии. Измайлов шел рядом, молча поправляя ворот ветровки. У самого спуска к воде нас уже ждали двое.

Щеглов смотрелся местным почти без изъяна. Выцветшая рубаха, кепка, резиновые сапоги, жестяная банка с наживкой. Даже запах от него шел правильный, приморский, тяжелый. За последние месяцы он заметно изменился. ВИИЯ он к этому времени уже закончил, женился на стюардессе из «Аэрофлота» и в манере держаться появилась взрослая осторожность человека, у которого теперь есть кому писать письма и к кому возвращаться. Рядом стоял Иванихин, в темной куртке без знаков различия, с брезентовой сумкой через плечо. Он держался спокойнее, собраннее. На его лице почти ничего не читалось. Вид у Дмитрия был инженерный до костей: не рисовка, не бравада, а постоянная внутренняя прикидка, что здесь работает, что здесь хлипко и где начнутся неприятности.

— Наконец-то, — сказал Щеглов, принимая у меня чемоданчик. — Я уж начал думать, что сегодня все ограничится береговым созерцанием.

— Для начала полезно дойти сюда целыми и невредимыми, — ответил Измайлов. — Обстановка?

— Тихо, — сказал Щеглов. — Кубинские пограничники знают только внешнюю легенду. Считают, что мы проверяем контрабандную трассу восточнее. Американских бортов после сумерек не было. Рыбаки в стороне. Торговые суда тянутся южнее.

— Хорошо, — сказал генерал. — Ждем сигнал.

Иванихин до этого молчал, потом коротко спросил:

— Долго ждать?

— Если не случилось ничего дурного, минуты две, — ответил я.

— Значит, случиться не должно, — сказал он и, сказав это, перевел взгляд на воду.

Море лежало темным зеркалом, тяжело дышащим глубиной. Из-за низкой каменной гряды доносился плеск прибоя. Щеглов стоял рядом со мной и вертел в пальцах крышку от банки с наживкой. Видно было, что любопытство в нем шевелится сильно, однако он пока старательно держит его в рамках. Жизнь приучила его к простому правилу: больше знаешь — тяжелее спишь. В нашем круге это правило особенно быстро врастало в человека.

Щеглов завел мотор не сразу, сперва вслушался в ночь, в берег, в саму лодку, затем мягко перевел рычаг и вывел лодку из каменной тени.

Лайба отошла от берега почти без качки. Саша вывел ее за темную гряду камней, сбросил скорость и перевел двигатель на тихий режим. Слева тянулась низкая черная береговая полоса, справа открывалась вода, тяжелая, темная, дышащая глубиной. С берега долетал запах мокрых водорослей и дыма от чьей-то кухни. Уже через минуту связь с домом, с дорогой и с обычной земной жизнью оборвалась. Осталась только вода, тусклый фонарь у носа и наши дела, которые за последние недели начали тянуть за собой слишком многое сразу: сахар, Монсанто, фонд, литографы, ремботов, британскую лодку и ту часть будущего, которую руками не потрогаешь, зато можно вовремя ухватить за горло.

«Дистанция до точки встречи четырнадцать минут», — сухо сообщил «Друг».

«Надводная обстановка спокойная. Работайте штатно», — добавил «Помощник».

«Позиция занята. Подъем через сорок секунд», — сухо сообщил «Друг».

Я не шевельнулся. Измайлов даже не повернул головы. Со стороны могло показаться, что мы просто молчим, прислушиваясь к воде.

Через полминуты метрах в двадцати от борта поднялся тусклый огонек буя, едва заметный на темной глади. Щеглов сразу подался вперед. Следом из воды медленно, тяжело, с тихим стеканием струй поднялась рубка подлодки. Ни номеров, ни флага, ни опознавательных знаков. Черный корпус вышел из моря с такой деловитой тяжестью, что даже меня на миг пробрало привычным уже холодком под ребрами. Щеглов застыл, широко раскрыв глаза, потом повернулся ко мне.

— Вот это вы, конечно, умеете удивлять, — сказал он вполголоса. — Я ждал всего, но такого… Вот чесно — не ждал.

— И не надо, — ответил Измайлов.

Щеглов криво усмехнулся.

— Понял. Просто подлодка. Самая обыкновенная, ночная, безымянная, вылезающая из воды недалеко от берега.

Иванихин на это зрелище отреагировал иначе. Он только чуть прищурился, оглядел рубку, расстояние до берега, высоту выступающей части корпуса и после короткой паузы сказал:

— Согласен с Димкой.

Измайлов посмотрел на него внимательно.

— И этого наблюдения тебе пока вполне достаточно.

— Мне достаточно того, что я сюда приехал по делу, — ответил Иванихин. — Остальное само приложится или не приложится вовсе.

Щеглов тихо хмыкнул.

— Вот за это и любят таких, вы умеете удивляться молча.

Щеглов сразу подвел моторку к удобному мостику, Измайлов перешел со свободными руками, Иванихин взял свою сумку, я чемоданчик, и мы втроем перебрались на мягко покачивавшуюся площадку у подлодки. Корпус был мокрый, холодный, пах железом, солью и чужой службой.

— Старший лейтенант Иванихин? — произнес генерал очень официально.

— Я!

— Пройдете со мной внутрь объекта. Сначала оформление допуска.

Иванихин кивнул без лишних вопросов.

Я поставил чемоданчик к своим ногам.

— Я остаюсь снаружи? — Уточнил Щеглов.

— Да, жди здесь,— сказал Измайлов. — Держишь моторку у буя. Без самодеятельности.

— Понял. Если что, ухожу к берегу и делаю вид, что ловил луфаря.

— Только не слишком усердствуй, — ответил я. — А то еще поймаешь.

— Товарищ генерал, — сказал Щеглов, — я давно понял, что лучшая любознательность — аккуратно спрятанная.

— Вот и прячь ее дальше, — ответил генерал.

— Есть.

Мы с Измайловым и Иванихиным ушли в люк. Металл под подошвами отдавал холодом. Внутренний воздух оказался суше, теплее, с примесью машинного масла, озона, краски и свежей резины. Внутри, как и снаружи лодка выглядела цельной и молчаливой. Здесь она уже жила в промежуточном состоянии между кораблем и технологической площадкой. Часть старых стоек сняли. Новые кабельные линии шли вдоль переборок с временной маркировкой. Под ногами местами уже лежали секции антистатического покрытия. В дальнем проходе работал компрессор, где-то глубже мерно шелестели насосы. От прежней подводной жизни здесь оставалось еще достаточно, чтобы помнить об ее происхождении, и уже достаточно нового, чтобы понимать — место меняет судьбу.

Иванихин ушел в соседний отсек на короткое оформление. Вернулся он через четверть часа уже с другим выражением лица. Не испуганным, не настороженным, а собранным до жесткости. Значит, текст подписки ему дали правильный. Он сел за стол, положил перед собой лист и сказал:

— Поставленную задачу понял. Вопросы у меня только по будущей линии, по чистоте помещений, по стабильности питания и по списку оборудования.

— Ну и хорошо, — сказал Измайлов.

— Именно из-за твоего профильного образования тебя сюда и взяли, — добавил я.

Я развернул первую схему. На ней были изображены помещения под фотолитографию, мокрую химию, печи, подготовку пластин, измерение и упаковку. Иванихин склонился над листом и сразу, с головой погрузился в изучение документации. Видно было, что тема его захватила мгновенно.

— Под первую очередь вы взяли линию умеренного разрешения, — сказал он. — Не предел совершенства, зато надежно и уже отработано. Правильно.

— Нам нужна промышленная база, — ответил я. — Приводы, шкафы управления, датчики, интерфейсные платы, память, вся силовая и технологическая обвязка. Никакой выставочной роскоши.

— Под это хватит трех-четырех микронного процесса с запасом, — Уверенно сказал Дима. — Если стабильно держать процесс, получится очень прилично.

Измайлов спросил:

— А если без красивых слов? Когда отсюда выйдет первый рабочий кристалл?

Иванихин потер переносицу.

— Если исходить из уже подготовленного помещения, из имеющегося монтажа и из темпа снабжения, первая рабочая продукция выйдет где-то через месяц. Еще месяц потребуется на то, чтобы войти в устойчивый ритм. Это при одном условии — никто из начальства не начнет суетиться и не будет подгонять, типа «Даешь пятилетку за три года!».

— Суетиться никто не будет, — сказал генерал.

После этого, мы прошли по помещениям уже вместе. Осмотр показал, что все подготовительные работы уже были закончены. Ремботы, еще недавно делавшие здесь самую черную часть переделки, были убраны с глаз долой в отсеки, куда старшему лейтенанту допуска не было.

Никаких блестящих механических существ под глазами Иванихина не бегало. Только результат. Каркасы под ламинарные шкафы, воздуховоды, секции осушки, баки для деионизованной воды, места под вакуумные насосы, подводы к печам, рамы виброразвязки, антистатическое покрытие, новые линии распределения питания. Дима двигался медленно, проверяя взглядом стыки, проходы, отступы, высоту подводов, ширину транспортировки между стойками.

— Кто это считал и монтировал? — спросил он, дойдя до первой зоны под маск-алайнеры.

— Нашлись одни спецы, — ответил я. — Другие проверяли сделанное не один раз.

— Хорошо сделали и проверили, — сказал он. — Да и спроектировано с умом, есть доступ в любое место, пролезешь и в шкаф, и в кабель канал. Есть где развернуться человеку с руками.

— Меня больше беспокоит вибрация, — сказал я.

— Меня тоже, — ответил Дима. — Однако с таким корпусом шанс хороший. Тяжелая масса работает на нас. При правильной развязке и грамотном расписании чувствительные операции можно привязать к ночным часам и спокойной воде.

Измайлов перевел взгляд с одного на другого.

— Значит, море войдет в технологический регламент.

— Да, — сказал я. — Иначе нельзя.

— Ветер, проход судов, собственная энергетика, — добавил Иванихин. — Все это придется учитывать, как температуру и химию. Хотя, я бы задумался о внешних виброопорах и навесе над лодкой, чтобы волной не качало и тоже на виброопорах. Хотя… это будет актуально при переходе на нанометровый техпроцесс.

«Монтаж виброразвязок завершен на шестьдесят два процента», — доложил «Друг». «Смещения по главным осям в допустимых пределах».

«Выведи график».

В нейроинтерфейсе вспыхнула сетка с кривыми. Пока я разглядывал картинку, Иванихин шагнул ближе и произнес, указывая пальцем в сторону:

— Вот это место еще гуляет, — сказал он. — Соседняя рама отдает колебание на правый ряд.

— Мы тоже видим этот момент, — ответил я. — Будем переносить тяжелую часть правее и давать дополнительное гашение.

— Правильное решение, — сказал он. — Я бы предложил то же самое.

Измайлов коротко усмехнулся.

— Наконец-то вы нашли общий язык.

— Мы его и не теряли, — ответил я. — Просто тема капризная.

Следующим помещением был будущий блок под печи и газовую часть. Реального оборудования там пока не стояло. Только массо-габаритные макеты, чтобы проверить габариты, подводы и температурный режим.

— Где сами печи? — спросил генерал.

— Часть в пути, — сказал я. — Часть еще ищем. Приходится брать фрагментарно, через списание, в полуобанкротившихся лабораториях, списанное в университетах и через тихий перехват.

Иванихин кивнул.

— Если брать сразу комплектом, поставщик быстро сложит картину.

— Вот именно, — сказал я. — Несколько печей, экспонирование, напыление, химия, микроскопы, газовые шкафы, фотошаблонное хозяйство — любой внимательный продавец увидит производство.

«Основные каналы поиска активны», — сообщил «Помощник». «Приоритетные источники: списание из лабораторий, закрывающиеся фирмы, университетское оборудование, военные остатки без публичного тендера, европейские посредники без жесткой отчетности».

«Поиск оборудования продолжается по трем направлениям», — продоложил «Друг». «Первое — прямая покупка через подставные компании. Второе — тихий вынос с идущих грузопотоков. Третье — изготовление критических деталей на орбитальном корабле с последующей доставкой».

«Второе, это что „гоп-стоп“?»

"Я бы назвал это тихое изъятие…'

«То есть кража…»

Наступило молчание. Это впервые ИИ позволил себе не ответить на прямой вопрос. Похоже «Друг» набирается житейского опыта.

«Вот про третье подробнее, — сказал я.»

Перед глазами вспыхнула схема. Орбитальный корабль брал на себя позиции, которых на Земле еще не было или которые нельзя было добыть без лишнего шума: прецизионные рамки, часть оптики, узкие элементы вакуумной арматуры, детали под маск-алайнеры, некоторые блоки подачи химии.

«Хорошо, — сказал я. — Только внешний вид держать земным.»

«Учтено. Геометрия и маркировка будут соответствовать доступной промышленной базе начала восьмидесятых. Выходить из положения будем использованием нетравальных инженерных решений».

Иванихин в этот момент посмотрел на меня внимательно, однако вопросов не задал.

Филипп Иванович поднял голову.

«Нормально. Значит, собираем линию из всего, что еще можно вытащить незаметно.»

'Именно, — сказал я. — Умное старье часто также полезно.

В соседнем помещении уже стояли контейнеры с маркировкой медицинского холодильного оборудования. Я открыл один из ящиков, показал Иванихину приводы, оптику, вакуумные блоки и крепеж.

— Это уже годится, — сказал он, беря корпус в руки. — С таким железом маски встанут чисто. Откуда партия?

— Южная Европа, через несколько рук, — ответил я. — По бумагам это вентиляция для исследовательской лаборатории биомедицинской фирмы.

— Красиво, — сказал Иванихин.

— Не только, еще тихо и скрытно, — отрезал Измайлов. — Нам нужно, чтобы не засветилось.

— Я имел в виду легенду, — спокойно уточнил Иванихин.

Дальше мы спустились к энергетической части. Воздух там был суше, теплее, с запахом изоляции и нагретого металла. На схеме уже висело новая разводка мощностей: критические линии, технологическая часть, жизнеобеспечение.

— Сколько мощности съест первая очередь? — спросил генерал.

— Без максимальной производительности терпимо, — ответил я. — Основные потребители — печи, осушка, химия, вода, вентиляция, чистый воздух.

Иванихин подхватил сразу:

— Главная трудность не в мощности. Главная трудность в стабильности параметров электропитания и резервировании. Если бы мы кормили это хозяйство с берега, я бы сразу предложил половину работ отменить. Здесь свой более спокойные колебания. И к ним можно приспособиться.

Самым тяжелым местом оказался будущий склад химии и архив масок. У меня, насчет этого внутри сидело наибольшее беспокойство.

Генерал каким то чутьем понял меня.

— Что тебя тревожит сильнее всего? — спросил Измайлов.

— Химия и люди, — ответил я.

Иванихин сразу кивнул.

— С людьми соглашусь первым. Одно неверное движение, одна грязная емкость, одна ворсинка, одна небрежно открытая кассета — и партия уйдет в мусорную корзину.

— В цеху на суше это беда, — сказал я. — Здесь такое сложнее. Не даром, японские автопроизводители красят машины в море — там намного меньше пыли.

— Значит, людей в чистую часть минимум, — сказал генерал.

— Максимум автоматики и жесткий допуск, — ответил Иванихин. — Иначе, можем не справиться.

«Выявлен перспективный комплект в Пуэрто-Рико», — сообщил «Помощник». «Списание необходимого оборудования из лаборатории полупроводниковых материалов. В составе два маск-алайнера старого поколения, комплект диффузионных печей, вытяжные шкафы, шкаф сухого хранения, измерительная оптика».

«Риск?»

«Высокий интерес перекупщиков. Для прямой покупки поздно. Возможен перехват при транспортировке».

Измайлов оживился сразу.

«Маршрут показывай.»

В нейроинтерфейсе вспыхнула карта. Контейнеры должны были уйти в Майами, а затем раствориться по частным складам.

— Берем, — сказал генерал.

«Гоп-стоп оставит след, — сказал я. — Да и кто это исполнит?»

«Рекомендую комбинацию из задержки, смены получателя и локальной порчи партии без гибели особо ценного для нас оборудования», — сухо сообщил «Друг». «После признания коммерческой непригодности груз уйдет по сниженной цене».

«Хороший у вас советчик. — Измайлов невольно улыбнулся.»

«Он редко ошибается в тех местах, где можно купить жадность другого человека, — ответил я.»

Во время этого мысленного диалога мы дошли до центральной кают-компании, где уже лежали чертежи по потокам: вход оборудования, мойка, сушка, химия, экспонирование, печи, контроль, резка, упаковка, вода, газы, отходы, легенды поставок.

— Значит, архив масок сюда, — сказал Измайлов.

— Да, — ответил Иванихин. — Контроль доступа, минимальная влажность, защита от соли.

— Газовая часть?

— Дальше по схеме. Азот, кислород, часть спецгазов, сначала малый набор, потом расширение.

— Сколько до первого рабочего кристалла? — озвучил я уже не раз поднимавшийся вопрос.

Иванихин на секунду прикрыл глаза, будто прикидывал все заново.

— Месяц до первичного режима. Еще месяц до устойчивого выпуска простейшей промышленной базы. При условии, что снабжение не подведет и что никто не полезет украшать линию пока излишней экзотикой.

— И это на подлодке в нейтральных водах, — сказал генерал.

— На подлодке, — ответил Иванихин. — И именно этим она удобна.

Измайлов посмотрел на меня, и задал вопрос через нейроинтерфейс, о котором Димка пока не знает, хотя я уже пару раз ловил его взгляды из подлобья.

«Теперь главное. Сахар, Монсанто, эта площадка. Потянем?»

«Сахар уже нельзя тормозить. Монсанто можно пока держать на стадии проверки и тихого входа. Подлодка требует железа прямо сейчас.»

«Значит, приоритет подлодке, — сказал Измайлов.»

«Да, — ответил я. — Она даст нам собственную элементную базу.»

«И эта база потом кормит все остальное, — сказал Измайлов. — Роботов, приводы, шкафы, автоматику, измерение.»

«Именно, — сказал я.»

Я сел за стол и начал диктовать «Другу» короткую рабочую сводку. Первая очередь переоборудования завершена в части энергетики, демонтажа и подготовки чистых помещений. Приоритет поставок — оборудование фотолитографии, диффузии, напыления, химии, оптики и системы чистой воды. Источники снабжения — подставные компании, списание, перехват транзитных грузов, доизготовление критических позиций на орбитальном корабле. Режим секретности — абсолютный. Площадка у Хибары — временная, с возможностью углубления и смещения. Доступ персонала — минимальный. Любая роскошь и экзотика в оснащении производства запрещена. Только надежность, ремонтопригодность и правдоподобие эпохи.

«Добавь, — сказал Измайлов, — что легенда площадки — контрабандная перевалка микроэлектроники.»

— Уже.

«И все бумажные документы держать раздельно. Эту площадку ни к чему не привязывать даже косвенно. Ее просто нет, о ней знают только четверо, из которых один фрагментарно»

«Тоже уже.»

«Хорошо.»

Иванихин свернул один из чертежей, убрал его в тубус и спросил:

— Мне до утра держать здесь быть или как?

— Или как, — сказал я.

— Принял.

— И еще, Дмитрий, — сказал Измайлов. — Подлодка, сроки, химия, железо и задача, все останется тут, когда ты отсюда уходишь.

Иванихин выдержал взгляд спокойно.

— Понятно.

Обратно мы шли уже ближе к полночи. Щеглов молчал у руля, лишь однажды что то спросил, но получив в ответ абсолютное молчание, больше не спрашивал. Для него по-прежнему оставалась просто подлодка, в которую начальство зачем-то наведывается и суетится с ночными рейсами сильнее обычного. С этой мерой его знания наму жилось заметно легче.

Вдали тянулся темный берег, над ним висели редкие огни, а за спиной, под водой, оставалась скрытая промышленная площадка.

Когда нос моторки мягко ткнулся в песок, Щеглов первым спрыгнул в воду, подтянул борт и сказал, понизив голос:

— Я правильно понимаю, что завтра меня снова попросят быть на месте вовремя?

— Именно, — ответил Измайлов.

— Семейная жизнь тебя изменила, — сказал я.

— Она меня организовала, — ответил он. — Исправлять уже поздно.

Генерал усмехнулся и мы втроем пошли к машине. Я подхватил чемоданчик и пошел следом, думая не о море, а о ближайших сутках.

В этот раз его усмешка мне понравилась. В ней было спокойствие человека, который придумал хорошее решение.

Завтра нас ждали не разговоры и не красивые схемы. Завтра нас ждало оборудование.

Мы уже собирались сворачивать свою работу в центре, когда «Помощник» мягко, без аварийной резкости, прислал новый пакет. Измайлов стоял у стола, просматривая схему газовой части, и только чуть повернул голову.

«Выявлена смежная возможность высокой государственной ценности», — сообщил «Друг». Его голос был сухой и ровный.

«Источник?»

«Коммерческая переписка малой посреднической фирмы. Япония, Норвегия, Швейцария, Вена, Москва. Тематика — поставка станков MBP-110 и сопутствующих вычислительных комплектов Kongsberg (Конгсберг)».

Я поднял глаза на генерала.

— Похоже, вечер у нас решил не кончаться.

Измайлов поставил ладонь на край стола.

— Разворачивай. Только быстро.

На голограммей вспыхнула новая связка документов. Сначала шли письма сухого коммерческого тона, затем справки, затем длинные таблицы комиссий, страховок и «премий за сложность сопровождение». Уже с первого взгляда становилось ясно: кто-то нащупал нервную точку Москвы и решил продавить ее по полной. В центре сидела маленькая фирма-посредник, достаточно ловкая, чтобы держать контакт с японцами, и достаточно наглая, чтобы заломить цену за собственную «уникальную роль» в сделке. Станок MBP-110 проходил по самым чувствительным ограничениям КоКом. Любой такой проход стоил дорого сам по себе. Посредник же захотел содрать сверху еще жирный конский процент.

— Подлецы, — сказал я. — Чуют, где у Союза больное место.

— Не подлецы, — сухо возразил Измайлов. — Барыги. Подлость у них в тариф не входит, она у них в базовой комплектации. Что мы можем сделать?

— Для начала обеспечить паузу в переговорах, а в это время что-то придумаем.

— Как именно, Костя?

— Эл-л-лемнтарно Ватсон! — произнес я хриплым голосом актера Ливанова.

— И все таки?

— Переговорщик со стороны посредника несколько дней проведет на унитазе.

Мы ударили по рукам и «Друг» получил приказ приступить к осуществлению задуманного.

«Друг» принял задачу без единого лишнего слова. Через несколько часов по нейроинтерфейсу пришла короткая справка: посредник, сидевший на японской линии, уже неделю жил в ритме дорогих ужинов, крепкого кофе, крепкого виски и полной уверенности в собственной незаменимости. Это давало удобную точку входа для начала операции. «Помощник» тут же подал вторую часть раскладки: обе стороны нервничали из-за сроков, японцы из «Toshiba Machine» («Машины Тошиба») были внешне невозмутимы, норвежцы из Kongsberg (Конгсберг) держались суше и аккуратнее, а ребята из «Техмашимпорта» в Москве уже поджимали хвосты из-за цейтнота. Цена такого оборудования для тяжелой точной обработки у производителя в полной комплектации была в районе пяти миллионов долларов. Посредник для себя просил еще столько же. Я поднял глаза на генерала и увидел на его лице то самое выражение, которое появлялось у него всякий раз, когда ему очень сильно хотелось помахать шашкой от души.

— Значит, создаем им паузу, — сказал он. — Не рвем переговоры, не шумим, не давим. Просто создаем промежуток, в который можно войти со своей комбинацией.

— Именно, — ответил я. — Пара суток каши в голове, слабость в животе, визиты в уборную чаще приличного, и наш герой резко теряет способность торговаться с видом хозяина мира, потом выходные и праздники…

Измайлов хмыкнул.

— Иногда Родине полезнее всего помогает грамотный понос.

— Звучит не парадно, — сказал я. — Зато эффективно.

«Рекомендую комбинированную схему», — сухо сообщил «Друг». «Кратковременное пищевое расстройство цели, затем информационный вброс о возможной налоговой проверке по смежной линии в Японии. Итоговый эффект — добровольная отсрочка им же самим инициированных переговоров».

— Нравится, — сказал генерал. — Человек сидит на унитазе, а в голове уже стучит ревизор. При такой музыке торговля становится мягче.

Доклад с рабочего стола Маргарет Тэтчер я перечитал уже в третий раз, хотя нужды в этом не было. Снимки, сделанные «Мухой», давали информацию к размышлению более чем достаточно. Документ содержал материал объединенной группы MI-6 и GCHQ, составленный сухо, по-английски педантично, без лишней бравады и без тумана. В тексте перечислялись перехваты по каналам правительственной связи в Москве и Подмосковье, включая систему мобильной связи высших лиц СССР «Кавказ», отдельной строкой шли военные линии, ниже стояли ссылки на телефонный трафик, а еще ниже — приписка о важности московской точки GCHQ расположенной в посольском комплексе на набережная Мориса Тореза 14, в бывшем особняке Харитоненко. Кроме Москвы такие постоянные точки были в Найроби, Претории и Лилонгве. На столе у британского премьера такое не держат для красного словца. Я сидел над этим пакетом в маленьком кабинете при центре, слушал слабый гул кондиционера и все сильнее чувствовал неприятную тяжесть в груди, где-то под сердцем. Противник лез в самую сердцевину нашей связи. Причем успешно.

Измайлов стоял у карты на стене, опершись пальцами о край деревянной рамы. Свет падал на его лицо косо, оставляя глаза в полутьме, и от этого он выглядел строже обычного. На столе между нами лежали распечатки из архива MI-6, которые «Друг» и «Помощник» подняли уже после просмотра тэтчеровского пакета. Сравнение получилось почти полным, до формулировок и дат. Британцы в докладе ничего не выдумывали. Они просто сжали большой массив в удобный для премьерского чтения объем.

— Неприятно, — сказал генерал. — Однако полезно. Теперь мы знаем наверняка, что это не слух, не оценка аналитика со стороны, не газетная брехня. Теперь у нас в руках есть собственный рабочий материал.

— И архив его подтверждает это до мелочей, — ответил я. — Значит, доклад не для внутренней игры. Значит, канал действующий, причем достаточно давно, судя по данным из архива MI-6.

— Вот это и есть хуже всего, — сказал он. — Действующий канал такого уровня — это серьезный провал в безопасности страны.

В этот момент в голове прозвучал сухой голос «Друга».

«Подтверждаю. Вероятность существования сопутствующего архива GCHQ в британской системе хранения высокая. Вероятные формы — посольской категории фонд, отдельный выносной архив, временное спецхранилище при резидентуре, либо закрытый сектор в Лондоне с привязкой к Москве».

«Помощник» включился мягче.

«Рекомендую считать московскую линию частью более широкой программы STATEROOM (КАЮТА, программа глобального сбора разведданных). С высокой вероятностью в рабочих материалах присутствуют не только ссылки на Москву, но и на общую архитектуру Five Eyes (Пять глаз, США, Великобританию, Канаду, Австралию и Новую Зеландию)».

Я перевел взгляд на Измайлова.

— Согласен с вашей оценкой. И она мне не нравится.

— Мне тоже, — ответил генерал. — Вопрос прежний. Как доложить в Москву об этом, — Измайлов мотнул головой на полученные документы, — не светя «Мух»?

На столе лежала еще одна папка, уже наша. В нее я складывал заметки по всем линиям, которые нельзя было проговаривать при случайных людях и вредно было держать только в памяти. Я открыл чистый лист, поставил дату и машинально отметил сверху три слова: GCHQ (дословно Штаб-квартира правительственной связи. Это спецслужба Великобритании, отвечающая за радиоэлектронную разведку (SIGINT) и обеспечение кибербезопасности и подчиняется Министерству иностранных дел, как и MI-6), STATEROOM (КАЮТА), Москва. Бумага сразу придала разговору другой вес. Игра кончилась в тот момент, когда проблема получила имя.

— Начнем с начала, — сказал я. — Британцы получили материал из каналов правительственной связи, военных радиолиний и телефонной сети. Значит, где-то у них лежат или полные расшифровки, или исходные отрывки, или технические журналы приема, или сводки по каналам. Без этого премьеру не кладут на стол столь чувствительную информацию.

— Верно, — сказал Измайлов. — И еще верно другое. Тэтчер не последняя фигура. Ей несут уже очищенное и сведенное. Первичный материал лежит где-то в архивах отдельно.

«В архиве MI-6 подтверждено наличие рабочей связки с GCHQ по московскому направлению», — сообщил «Друг». «Прямого указания на место хранения нет. Есть косвенные ссылки на courier packet (фельдъегерский пакет), annex volume (дополнительный том), technical annex (техническое приложение) и restricted handling (ограниченный режим обращения)».

— Уже теплее, — сказал я. — Дополнительный том и техническое приложение редко возят к премьеру. Они лежат ближе к тем, кто с этим работает ежедневно.

— Ищи географию, — тихо сказал генерал. — Не смысл, географию. Кто возил, где печатали, где хранили до подачи документа на стол примьера.

Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза всего на пару секунд, собирая в голове уже имеющиеся куски. Москва в системе британской радиоразведки была не просто точкой наблюдения. Она была дорогой, сложной, наверняка приоритетной площадкой. Лезть в нее с улицы трудно. Значит, бумага либо шла через посольскую криптокомнату и оттуда уходила дальше, либо сразу паковалась в закрытый дипломатический мешок, либо копилась в местном техническом архиве, который мог быть слишком скучным для посольской охраны.

«Предварительный план готов», — сказал «Помощник». «Рекомендую трехступенчатый поиск. Первая ступень — все помещения британского посольства в Москве, связанные с радиоприемом, шифрованием и техдокументацией. Вторая — квартира или выносной служебный фонд при резидентуре. Третья — лондонский архивный сектор, куда уходят сводные материалы после московской обработки».

— Иными словами, — сказал я, — сначала шарим по посольству, затем по Москве, и затем по Британии.

— Да, — ответил Измайлов. — Однако нам нужна не экскурсия. Нам нужена добыча информации, которую можно передать в Москву, не выставив себя идиотами и главное не засветив «Мух».

Это и было самым неприятным местом всей истории. Найти архив — полдела. Вынуть оттуда правду — тоже полдела. Настоящая трудность начиналась после. Любой прямой доклад в Москву о STATEROOM (КАЮТЕ) сразу поднимал вопрос об источнике. Слишком точные цитаты, слишком плотная структура добытой информации, слишком удобные выводы — и кто-нибудь в центре непременно задумается, с какого бодуна в Гавану вдруг падает британская внутренняя кухня.

— Если мы дадим все разом, — сказал я, — в Москве удивятся не содержанию. Удивятся объему и происхождению информации.

— Именно, — ответил генерал. — И полезут искать место, которого у нас официально нет. Нам это даром не надо.

«Рекомендую прежнюю схему», — сухо сказал «Друг». «Низкоорбитальные зонды. Короткие шифрованные радиосеансы. Прием в центре радиоперехвата официально оформляется как сложный криптографический вскрытый материал из эфирного массива. Затем учет, журнал, фельдъегерская пересылка в Москву. Источник не выходит за рамки приемно-аналитической работы».

«Подтверждаю», — добавил «Помощник». «При правильной дозировке информации материал будет выглядеть тяжелым успехом радиоразведки, усиленным аналитической обработкой. Излишняя детализация противопоказана. Нужна лестница раскрытия, а не одномоментный обвал».

Измайлов медленно кивнул.

— Вот. Ровно это я и хотел услышать. Не толстый пакет на стол, а серия сообщений. Порциями. С технической правдоподобностью. С возможностью для центра в Гаване официально вскрыть, оформить и провести со всей положенной в таких случаях бюрократией. Как сказал один умный одесский еврей — чем больше бумаги, тем чище задница.

— Тогда и содержание придется строить слоями, — сказал я и тут же мысленно одернул себя, меняя слово. — По очередям. Сначала общая рамка. Затем подтверждающие фрагменты. Потом уже архитектура программы.

— Правильно, — сказал генерал. — Первой пойдет доклад о системном съеме с каналов связи. Второй — география и постоянные точки. Третьей — сама связка Five Eyes. Четвертой — методы и приоритеты. Этого Москве хватит за глаза.

Я раскрыл новую страницу и начал писать уже не рассуждения, а рабочую схему порядка передачи полученной нами информации. Первая радиограмма — сухая, короткая, с упором на то, что британцы ведут глубокую техническую обработку правительственных и военных каналов по московскому направлению. Вторая — перечень постоянных посольских площадок, где Москва стоит в одном ряду с Найроби, Преторией и Лилонгве. Третья — указание на общую англосаксонскую кооперацию и на внутреннее британское наименование программы. Четвертая — уже по мере добычи из архива GCHQ, если «Мухи» добудут первичный материал и технические приложения.

— Я бы добавил еще пятый пункт, — сказал Измайлов. — Не сразу, позже. По способам хранения и по движению бумаг. Это полезно будет для тех, кто в Москве любит изучать не только содержание добытых документов, но и привычки противника.

— Согласен, — ответил я. — Только его надо строить уже по фактической находке. Фантазировать здесь опасно.

«Предлагаю начать с архива посольского круга», — сообщил «Друг». «Две „Мухи“ уже работают по старым вентиляционным линиям и техническому подвалу. Еще одна готова идти по кабельным шахтам в архивную часть, если таковая подтвердится».

«По выносному фонду есть зацепка», — мягче добавил «Помощник». «В архиве MI-6 есть косвенная ссылка на weekend holding (субботнее временное хранение) вне основного посольского корпуса. Вероятность отдельной квартиры или служебного дома в московском регионе средняя».

— Вот это уже полезно, — сказал генерал. — Посольство охраняют привычно. Вынесенный фонд часто привлекает меньше внимания.

Я провел пальцем по столу и вывел карту Москвы со всеми английскими объектами, а не только посольского круга, которые уже поднимались по другим линиям. Несколько точек сразу засветились неприятно ярко. Одни годились под жилье. Другие под конспиративные точки. Третьи под скучное техническое хранение, которое никто не считает важным объектом. А между тем именно в таких местах и любят лежать документы, убивающие чужую безопасность надежнее взрывчатки.

— Дай первую тройку, — сказал я.

«Точка один — служебный дом с повышенной частотой закрытых визитов по выходным», — ответил «Друг». «Точка два — архивная комната при техническом помещении посольства. Точка три — квартира сотрудника связи».

— Начинайте с дома, — сказал Измайлов. — Потом квартира. Посольство оставьте напоследок.

— Почему дом первым? — спросил я, хотя и сам уже понимал его расчет.

— Из-за тишины, — сказал генерал. — В посольстве много глаз, много разных процедур, много случайной дряни. В доме люди расслабляются. А расслабленный англичанин хранит бумагу ленивее.

Я усмехнулся.

— Тебе бы лекции в школе разведки читать.

— Читаю здесь, бесплатно и без дипломов.

Время перевалило уже далеко за полночь. Центр дышал ровным машинным гулом. Бумаги на столе уже расползлись полукругом: тэтчеровский доклад, выдержки из архива MI-6, моя схема радиопередач, карта Москвы, пометки «Друга» и «Помощника» по возможным архивам GCHQ. Снаружи ночь жила обычной кубинской жизнью, а у нас на столе уже лежала чужая большая программа, наблюдающая за полмиром.

Измайлов посмотрел на меня пристально.

— И еще одно. Ни единого намека на «Мух». Ни в тексте, ни в логике, ни в чудесной точности. Любой кусок информации, который нельзя объяснить перехватом, придется резать.

— Согласен. Тогда прямые формулировки по внутренним британским словам тоже дозируем. STATEROOM пустим не первым пакетом.

— Да.

Я снова ушел в запись.

— Пойдет, — сказал Измайлов. — И еще внеси одно. Москва должна получить предупреждение раньше полного доказательного тома. Даже если у нас еще не все на руках. Пусть начнут чесаться заранее.

— Понял.

— Тем, кто служат в штабах, полезно получить волшебный пендель.

«Фиксирую приоритет», — сказал «Помощник». «Первый пакет — предупреждение оперативного уровня. Второй — доказательная поддержка. Третий — архитектура программы. Четвертый — архивные привычки и движение приложений».

Я поднялся и подошел к карте на стене. Москва казалась далекой только для тех, кто мыслит километрами. Для нас она сейчас лежала в близкой доступности. Измайлов тоже встал и подошел ко мне.

— Чего молчишь? — спросил он.

— Думаю, — ответил я. — Если мы сейчас сыграем чисто, в Москве впервые увидят не разовый факт прослушки, не отдельный хитрый британский фокус, а целую систему. Им это не понравится.

— И прекрасно. Радоваться им и не надо. Их задача — проснуться.

«„Друг“, запускай поиск по дому weekend holding (субботнее временное хранение)».

«Принято».

«„Помощник“, готовь первую низкоорбитальную связку под пробный шифросеанс».

«Принято. Рекомендую три коротких передачи вместо одной длинной. Это снизит риск и улучшит правдоподобие».

«Согласен», — сказал я.

Мы вернулись к столу уже без лишних слов. Работа снова стала четкой и ясной. Я дописал служебную записку, которая пойдет по внутренней линии доступа. Измайлов отдельно наметил, кому именно из наших в центре можно дать первый предупреждающий материал, а кого лучше держать в стороне до второго пакета. «Друг» уже перестраивал маршрут «Мух» по московскому дому. «Помощник» считал время орбитального прохода под первую передачу.

— Ну что, — сказал генерал через несколько минут, — теперь начальству хотя бы будет видно нашу работу.

— Видно, — ответил я. — Британцы полезли широко. Значит, бить их надо сильно, но аккуратно. — Последнее мной было сказано голосом Попанова.

— Вот это и есть правильная мысль.

Он забрал одну из моих страниц, пробежал глазами и положил обратно.

— Перепиши первый абзац короче.

— Понял.

— Стареешь в правильную сторону.

К трем часам ночи мы закончили первую очередь подготовки. «Мухи» ушли на московский дом. Зонды получили параметры сеансов. Первая радиограмма была готова в черновом шифровальном виде. Вторая — в скелете. Третья зависела от того, что достанут из архива. Я убрал бумаги в папку, погасил лишний свет и только после этого понял, насколько устал.

Измайлов, не глядя на меня, откинулся в кресле и после этого сказал:

— Пора будить Красовникова. Такие новости вредно узнавать из официальной сводки.

— Он в Москве сейчас на ногах, — ответил я. — С его линией сон вообще давно перестал быть нормальным занятием.

— Тем более.

Красовников вышел на связь быстро, без раскачки, и в этом всегда чувствовался его профессиональныйподход. Даже через искажения голоса было ясно: человек ждал не болтовни, а настоящего материала.

— Слушаю, — сказал он. — Филипп Иванович, у вас что-то срочное?

— Срочное, Роман Сергеевич. И неприятное.

— Значит, вечер прожит не зря. Что нашли?

— Кто рядом?

— Никого.

— Хорошо. Тогда без предисловий.

Измайлов перевел взгляд на меня и кивнул, разрешая начинать. Я развернул в нейроинтефейсе тэтчеровский пакет, хотя основные формулировки уже сидели в голове почти дословно.

— С рабочего стола Тэтчер снят доклад объединенной группы MI-6 и GCHQ, — сказал я. — Материал по правительственным и военным каналам Москвы и Подмосковья. Отдельно телефонный трафик. Отдельно оценка важности московской точки в постоянном посольском присутствии GCHQ наряду с Найроби, Преторией и Лилонгве. Сравнение с архивом MI-6 подтвердило достоверность.

На другом конце линии наступила короткая пауза. Не растерянная, а рабочая. Красовников молчал именно тем образом, которым профессионал освобождает внутри себя место под новую важную информацию.

— То есть это не их кабинетная фантазия, — сказал он наконец. — Это уже реальные данные.

— Да, — ответил Измайлов. — И массив, судя по характеру бумаги, старый не на одну неделю.

— Прекрасно, — сухо сказал Красовников. — Просто великолепно. Англичане спокойно сидят у нас на связи, а мы узнаем об этом, заглянув им через плечо. Что по глубине?

Я вмешался сразу:

— Пока видим верхнюю часть. Премьерский формат. Для нее материал уже очищен, сжат, предоставлен для ознакомления. Первичный фонд должен лежать в архиве отдельно. Или в московском техническом хранении, или в выносном служебном месте, или уже в Лондоне, в каком-то московском фонде.

— Логично, — сказал Красовников.

— Именно так, — ответил Измайлов. — Мы уже поставили задачу нашему источнику искать архив GCHQ по московской линии.

Красовников не переспросил про природу источника, не попросил пояснений, не полез туда, куда ему лезть не следовало даже по дружбе. За это я его зауважал отдельно. Умение не задавать неудобные вопросы в нашем ремесле ценилось выше многих громких заслуг.

— Что думаете по общей ситувции? — спросил он. — Это отдельная британская операция или уже Five Eyes в полном составе?

— Скорее второе, — сказал я. — «Помощник» оценивает московскую линию как часть более широкой программы STATEROOM. Пока это сугубо наша аналитическая оценка, однако она уже опирается и на тэтчеровский доклад, и на архив MI-6.

— Название у вас уже есть? — голос Красовникова стал еще суше.

— Есть, — сказал Измайлов. — И именно с ним надо быть аккуратнее. В Москву слово STATEROOM сразу давать нельзя.

— Согласен, — ответил он без промедления. — Если вы свалите на стол такое имя без подтверждений, у нас полконторы начнет чесать затылки.

— Мы пришли к тому же выводу, — сказал я.

Измайлов усмехнулся уголком рта.

— Я как раз говорил Косте, что хорошая правда должна приходить в столицу с полной официальной биографией.

— У нас тут хватает персонажей, которые поверят самой дикой гадости, если на ней три печати, и не поверят очевидному, если оно пришло слишком чисто. — ответил Красовников. — Нам здесь всегда полезно знать не только что у противника в папке, но и кто эту папку носит, где она ночует и сколько рук к ней прикосалось.

Разговор начал входить в плотный ритм. Никто не ахал, не клял англичан на три страницы, не изображал потрясение. Три взрослых человека просто брали ситуацию и раскладывали ее по полочкам.

— Что по вероятному месту московского хранения? — спросил Красовников.

Я ответил сразу:

— Предварительно три направления. Посольский технический архив. Служебный дом или квартира сотрудника связи. Наш аналитик уже вывел первую тройку точек. Измайлов велел начинать с дома или квартиры.

— И правильно велел, — сказал Красовников. — В посольстве много привычной охраны и слишком много официальных процедур. Дом скучнее, а такие места охраняется как правило хуже.

— Ты тоже к этому пришел? — спросил генерал.

— Не «тоже», Филипп Иванович. Я на таких местах карьеру строил, — ответил Красовников, и в его голосе впервые за разговор мелькнуло слабое, почти человеческое тепло. — Самая ценная бумага любит лежать там, где ее искать будут в последнюю очередь.

— У нас та же логика, — сказал я.

В канале снова стало тихо. Я почти видел, как Красовников в Москве ходит по комнате, держа коммуникатор одной рукой, а другой уже рисуя в голове свою схему — кому дать первый сигнал, кому не дать, кого заранее подготовить к удару, а кого лучше оставить слепым до того момента, пока доказательства не лягут на стол тяжелой уликой.

— Есть одна неприятность, — сказал он. — Если эта информация придет в столицу раньше реальных доказательств, часть людей сочтет это очередным общим разговором про английскую активность. Чтобы они проснулись, нужен хотя бы один предметный поджопник.

— Думал об этом, — ответил я. — Можно в первый пакет включить упоминание постоянных точек GCHQ и отдельную привязку к московскому посольскому комплексу, без перегруза деталями.

— Этого хватит, — сказал Красовников. — Одного такого сообщения достаточно, чтобы ваша информация перестала быть абстракцией.

Измайлов медленно сел, взял карандаш и отметил на листе две короткие галочки.

— Тогда первый пакет усиливаем конкретикой, — сказал он. — Без красивого мясного набора. Только то, что можно правдоподобно объяснить перехватом и аналитикой.

— И без названия STATEROOM, — добавил Красовников. — Его лучше придержать до второго или третьего этапа.

— Согласен, — сказал я. — Иначе у нас получится слишком красиво.

— Красивые подарки от разведки вызывают аллергию даже у своих, — сухо ответил он.

Я поймал себя на том, что усталость ушла. Вместо нее пришло другое состояние — рабочее, злое, сосредоточенное. Так бывало всегда, когда в разговор входил человек, умеющий не просто понимать материал, а сразу встраивать его в аппарат. Красовников сейчас был нужен нам именно в этом качестве. Не как умный собеседник, а как будущий проводник чувствительной информации в Москву.

— Роман Сергеевич, — сказал я, — еще один вопрос. Если мы дойдем до полной архитектуры Five Eyes, кому в Москве это можно давать без лишнего расползания?

Он ответил не сразу.

— Очень узко, — сказал он наконец. — В первом приближении — единицы. Причем часть из них я бы вообще не радовал до прихода второго пакета. У нас любят путать информированность с правом на немедленную суету. А здесь суета хуже провала. Здесь нужна тихая, тяжелая, заранее продуманная реакция.

— Примерно это мы и думали, — сказал Измайлов. — Центр получит первый пакет в рабочем виде, однако по внутренней рассылке тоже пойдет не всем.

Красовников усмехнулся.

— Ты сейчас говоришь почти как старая училка.

— Возраст, — ответил он. — И чужие ошибки, пережившие мою молодость.

Измайлов коротко постучал карандашом по столу.

— Тогда фиксируем. Мы продолжаем поиск архива. Название программы пока придерживаем. Ты в Москве готовишь кого надо под прием дурной новости.

— И еще одно. Если в архиве GCHQ найдете привязку к внутренним советским номерам, индексам, позывным или временам связи — это уже не просто интересно. Это политический динамит, — сказал Красовников. — Представляю сколько будет визга.

— Понимаю, — сказал я.

— Нет, Костя, — ответил он неожиданно жестко. — Ты пока только оцениваешь. Понимать начнешь, когда увидишь, сколько людей в Москве побледнеет, узнав масштаб этой истории.

— Тем более надо ломать эту систему, — сказал Измайлов.

— Вот именно, — сказал Красовников. — И потому у меня к вам одна просьба. Без геройства. Без соблазна взять слишком много сразу. Лучше пять небольших порций за неделю, чем одна огромная сразу.

— Мы уже пришли к этой же мысли, — ответил я.

— Тогда хорошо. Значит, стареем мы не зря.

На этом месте разговор уже можно было заканчивать, однако Красовников сам задержал связь еще на минуту.

— Филипп Иванович.

— Да.

— Скажу неприятную вещь. Если ваша оценка по STATEROOM подтвердится, это одна из самых тяжелых находок за много лет. Не из-за англичан даже. Из-за того, что она покажет нашу привычку жить с дырой и считать что так и надо.

Измайлов промолчал секунду дольше обычного.

— Я знаю, — сказал он потом. — Потому и звоню тебе до бумаги.

— Правильно. Тогда работайте. Я свою часть ночи тоже не просплю.

Связь оборвалась сухо, без красивого послесловия. Я убрал листы в папку, потом снова достал первый пакет и перечитал начало.

— Он прав, — сказал я. — Первый абзац надо сушить еще сильнее.

Я сел, вычеркнул две фразы, переписал третью и только после этого почувствовал, что разговор с Москвой сделал материал тяжелее и чище одновременно.

— Ну что, — сказал Измайлов, глядя на часы, — теперь у нас в этой дряни появился московский адресат. Это уже половина дела.

— Осталась вторая половина, — ответил я. — Найти архив, вытащить мясо и провести его в Союз без лишних чудес.

— Иди спать хотя бы часа четыре, — сказал он. — Твой героизм никто не вспомнит.

— А Вы?

— Я еще посижу.

Я уже взялся за ручку двери, когда он окликнул меня снова.

— Костя.

— Да?

— Если архив возьмем чисто, Москва это запомнит надолго, у нее плохая память…

— Понял. Она помнит все плохое.

— Вот и хорошо что понял. Поверь мне, полетит много голов.

Я вышел в коридор, где пахло нагретой аппаратурой, пылью и крепким ночным кофе из дежурной комнаты. За стеной продолжал жить центр, который утром опять сделает вид, что просто честно слушает эфир и честно ковыряется в шифрах.

Пока мы ожидали поступления информации по STATEROOM из британских архивов, подоспела информация о 9-ти координатных станках «Тошиба».

Я провел пальцем по голограмме и раскрыл досье на возможного конечного владельца одного такого станка. «Помощник» отличился, уже подобрал для нас один интересный вариант. Речь шла о небольшой швейцарской фирме в немецкоязычной части страны, работавшей на подрядчиков по тяжелому тоннельному и гидротехническому строительству.

У них недавно легла крупная стройка: в подземном машинном зале будущей гидроэлектростанции сорвало временную опалубку, бетон ушел неровно, часть металлоконструкций повело, были погибшие и длинный шлейф страховых претензий. Новый комплекс MBP-110 они купили и получили буквально за пару недель перед аварией, под будущее изготовление сложной оснастки и крупной высокоточной механики, однако ввод в работу откладывался минимум на полтора года, а при плохом раскладе и на все два.

Держать его мертвым грузом почти два года собственники не хотели. Отдавать дешево тоже не собирались.

— Вот это уже подарок судьбы, — сказал я. — Деньги у людей заморожены. Площадка не готова. Страховщики душат. Инженерная гордость страдает. Значит, можно вполне входить со встречным предложением. В такой ситуации покупатель становится сговорчивым.

— Покупаем или берем в аренду через фонд, — сразу сказал Измайлов.

— Да, через «Долголетие», — подтвердил я. — Легенда приобретения непробиваемая: точная механика под медицинские и исследовательские комплексы, малые серии, ответственная обработка, сервисное хранение, последующая консервация или возврат части комплекта по требованию владельца.

«Подтверждаю высокую правдоподобность», — сказал «Помощник». «Фонд уже имеет медицинско-технологическую оболочку, пригодную для входа в сделку без лишнего к ней внимания».

— Хорошо, — сказал генерал. — Теперь разложи все по полочкам.

Я раскрыл техническое приложение, и тут уже становилось интересно по-настоящему. В поставку входил сам японский MBP-110, тяжелый многоосевой комплекс, имевший габариты 10 метров в высоту, 22 метров в ширину и вес — 220 тонн, с девятью одновременно управляемыми координатами, по меркам первой половины восьмидесятых звучало почти вызывающе. Рядом шли управляющие вычислители и программный пакет Kongsberg, норвежская часть схемы, без которой железо резко теряло половину своей ценности. Отдельно — диагностические блоки, интерфейсные платы, датчики, документация по постпроцессорам и по коррекции геометрии.

— Вот за что посредник и вцепился, — сказал я. — Не только железо. Здесь весь мозг машины в комплекте. И японцы, и норвежцы, и софт, и сервисные таблицы. Такую штуку Москва будет брать за любую цену, если прижмет. А их прижало и очень сильно.

— Поэтому и впряглись, — ответил Измайлов. — Обходить такого барыгу надо до того, как он сделает в Москве свое.

«Дополнительный вариант», — мягче включился «Помощник». «Можно заключить соглашение о временном технологическом использовании комплекса с правом обратного выкупа части инфраструктуры. Для швейцарцев это уменьшает прямой моральный дискомфорт сделки».

Через час «Друг» уже действовал. Сейчас посредник жил в Цюрихе, снимал дорогой номер, ел тяжело, пил неумно и считал себя круче всех. Подмешивать ничего экзотического не пришлось. Хватило комбинации из кухонной грязи, аккуратного визита нужного человека в нужный ресторанный цикл и легкой доработки того, что и без нас там было далеко от санитарного идеала. Я не люблю подобные методы в чистом виде, однако в этой истории жалости к цели не испытывал.

— Когда накроет? — спросил генерал.

«Первые симптомы через четыре-пять часов. Пик к утру», — ответил «Друг».

«Параллельно готовится второй стимул. Через анонимную линию бухгалтеру его фирмы уйдет предупреждение о возможной проверке финансовой гвардии (Guardia di Finanza, GdF) по одной из итальянских сделок».

Измайлов покачал головой с редким для него одобрением.

— Вот за что уважаю сухие машины. Они никогда не забывают, что человеку можно испортить жизнь сразу с двух сторон.

— И без единого выстрела, — добавил я.

На следующее утро «Друг» прислал материал о развитии нашей небольшой аферы. Посредник действительно сорвал первую встречу, сославшись на «острую вирусную реакцию», а потом еще и сам попросил перенести обсуждение на несколько дней. Почти одновременно японцы через своих людей дали понять, что повторная задержка им неприятна, а директор швейцарской строительной фирмы, наоборот, оказался готов слушать любой вариант, который снимал бы с него часть мертвого груза и позволял сохранить лицо перед собственниками компании.

— Значит, идем через швейцарца, — сказал генерал. — Не покупаем с переплатой у посредника и не ждем полгода от производителя.

— Этого директора успокаиваем отдельно, не скупясь — добавил я. — Станок от нас не уйдет.

«Рекомендую встречу в нейтральном юридическом поле», — сообщил «Помощник». «Не покупка в лоб, а соглашение о временном технологическом использовании комплекса с правом последующего выкупа».

— Прекрасно, — сказал Измайлов. — И волки сыты, и овцы в загоне целы.

Швейцарскую часть провели через фонд аккуратно и без лишнего внимания.

Юристы подготовили мягкую контракт по сделке. Не захват, не перекупка в лоб, а рамочное соглашение о временном приеме комплекса, о его профессиональном хранении, монтаже, наладке и использовании в закрытом технологическом цикле. Согласно ему швейцарцы снимали с себя текущие расходы, риски консервации и страховой тупик. Фактически они получали какие-то деньги сейчас, а мы — то, что Союзу было нужно еще вчера.

На бумаге все выглядело почти скучно. Фонд «Долголетие» расширял медицинско-технологическое направление и брал в долгосрочную аренду вместе с помещением, высокоточный комплекс для изготовления сложной оснастки, серий малых деталей и экспериментальных партий для исследовательских и биомедицинских программ. Формально — вполне мирная история.

Через несколько дней «Помощник» вывел запись первой встречи с директором. Тот сидел мрачный, плохо спавший, с лицом человека, у которого стройка умерла на руках, страховщики режут по живому ища за что зацепится что бы не платить, а великолепный станок уже между прочим смонтированный и испытанный, стоит в помещении и начинает ржаветь еще до первого пуска. Рядом с ним устроился главный инженер, сухой швейцарец лет пятидесяти, у которого в глазах жила настоящая боль.

— We need a normal solution, not pity. (Нам нужно нормальное решение, а не жалость), — сказал глава фирмы.

— You will receive a solution along with the safety (Вы получите решение вместе с сохранностью), — ответил наш представитель фонда.

Главный инженер поднял голову.

Сами переговоры не заняли много времени. Под конец директор добавил:

— Monthly calibration reports (Ежемесячные отчеты по калибровке), — сказал он. — And environmental control logs (И журналы контроля среды). Без этого я не подпишу.

— You will have them (Они будут у вас), — спокойно ответил человек фонда.

Его главный инженер после этого впервые расслабил плечи.

Измайлов смотрел на запись молча, потом сказал:

— Видишь? Деньги тут вторые. Сначала нужно было успокоить того, кто любит железо сильнее, чем бухгалтерию.

— Согласен, — ответил я. — Машины часто уходят через инженеров, а не через директоров.

Арендованный заодно старый корпус был в малолюдной части кантона Граубюнден, в стороне от больших дорог и лишнего любопытства, где-то между невзрачным складом стройматериалов и тихой мастерской по ремонту сельхозтехники. Реально — место, где можно вытворять все что угодно без чужих глаз. Формально это было расширение работ по медицинскому и исследовательскому тематике фонда.

Снаружи здание выглядело мертво и скучно: низкий ангар, гравий, пара голых деревьев, серый свет, складские ворота. Ремботы пришли туда поэтапно. Сначала в пустых контейнерах с сервисным оборудованием. Работали незаметно круглые сутки, как будто их вообще не существовало.

— Хорошее место, — сказал я, когда увидел план здания. — Малолюдно, сухо, подъезд удобный.

— И Швейцария, — сказал Измайлов. — Страна, где все под рукой.

Освоение шло быстро. Ремботы разбирали узлы комплекса вплоть до винтика, составляли конструкторскую документацию, затем по новой собирали, выверяли геометрию, проверили кинематику и только после этого полезли в электронную часть. Именно там и вскрылся главный подарок. Японское железо было добротно, строго, тяжело и с большим запасом по культуре изготовления. Норвежские вычислители и софт Kongsberg тоже выглядели крепко. Однако и в железе, и в программе сразу ощущалась осторожность экспортного продукта. Не брак, не слабость, а сознательная узда.

— Смотри, — сказал я, выводя на экран таблицы по ускорениям и по коррекции. — Вот здесь они сами себя придержали.

— Из-за ресурса? — спросил генерал.

— Из-за страха отвечать за чужую смелость. Плюс сервисная перестраховка. Экспортный комплект должен быть хорошим, однако не чересчур.

«Рекомендую доработку по трем направлениям», — сообщил «Друг». «Первое — уточнение профилей движения по ряду критических переходов. Второе — перерасчет таблиц коррекции на более плотной карте измерений. Третье — локальная переделка ряда програмных ограничителей в пакете Kongsberg».

«Подтверждаю», — мягче включился «Помощник». «Дополнительно целесообразно улучшить температурную стабилизацию станинной части и заменить часть штатных демпфирующих элементов».

— Иными словами, — сказал я, — железо хорошее, норвежские мозги крепкие, только оба комплекта слишком воспитанные.

— Воспитаем заново под себя, — спокойно ответил Измайлов.

Дальше началась уже настоящая работа. Сначала ремботы сняли подробную карту отклонений. Потом перегнали ее в переработанные таблицы коррекции. Затем полезли в программную часть, оставляя внешне все пристойным и законопослушным. Часть изменений ушла в управляющие режимы, часть в сервисные ограничения, часть в скрытые надстройки, которые из норвежского пакета не выпирали и на первый взгляд выглядели обычной адаптацией под конкретную площадку. Отдельно усилили температурную стабилизацию и перебрали несколько критических трактов обратной связи.

Через неделю прошла первая нормальная серия контрольных прогонов. Заготовки деталей брали из стали, алюминиевого сплава и из специальной заготовки под сложную пространственную геометрию, выбранную мной именно для мучительной проверки кинематики. Машина отработала чисто. После второй правки по программной части и после замены части внутренних параметров по обратной связи картина стала еще лучше.

— Насколько прибавили? — спросил генерал после первой серии серьезных прогонов.

Я пролистал цифры.

— По ряду режимов скорость выросла заметно. По точности выигрыш скромнее на вид, однако именно там самое приятное. Повторяемость стала чище, поверхность ровнее, а сложная деталь перестала быть лотереей.

— То есть барыга не зря заболел.

— Более чем не зря.

Особую ценность имели управляющие вычислители Kongsberg.

На отдельном столе лежали управляющие контроллеры Kongsberg, раскрытые уже до плат и шин. «Помощник» изучал их, вытаскивая все, что могло пригодиться для наших собственных линий. Пока ремботы доводили сам станок, «Помощник» и «Друг» уже потрошили норвежский код. Интерфейсные решения, структура диагностики, принципы и методы коррекции, организация сервисных режимов, компоновка управляющей памяти — все это потом будет работать на подлодку, на литографию и на всю нашу будущую промышленную механику, о которой пока знали совсем немногие.

— Вот здесь лежит половина всей цены комплекса, — сказал я, глядя на раскрытый вычислительный комплект. — Станок сам по себе дорог. Его мозги и их дисциплина стоят не меньше.

— Уже примеряешь, куда это разнести? — спросил генерал.

— Не примеряю. Уже раскладываю.

Он прошелся вдоль экрана, затем остановился у стола и сказал:

— Подводим. Посредника обошли. Швейцарца разгрузили. Японское железо получили. Норвежские вычислители и софт получили. Машину подняли, выверили и сделали быстрее. Формально все чисто. Реально — просто сняли с чужой орбиты очень полезную вещь.

— Для Союза, — сказал я.

— Да, для Союза, — ответил он. — Иногда Родине лучше всего помогает не патетика, а чужая алчность, вовремя повернутая в нужную сторону.

Мы еще долго сидели над итоговой сводкой. Отдельной строкой шли изменения по станку. Отдельной — правки в пакете Kongsberg. Отдельной — что именно и в какой очередности можно перебросить на подлодку для литографии и в будущую механику для роботизированного производства лопаток. Чем дольше я смотрел на таблицу, тем отчетливее чувствовал простую вещь. Большая часть войны теперь шла уже не через вооружения, не через эскадры и не через аккуратного дипломата. Она шла через точность, через математику, через такие станоки и управляющие контроллеры, через технологии, из которых потом вырастает стратегическое превосходство на годы вперед. В нормальной жизни такой комплекс годами обрастает разрешениями, согласованиями, посредниками, страхами и чужими интересами. У нас на это ушло несколько дней благодаря ремботам и готовности действовать быстрее других.

— Посредника пока не трогаем. Пусть поживет с мыслью, что болезнь сорвала ему лучший заработок года. Это педагогично.

Измайлов усмехнулся уже открыто.

— Вот теперь узнаю тебя. Родина у нас добрая. Она просто иногда воспитывает.

— Что дальше? — спросил Измайлов.

Я не ответил сразу. Перед глазами еще стояли таблицы по станку, карты отклонений, норвежский код, и та редкая для таких историй ясность, когда вещь уже перестает быть добычей и начинает превращаться в инструмент. «Помощник» как раз выдал очередную сводку, и она мне особенно понравилась.

«Рекомендую пятиступенчатую программу использования комплекса MBP-110», — сообщил он. «Приоритет первый — изготовление деталей и оснастки для запуска собственной литографической линии. Приоритет второй — параллельное производство механической части роботизированной линии для изготовления лопаток. Приоритет третий — переоснащение исполнительной части станка электроэрозионной головкой вместо части фрезерных операций. Приоритет четвертый — изготовление головки для сверхзвукового напыления металла на дефектные рабочие поверхности. Приоритет пятый — производство станков аналогичного класса для СССР».

«Контроль реализации беру на себя», — добавил «Друг». «С разбивкой по очередности, ресурсам, узким местам и по реальному эффекту».

— А дальше, — сказал я уже вслух, — мы перестаем смотреть на него как на удачную покупку и начинаем выжимать из него все что можно, для будущей производственной цепочки.

Измайлов сел глубже в кресло и прищурился.

— А вот с этого места давай подробно…

Я провел пальцем по голограмме и вывел новую схему. На экране появились пять блоков, соединенных стрелками.

— Первая очередь самая понятная. Пока идет монтаж и пуск литографии на подлодке, этот комплекс делает для нее все, что труднее всего сейчас тихо достать: прецизионные рамы, каретки, крепежные плиты, посадочные базы, корпуса под маск-алайнеры, направляющие, переходные узлы под вакуумную часть, части химических шкафов, оснастку под печи, измерительные столы и всю ту механику, без которой линия либо не соберется, либо соберется криво и через одно место.

— То есть сначала он работает на подлодку, — сказал генерал.

— Именно. На максимально быстрый запуск литографии. Все, что там должно стоять жестко, точно и без брака, сначала выйдет отсюда.

Измайлов медленно кивнул.

— Согласен, толково.

Я увеличил второй блок.

— Вторая очередь пойдет сразу после первой. Пока на подлодке будет идти шеф-монтаж, станок начнет делать механическую часть роботизированной линии для лопаток, а именно механику линии: корпуса приводов, каретки, узлы подачи, держатели, поворотные столы, элементы захватов, опоры, направляющие, станинные детали, шаблоны и все, что потом позволит собирать уже поточную систему.

— Почему именно лопатки так рано? — спросил Измайлов.

— Потому что там сразу сходятся точность, жаропрочность, дефицит и стратегическая выгода, — ответил я. — Литография даст нам мозги и автоматику. Линия под лопатки даст реальный промышленный результат. А этот комплекс пока единственный, кто может начать делать для нее механику без лишних глаз и без посредников.

«Подтверждаю», — сухо сказал «Друг». «Выпуск механической части линии для лопаток сокращает общий цикл на месяцы и снижает зависимость от внешних поставщиков».

Измайлов усмехнулся.

— Хорошо. Уже слышу, как в Союзе кто-то потом будет гордо докладывать, что все выросло само.

— Пусть докладывает, — ответил я.

Третий блок был уже интереснее.

— Дальше мы перестаем довольствоваться просто хорошим фрезерным комплексом, — сказал я. — На третьей очереди часть исполнительных органов меняем. Вместо части фрезерных операций ставим электроэрозионную головку. Не вместо всего, конечно, а как дополнительный рабочий режим. Это даст нам более высокую точность там, где механика уже начинает упираться в свой предел. Особенно на сложных профилях, на внутренних карманах, на тонких участках и на деталях, где обычной фрезой уже слишком много риска запороть деталь.

— Скорость при этом не просядет? — спросил генерал.

— На грубом съеме нет, там фреза все равно полезнее. Но на тонкой части и на сложной геометрии мы выиграем и по точности, и по времени, если считать полный цикл, а не только проход инструмента. Меньше брака, без ручного доведения, меньше сюрпризов на сложных местах.

«Оптимальный режим — комбинированный», — сказал «Помощник». «Предварительное формообразование фрезой, точное доведение электроэрозией. Это повышает итоговую производительность на сериях сложных деталей».

— Иными словами, — сказал Измайлов, — мы получаем более качественную деталь за более короткое время.

— Именно, — ответил я.

Я раскрыл четвертую ступень.

— После этого он начнет делать уже не только детали, но и средства восстановления деталей. Головку для сверхзвукового напыления металла на дефектные участки рабочих поверхностей. Если правильно собрать подачу, газодинамику и управление, мы получим технологию, которая позволит не выбрасывать дорогую деталь из-за локального дефекта, а восстанавливать рабочую зону с очень приличным качеством.

Измайлов поднял взгляд.

— То есть не просто новое производство, а еще и ремонтная культура другого уровня.

— Да. И это особенно важно там, где каждая жаропрочная деталь стоит как хороший автомобиль, а ждать новую поставку долго, дорого и не всегда возможно. Для Союза такая головка будет не менее полезна, чем сам станок. Особенно если ее правильно завязать на нашу будущую механику и контроль.

«Сверхзвуковое напыление рекомендовано как отдельное технологическое направление», — вставил «Друг». «Применимость: восстановление рабочих поверхностей, ремонт дефицитных деталей, нанесение функциональных покрытий, локальное упрочнение».

Измайлов тихо присвистнул.

— Уже люблю этот процесс. Пора бы научиться их возвращать в строй без героических молитв.

Я перешел к последнему блоку и на секунду сам замолчал. Здесь начиналось уже то, ради чего и стоило городить огород.

— И только после этого, — сказал я, — он начнет делать себе подобных. Не буквально с первого винта и не в одиночку, конечно. Однако к пятой очереди у нас будет все главное: карта его геометрии, документация, собственные доработки, понимание слабых мест, вычислительный опыт, наша оснастка, наша улучшенная механика, наш контроль. Тогда этот комплекс сможет начать производить механику для таких же станков уже для Союза, а запущенная литография управляющую микроэлектронику.

Измайлов долго молчал. Потом медленно кивнул.

— Вот это уже правильно. Не разовая удача, не трофей, не удобный и дорогой импорт. Самовоспроизводящийся промышленный инструмент.

— Да, — ответил я. — Сначала он запускает литографию. Потом производит механическую часть линии под лопатки. Потом становится точнее и умнее сам. Потом дает ремонтную технологию. И только потом начинает размножаться в интересах страны.

— Хорошая перспектива, — сказал генерал. — Очень хорошая. И в ней нет ни одной лишней ступеньки.

«Программа утверждена как базовая», — сообщил «Помощник». «Расчетные сроки будут уточняться по ходу монтажа литографии и по реальной загрузке комплекса».

«Надзор за очередностью, ресурсами и контрольными точками принимаю», — добавил «Друг». «Отклонения по срокам и по качеству будут отмечаться сразу».

Я посмотрел на экран и усмехнулся.

— Видишь? Один план придумал, второй уже готов бить нас по рукам, если начнем умничать не по делу.

— И это мне как раз нравится, — сказал Измайлов. — Потому что самая большая беда таких схем — размечтаться о пряниках и забыть, что первую гайку еще никто не выточил.

— Первую гайку выточим, — ответил я. — А за ней пойдет и все остальное.

Генерал поднялся, подошел к столу и еще раз посмотрел на пять блоков.

— И отдельно пометь: до пятой очереди не дергаться. Пусть сначала станок отработает право на собственное потомство.

— Уже делаю, — сказал я.

Пока шла вся эта нелегкая эпопея со станком Toshiba, с его арендой, потом доработкой, с запуском на подлодке литографии и с наладкой роботизированной линии для лопаток для завода Empresa Militar Industrial «Yuri Gagarin» (Военно-промышленное предприятие «Юрий Гагарин») в Сан-Антонио-де-лос-Баньос, я все чаще ловил себя на странном ощущении раздвоенного времени.

С одной стороны, под руками уже скрипела, жужжала, нагревалась и выправлялось новое промышленное направление. С другой стороны, где-то далеко, в Лондоне, в старых архивных помещениях MI-6, наши «Мухи» продолжали выгрызать из пыли и картона то, ради чего весь этот сыр-бор вообще начинался.

Я сидел в кабинете при центре радиоперехвата, листал очередную сводку от «Друга» по калибровке приводов и понимал, что мысленно все равно жду только одного. Имя. Лицо. Должность. Не тень, не псевдоним, не красивую гипотезу Красовникова, а проверенные данные на конкретного живого человека, который годами продавал англичанам нашу кровь, аккуратно, методично, с сухой усмешкой, думая что он самый умный.

Измайлов вошел без стука, с папкой под мышкой. Ни злости, ни радости, ни лишнего напряжения на лице, только плотная внутренняя работа. Он положил папку на стол, отодвинул в сторону мою распечатку по Kongsberg и спросил:

— По станку что нового?

— Первая партия деталей под литографию отгружена и уже доставлена атмосферником на место. Иванихин регулярно инспектирует процесс монтажа. С ремботами не сталкивался. По механике роботизированной линии для лопаток ремботы выправили геометрию на трех самых капризных позициях. Из-за новой программной части станок уже ведет себя заметно бодрее.

— Хорошо, — сказал он.

— А у нас, похоже, оживает Лондон?

Он коротко кивнул.

— Есть движение. «Помощник» обещал дать пакет к ночи.

Мы оба понимали, что этот пакет может оказаться важнее любой мехатроники, любого станка и даже линии по лопаткам. Железо строит будущее медленно. Предатель рушит многое быстрее, чем иная эскадра. Я встал, подошел к карте на стене и на секунду задержал взгляд на Москве. Отсюда она казалась точкой. Для англичан она тоже долго была точкой, только они умудрились превратить ее в точку входа в государственную связь, в наши штабные протоколы, в наши внутренние разговоры, в ту самую систему, которую в обычной жизни считают слишком большой, чтобы ее можно было проткнуть безнаказанно.

«Есть подтвержденный выход на архивный пакет по 'Овации»«. Реплика 'Помощника» пришла по внутреннему каналу мягко, однако в самой ее сухости чувствовалось редкое для него напряжение.

«Степень уверенности?»

«Высокая. Идентифицированы три связанные между собой единицы хранения, одна фотоформа, два служебных обзора, одно досье с обновлениями по линии Moscow residency (московская резидентура) и один закрытый конверт с оценкой reliability of source (надежности источника)».

Измайлов не повернул головы, продолжая смотреть на карту.

«Где именно?»

«Основной массив находился вне основного архивного фонда. Рабочее хранение, боковая комната при внутреннем коридоре, ближе к служебной лестнице. Бумаги перемещались туда из главного фонда по отметкам weekend review (выходной обзор) и special handling (особый режим обращения)».

Я сел в рабочее кресло и медленно выдохнул. На таких мелочах и строится настоящий професионализм. Не сейф в подвале с красной печатью, не бронедверь с героическим охранником, а боковая комната, куда привыкли заносить бумагу для внутреннего чтения. Именно в таких местах и лежит то, за что потом дают звезды, сажают под замок или тихо снимают с должности без права на обиду.

— Докладывай, — сказал Измайлов вслух, уже понимая, что я слышу то же самое.

Я кивнул.

— «Мухи» нашли нужное нам хранение. Рабочую комнату при внутреннем проходе. Там лежал комплект по «Овации».

— С фото?

— С фото.

— С фамилией?

— Пока только вероятность высокая. Жду подробный доклад.

«Подтверждаю наличие фотоизображения». На этот раз включился «Друг», сухо, без лишней драматургии. «Копии сняты с двух карточек и одного листа служебного приложения. Передача графического материала „Помощнику“ завершена. Идет сопоставление с архивными и публичными биографическими следами».

«Как проходило снятие?»

«Две „Мухи“ работали в основном помещении по бумаге. Третья контролировала коридор и перемещения дежурного архивиста. На этапе фотоформы потребовалось дополнительное освещение. Использован отраженный луч от настольной лампы через латунную скобу папки. Экспозиция разбита на четыре короткие фазы. Размытость устранена при сборке».

Измайлов медленно усмехнулся.

— Люблю слушать такие вещи. Тихая техника, сухая наглость и никакой оперетты.

Я уже видел эту сцену почти вживую. Лондон, старый коридор, пыльная тишина, замкнутая британская деловитость, серый картон, латунная скоба, отраженный свет, крошечная «Муха», присосавшаяся к чужой бюрократии надежнее любого взломщика. В такие минуты особенно ясно понимаешь, что век меняется не от лозунгов. Его меняют масштабы инструмента.

— Давай весь проход, — сказал я. — От входа до снятия.

«Начальный допуск обеспечен через вентиляционный ввод на предыдущем этапе», — сообщил «Друг». «Далее использована внутренняя кабельная полость. Первая „Муха“ закрепилась на задней панели архивного шкафа. Вторая прошла по верхней части стеллажей. После закрытия рабочего дня архивный сотрудник перенес в боковую комнату две папки, конверт с пометкой restricted and personal (ограничено и лично) и фотоформу с анкетной карточкой. После его ухода начато поэтапное копирование».

«Сколько времени?»

«От первого доступа до полного снятия — один час двадцать четыре минуты. На копирование фотоформы ушло семь минут. На пересъемку последней страницы с рукописной пометкой — три минуты сорок секунд».

— Хороший темп, — сказал Измайлов. — Для такого архива даже щедрый.

Я раскрыл на столе чистый лист. Писать пока было рано, однако локоть уже искал опору. Опыт службы приучил меня к простой мысли: пока найденное не легло на бумагу в рабочем порядке, оно еще не вполне существует. Особенно в тех историях, где слишком хорошая добыча сама по себе может сожрать источник.

«Идентификация завершена». Теперь голос «Помощника» стал еще тише, почти бесстрастным. «Источник „Овация“ — Олег Антонович Гордиевский. Должность по линии британского досье: советский дипломатический работник и сотрудник резидентуры, значимый агент британской стороны с длительной перспективной ценностью. В оценочном листе особо отмечены: дисциплина, высокий уровень доступа, осторожность, способность к долговременной работе и исключительная политическая значимость».

Я не отрывал взгляда от стола.

«Фото?»

«Вывожу».

Над столом вспыхнула плоская голограмма. Мужское лицо, сухое, обычное почти до обидного, с тем типом аккуратной советской интеллигентской собранности, которая на первый взгляд не обещает ни блеска, ни бездны. Таких людей в дипломатическом и разведывательном аппарате много. Именно этим они и опасны. Если бы передо мной оказался вылощенный хищник с глазами прожженного игрока, картинка выглядела бы почти успокаивающе. Здесь же перед нами висело лицо человека, кооторый годами ходил по коридорам Комитета, пил чай, вежливо кивал, обсуждал служебные мелочи и при этом медленно вытаскивал из страны то, что потом вылилось в десятки проваленных операций.

Измайлов подошел ближе, посмотрел на фото и сказал уже очень тихо:

— Вот, значит, ты какой.

— Узнаваем?

— По лицу нет. По типу — слишком узнаваем. Таких в нашей системе любят. Они не шумят, не спорят, не лезут в артисты. На них держится служба. А потом через них и течет кровь.

Я перевел фото в соседнее поле и раскрыл рядом выдержки из британских оценочных листов. Там все было именно так, как предполагал Красовников в первой главе. Никакой романтики, никакого шпионского театра. Reliability excellent (надежность отличная). Handling stable (ведение устойчивое). Productive across years (результативен на протяжении многих лет). Sensitive political reporting (особо чувствительная политическая отчетность). Access and placement favorable (доступ и положение благоприятные). Британцы ценили его именно за то, за что такие люди и становятся особенно опасными: за длинную, ровную, самодисциплинированную работу.

— Там есть привязка к «Овации» напрямую? — спросил Измайлов.

«Да», — ответил «Друг». «В одном из служебных обзоров кодовое имя прямо соотнесено с личным делом. Во втором документе указано прежнее кодовое имя на раннем этапе и пометка о переходе к новому псевдониму после повышения ценности источника».

— Значит, без вариантов, — сказал я. — Это он.

— Да, — ответил генерал. — И теперь начинается самое неприятное.

Он был прав. Найти лицо и фамилию мало. С этого места любая ошибка оценивается уже совсем другому тарифу. У нас на руках лежала не просто британская мерзость, а политический заряд, который при неправильной подаче в Москве даст не лечение, а судорогу.

— Что по объему досье? — спросил я.

«Полный пакет слишком велик для единовременной передачи», — сухо сообщил «Помощник». «Есть фото, персональная идентификация, оценочные листы, выдержки по результативности, косвенные ссылки на эпизоды, связанные с утечкой по кембриджской пятерке, материал по датской встрече, а также более поздние обзоры с привязкой к московскому направлению».

— Иными словами, — сказал Измайлов, — в Москву это опять придется вести не самосвалом.

— Только порциями, — ответил я. — Иначе у них взорвется не англичанин, а весь секретариат председателя.

«Рекомендую пятиступенчатую передачу», — сказал «Друг». «Первая радиограмма — подтверждение наличия высокоуровневого британского агента в советском внешнем аппарате. Вторая — фото и установочная биография. Третья — кодовое имя и оценка долговременной результативности. Четвертая — привязка к конкретным британским обзорам и к линии MI-6. Пятая — наиболее чувствительные материалы, включая пересечения с прежними провалами».

«Подтверждаю», — добавил «Помощник». «Приоритет на первом этапе — создать в Москве готовность принять сам факт. Личность давать после. Иначе сопротивление аппарата будет выше».

Я посмотрел на Измайлова.

— Красовников это одобрит.

— Не только одобрит. Он сам бы сказал почти то же самое.

— Тогда первую передачу сушим до кости.

— И фото не пускаем первым же сеансом.

— Согласен.

За стеной прошел дежурный. Где-то в дальнем помещении центра коротко звякнуло железо, потом все снова вернулось в обычный ночной гул. Жизнь шла своим ходом. Роботизированная линия под лопатки только вставала на фундаменты. На подлодке шли первые детали под литографию. В Швейцарии ремботы продолжали выполнять утвержденную производственную программу. А здесь, в кабинете при центре, перед нами наконец было фото человека, вокруг которого уже можно было выстраивать линию удара.

— Дай подробности по самому снятию фото, — сказал я. — Мне нужно понимать, насколько оно чистое и чем его потом объяснять, если придется.

«Оригинал — анкетная карточка архивного формата с поздней вклейкой», — ответил «Друг». «Слева машинописная часть, справа фото, ниже две служебные пометы карандашом. Для пересъемки использовано четыре прохода с последующей склейкой. Лицо читается уверенно. Бумажная фактура сохранена. Следы вмешательства отсутствуют».

«Есть ли дубликат в другом месте?»

«Вероятно, да. В одном из конвертов фигурирует помета registry copy (регистрационная копия). Местонахождение пока не установлено».

— Значит, «Мух» туда же, — сказал Измайлов. — Полное доверие к добытым данным приходит только тогда, когда у тебя минимум два независимых подтверждения.

— Красовникова будим? — спросил я.

— Обязательно, — ответил Измайлов. — Такие вещи надо сообщать немедленно.

— Тогда сначала соберем минимум, без которого с ним лучше не выходить.

— Согласен. Мне нужны две вещи. Фото в чистом виде и короткая оценка, чем именно этот человек опасен не вообще, а конкретно по московской линии.

«Формирую». «Помощник» включился уже с привычной машинной деловитостью. «Краткая оценка: источник долговременный, дисциплинированный, высокоценный, пригодный для стратегического предупреждения британской стороны по вопросам советской внешней политики, кадровых решений и оперативной обстановки. Отдельная опасность — способность длительное время сохранять доверие внутри советского аппарата при внешней безличной поведенческой манере».

— Хорошо сказано, — пробормотал я. — Даже слишком хорошо.

— Именно поэтому и годится, — ответил Измайлов. — Без художеств и без слюней.

Я снова посмотрел на фотографию. Чем дольше я в нее вглядывался, тем сильнее понимал простую и довольно злую вещь. Такие люди страшны не редкостью, а наоборот, полной бытовой растворимостью. Система любит их за дисциплину. Начальство любит их за отсутствие лишней инициативности. Коллеги привыкают к ним быстрее, чем к ярким карьеристам. Они не сияют, не раздражают, не выпячиваются. Они просто стоят там, где через них удобно течет критическая информация.

— Есть привязка к должности именно на момент последних британских обзоров? — спросил я.

«Да», — сообщил «Друг». «Должностная рамка позволяет трактовать его как источник с доступом к внешнеполитическим и оперативным материалам значимого уровня. Более точная формула присутствует в одном из приложений. Требуется дополнительное снятие последнего листа. Сейчас мешает положение папки».

— Значит, ждем, пока англичанин сам переложит бумагу, — сказал Измайлов.

— Или помогаем ему случайностью, — ответил я.

Генерал посмотрел на меня искоса.

— Только без лишнего вдохновения.

— Да знаю я.

«Мухи» продолжали работать. Одна держала коридор, две шли по бумаге, еще одна висела ближе к выходу, отслеживая шаги дежурного и время обхода. Мне нравилась сама эта картина. Без шума, без погони, без пистолетной дурости. Чистая работа на терпении, и расчете, на том, что человек всегда хуже охраняет привычное, чем драгоценное.

— Знаешь, что здесь самое мерзкое? — спросил Измайлов, не отрывая взгляда от голограммы.

— Что именно?

— Мы ведь искали «Овацию» почти как фигуру из старого дурного сна. А нашли служивого с аккуратным лицом и хорошей дисциплиной. Это ранит хуже чем от любой яркой сволочи.

— Согласен.

— А этот всю жизнь проходил по коридору с папкой в руке.

Наконец «Друг» подал короткий сигнал.

«Последний лист открыт. Снятие завершено. Должность подтверждена. Полный комплект по установочной части готов к передаче „Помощнику“».

«Выводи».

На столе легла новая страница с машинописной выдержкой. Я быстро пробежал ее глазами, потом еще раз медленнее. Измайлов подошел ближе. Теперь сомнений не оставалось совсем. Не только фамилия и лицо. Должностная привязка, оценка британцев, кодовое имя, длинная рабочая ценность. Все сошлось.

— Ну вот, — сказал генерал тихо. — Теперь у нас не подозрение. Теперь у нас конкретный человек.

— И очень плохой человек, — ответил я.

— Не в морали дело. В функции.

Я сел, раскрыл чистый лист и начал писать уже не предварительную схему, а первую настоящую рабочую сводку. Без фамилии в первом абзаце. Только сухая констотация факта, годная для центра, для шифровальщиков, для учета, для Красовникова и для тех нескольких людей в Москве, которым еще предстоит понять, что англичане годами сидели на нашей шее, запустив свои руки во внутренние карманы.

Измайлов молча перечитал написанное у меня через плечо и сказал:

— Первый абзац короче. Убери лишнее. Дай сам факт, уровень угрозы и необходимость немедленного приема следующего пакета.

— Понял.

— И еще одно. Когда дойдем до фамилии, ни капли торжества. В Москве такое читают плохо. Там сначала будет злость, потом ступор, потом попытка не поверить.

— Ясно.

— Работай.

Я переписал начало, вычеркнул две слишком умные формулировки, ужал третью и только после этого почувствовал, что получилось как надо.

Красовников прилетел в Гавану к вечеру, вымотанный дорогой, злой на неожиданную срочность и вместе с тем собранный до предела. Председатель выдернул его из кабинета почти без подготовки, дав всего несколько часов на сборы и произнес ту редкую формулу, после которой у людей из его круга лицо обычно деревенеет: лететь лично, забрать весь материал по «Овации», ознакомиться на месте, решение по дальнейшему ходу готовить сразу, без обычной переписки и без длинной цепочки допусков. В аэропорту имени Хосе Марти воздух встретил его влажным жаром, керосиновым духом и далеким гулом ночного города. Я увидел его уже у машины. Он шел быстро, без суеты, в светлом костюме, слегка помятом после перелета, с тонким портфелем в руке и с тем выражением лица, которое бывает у людей, успевших в дороге мысленно просчитать десять вариантов беды и теперь готовых принять одиннадцатый.

— Долго ждали? — спросил он, едва я захлопнул дверцу.

— Минут двадцать, — ответил я. — Генерал решил не тащить тебя сразу в центр. Сначала каса, душ, кофе, потом работа.

— Душ переживет, — сухо сказал он. — Кофе тоже. Работа важнее.

— Жанна Михайловна велела сначала доставить вас к ней на касу.

Он впервые за весь вечер он чуть смягчился.

— Как говорится: «чего хочет женщина, того хочет бог».

Измайлов встретил нас на террасе, уже переодетый после службы, в легкой рубашке с закатанными рукавами. На столе стояли три чашки, бутылка воды в ведерке со льдом, пепельница и тонкая папка без подписей. Инна и Жанна Михайловна были в дальней части дома, занимались своими делами и в нашу сторону даже не смотрели. Мы сели молча. Несколько секунд над столом стоял только шелест листвы да глухое стрекотание цикад за перилами в саду. Красовников взял чашку, сделал глоток и сразу поставил ее обратно.

— Ладно, — сказал он. — Теперь без церемоний, к делу. Что у вас уже на руках?

— Первая порция ушла в Москву как и договаривались, — ответил Измайлов. — После нее тебя и сорвали с места.

— Это я уже понял. Меня интересует остальное.

— Остальное, — сказал я, — лежит глубже и пахнет хуже. «Овация» уже не тень.

Красовников повернул голову ко мне медленно, почти без движения корпуса.

— Значит, дошли до фамилии.

— Дошли, и не только до нее. Есть фото из британского архива…

— И?

— До ужина я бы тебе ее не называл, — вмешался Измайлов. — Исчезнет аппетит.

— У меня его и без того нет, — ответил Красовников. — Говори.

Я открыл папку и вытащил первую карточку. Свет с террасы падал косо, оставляя половину лица в тени, однако и этого хватало. Красовников не взял фото в руки сразу. Сначала посмотрел, потом только потянулся к нему двумя пальцами, аккуратно, почти брезгливо. Держал молча секунд десять, потом еще раз взглянул на нас.

— Подтверждено?

— С трех сторон, — сказал я. — Фотоформа, служебный обзор, персональное досье с оценкой надежности.

— Кодовое имя?

— «Овация».

— Прежнее?

— Есть и прежнее, в раннем обзоре. После роста ценности его перевели на новое обозначение.

Он снова посмотрел на фотографию. Кожа у него на лице не изменила цвет, однако взгляд стал тяжелее.

— Гордиевский, — сказал он наконец. — Значит, вот до чего дошло.

На террасе опять стало тихо. Ни я, ни Измайлов его не торопили. Красовников медленно положил карточку на стол, затем провел ладонью по лицу сверху внизу, собирая усталость в более удобную форму. Мне уже приходилось видеть, как люди узнают плохие новости. Реакция почти всегда распадается на три стадии: внутренний отказ, быстрый счет по памяти, потом ледяное принятие. У Красовникова все прошло очень быстро, без внешних эмоций, зато в глазах появилась та самая отстраненная жесткость, которую я в первый раз увидел у Измайлова после одного старого допроса на Кубе.

— Должность по британской оценке? — спросил он.

— Советский дипломатический работник и сотрудник резидентуры, — ответил я. — Высокоценный источник с долгосрочной перспективой.

— Оценка?

— Reliability excellent (надежность отличная). Handling stable (ведение устойчивое). Productive across years (результативен на протяжении многих лет). Sensitive political reporting (особо чувствительная политическая отчетность). Access and placement favorable (доступ и положение благоприятные).

Красовников криво усмехнулся.

— Англичане умеют хвалить своих подлецов сухим языком.

Мы ушли в кабинет, закрыли дверь и уже там разложили весь комплект. На большом столе легли: фотография, машинописные страницы с оценкой источника, служебный обзор с прямой привязкой кодового имени, выписки по результативности и отдельная схема того, как именно было якобы получено все это из архивного хозяйства MI-6. Красовников сначала взял именно схему прохода, не фото и не оценочный лист. В этом проявлялась старая школа. Профессионал прежде всего хочет понять не ужас, а качество добычи.

— С чего вошли? — спросил он.

— Через вентиляционный ввод на предыдущем этапе, — сказал я.

— Время в помещении?

— Час двадцать четыре.

Он кивнул, снова кивнул, потом впервые за все время произнес с почти уважительным холодком:

— Хорошая работа. Очень хорошая.

Измайлов налил ему еще кофе и откинулся в кресле.

— Ты ради этого и прилетел. Не только взять бумагу, еще и понять, с чем мы имеем дело.

— С чем, — ответил Красовников, — я уже начал понимать. Мне бы теперь оценить глубину провала.

— Глубина последствий пока до конца не изучена, — сказал я. — По «Овации» уже есть лицо, должность, оценка британцев, пересечения с датской линией и косвенные выходы на старые провалы. По STATEROOM картина еще хуже.

Он поднял голову резко.

— Вы уже добрались и до этого?

— Добрались, — сказал Измайлов. — И вот тут у тебя глаза полезут выше привычного.

Я передал ему вторую папку. На обложке не было ничего, только внутри лежали тэтчеровский материал, сверка с архивом MI-6, выписки по GCHQ, схемы приема из посольства в Москве через низкоорбитальные зонды и рабочая карта московских точек. Красовников читал быстро, потом вернулся на начало, потом уже медленнее прошел последние листы. На фразе про систему «Кавказ» его плечи слегка подались вперед. На строках про Мориса Тореза, 14 и особняк Харитоненко он перестал листать и просто смотрел в текст, поставил папку на стол и выругался коротко, яростно и почти шепотом.

— Они успели влезть намного глубже, чем я думал, — сказал он.

— Мы тоже не обрадовались, — ответил Измайлов.

— «Не обрадовались» — слабая формулировка, Филипп Иванович. Здесь впору снимать половину начальства и заставлять вторую половину неделями не выходить из кабинетов.

— Это ты уже в Москве скажешь.

— Скажу, — ответил он. — И с большим удовольствием.

Я раскрыл документ и подвинул к нему ближе.

— По GCHQ массив шире и грязнее. Там уже речь не про одного предателя, там архитектура.

Красовников поднял взгляд.

— Значит, материал по «Овации» и по STATEROOM придется вывозить мне.

— Именно, — сказал я.

В этот момент «Друг» подал новую короткую справку, уже по внутреннему каналу.

«В архиве GCHQ найдено дополнение по перехвату правительственного трафика. Есть рабочая выписка с упоминанием Moscow take prioritized (московское направление приоритетно) и ссылка на annex volume C (дополнительный том С)».

Измайлов лишь перевел взгляд на верхний край карты.

«Локация?»

'Пока Лондон. Выносить можно позже.

Я чуть наклонил голову.

«Что по копии?»

«Снятие завершено. Передача „Помощнику“ идет».

— По GCHQ будет дополнение, — сказал я вслух уже после короткой паузы.

Он засмеялся без радости.

— Великолепно. Просто великолепно. И председатель прислал меня сюда всего лишь за «Овацией».

— Теперь обрадуешь больше, — сказал Измайлов.

— Ненавижу подобные сюрпризы.

— Зато ты для них подходишь лучше многих.

— В Москве за это спасибо редко говорят.

Мы перешли к самому опасному месту, к вопросу о том, что именно Красовников увезет лично, а что пойдет только через гаванскую шифровальную и фельдъегерскую жизнь. Здесь уже пришлось разложить бумаги в две стопки. В левой лежало то, что можно было запечатывать в специальный пакет под его личную ответственность: фото Гордиевского, оценочные листы, кодовое имя, прямые привязки к личному делу, краткая аналитика по опасности источника, полный массив по GCHQ, рабочие схемы перехвата, внутренние британские формулировки, дополнительные архивные привязки и все, что при преждевременном раскрытии могло вызвать в Москве не работу, а истерику… В правой лежало то, что можно передать по закрытому каналу: архитектура STATEROOM, Для этого способа передачи информации получалось негусто.

— Это точно забираю я, — сказал Красовников, ткнув пальцем в левый ряд.

— Это идет только через центр, — ответил Измайлов, накрывая ладонью правый.

— Согласен. Иначе возникнет соблазн прочесть все сразу у председателя на столе.

— И что в этом плохого? — спросил я.

— Плохо то, Костя, что люди наверху тоже люди, — ответил он. — Им тоже свойственно желание рвать по живому сразу после удара. А здесь нужно, как говорил Карлсон: «спокойствие, только спокойствие», а не первый порыв.

Я видел, что он уже успел мысленно перенестись в Москву. Там, где сидели в кабинетах на Лубянке, председатель, и несколько особо доверенных лиц ему лиц.

— Что ты скажешь ему первым делом? — спросил я.

— Председателю?

— Да.

Красовников на секунду задумался.

— Сначала фамилию. Потом британскую оценку. Потом скажу, что это не единичная гниль, а часть более широкого лондонского хозяйства, уже залезшего не только в правительственную связь. И сразу попрошу не разширять круг посвященных.

— Он и без тебя это понимает, — сказал Измайлов.

— Понимает, — согласился Красовников. — Только в таких делах, кому-то полезно произнести это вслух.

Жара к ночи не ушла, только стала гуще. Вентилятор под потолком гнал по кабинету теплый воздух, от бумаги тянуло пылью и слабым духом типографской краски, от кофейника — пережженной арабикой. За стеной дом жил тихо, отдельно от нас. Здесь же на столе лежала уже совсем другая страна, вместе со своей дырой в боку.

— Есть еще один вопрос, — сказал Красовников. — Фото и установку по Гордиевскому я беру. Допустим. А что делать с его пересечениями по старым провалам?

— Я бы дал еще один промежуточный документ, — сказал Измайлов. — Отдельную справку для очень узкого круга. Без развернутых последствий, только сигнал о масштабе.

— Да, — сказал Красовников. — Это разумно. Иначе кто-нибудь наверху решит, что речь идет о единичном кроте в приличном костюме, и на этом успокоится.

«Помощник» подал новую сводку уже мягче прежнего.

«Рекомендую включить в личный пакет Красовникова сокращенный лист по behavioral pattern (поведенческому профилю) источника. Он усиливает доверие к идентификации и снижает вероятность аппаратного самоуспокоения».

Я взял карандаш и отметил на полях.

«Состав?»

«Дисциплина, низкая внешняя заметность, долгая результативность, устойчивость при ведении, благоприятное положение в служебной среде».

Измайлов, продолжая смотреть в бумаги, произнес вслух:

— Еще один момент. Короткий. По типу поведения. Роман Сергеевич, тебе это пригодится.

— Пригодится, — ответил он сразу. — Председатель любит не только факты, еще и предварительную аналитику.

После полуночи мы поднялись с мест и вышли на террасу подышать воздухом, если этот тяжелый гаванский жар вообще можно было называть воздухом. Красовников облокотился на перила, посмотрел в темноту сада и тихо сказал:

— Знаете, меня по дороге сюда больше всего мучила одна мысль. Что мы опять получим красивую гипотезу, умную схему, череду совпадений и ни одного железного факта. Я готовился к долгой скучной борьбе за доказательства.

— А получил больше.

— Получил больше. И хуже.

— Хуже?

— Да. С красивой гипотезой можно жить неделю. С конкретной фамилией живешь уже совсем иначе.

Измайлов встал рядом с ним, взял со стола стакан воды и сделал длинный глоток.

— У тебя глаза полезли на лоб еще на папке по GCHQ.

— А у тебя, выходит, не полезли?

— Я уже отучился удивляться быстро. Вредная привычка для моей работы.

— В Москве бы, тебе за это цены не было. Может…

— В Москве у меня и без того плохая репутация, — ответил генерал, и в этой сухой фразе на секунду мелькнуло то старое, злое веселье, которое у него появлялось лишь в минуты особого напряжения.

Красовников закрыл портфель, поставил ладонь на крышку и посмотрел на нас обоих по очереди.

— Лечу назад первым же бортом.

— Поспишь хоть три часа? — спросил Измайлов.

— В самолете.

— Не лучший способ.

— Лучшего мне председатель не оставил.

Когда он ушел в гостевую комнату собрать свои вещи перед дорогой, мы с Измайловым еще несколько минут сидели молча.

Измайлов поднялся, собрал оставшиеся листы в папку и сказал:

— Ну что, Костя. Одну дрянь мы назвали по имени.

От автора:

С продолжением истории пока пауза — заморочился с блогами…