Три дня прошло с того момента, как всё закончилось. Три дня, как я стоял на коленях перед Тваренышем, глядя, как войско ротмистра врезается в немецкие порядки и перемалывает их в пыль. Три дня, как я смотрел как горит вражеская техника.

Теперь я стоял на кладбище.

Оно разрослось. Не узнать. Раньше здесь тоже было много могил, могил станичников, ушедших в разные годы. Теперь же… теперь это было поле.

Ряды свежих холмов уходили к самому лесу. Длинные, ровные, как по линейке. Пятьдесят простых дощатых ящиков, сколоченных наспех из того, что нашлось, — стояли в ряд перед выкопанными ямами. Их приготовили к погребению. Священник в чёрной рясе, с крестом в руках, читал молитву, и ветер разносил его слова по степи.

Я смотрел и не мог отвести взгляд.

Штиль. — Прямое попадание в штабной блиндаж. Тело по кусочкам в гроб складывали.

Андрей. — Погиб при взрыве склада боеприпасов. Пытался вывезти ящики, не успел.

Василич. — Застрелился чтобы не попасть в плен, тело смогли забрать только когда все кончилось.

Саня… — Он подбил три танка. Три! А потом в его орудие попал снаряд.

Семёныч. — Накрыло осколками, когда он из подвала выскочил к раненому. Подхватил мужика на плечо, тащил уже, и тут мина прилетела. Вместе и нашли.

Жорка. Мой несостоявшийся штурман. В рукопашную пошёл, когда немцы в окопы ворвались. Ножом заколол двоих, а третий его из автомата срезал.

Из пятидесяти лежащих в гробах, я знал шестерых, остальные были мне не знакомы. И ведь это только те которых мы хороним сейчас. Многих уже закопали, многих не нашли, многих еще просто не опознали.

Нестеров. Где он, что с ним — никто не знал. Он вылетел на своём мессере на второй день боёв — и не вернулся. Может, сбили. Может сел где-нибудь.

Дядя Саша так и не появился. Как пропал тогда, так и всё. Тишина.

А ещё я думал о тех, кто пришёл к нам на помощь. Целая дивизия, которая вывалилась из портала прямо в пекло. Командовал ими генерал Тарасов. Я говорил с ним после боя — сухой, подтянутый, с прозрачными от болезни глазами. Он умер через несколько часов. Радиация. Она уже сидела в каждом из них, въелась в кости, в лёгкие, в кровь. Те таблетки, что у меня были — капля в море на такую ораву.

Я искал ротмистра, хотел расспросить, как ему удалось их привести. Но его нигде не было. Офицеры знали его, помнили. Рассказали, что он появился у них несколько дней назад — измождённый, с дикой историей про другие миры, про бессмертие, про битву, которую нужно выиграть любой ценой. Они не поверили. Конечно, не поверили. Кто бы поверил? А потом он просто исчез. Был — и пропал. Растворился в воздухе, как и не было.

А через день они шли маршем к фронту в своём, почти мёртвом, радиоактивном мире. Шли колонной, едва живые, ни во что уже не веря. И вдруг — раз! — и они здесь. Посреди нашей битвы. Никто из них не понял, как это произошло. Но они не стали разбираться. Они просто вступили в бой и спасли нас.

Я смотрел на могилы — целые ряды, ровные, как по линейке. Они тоже были здесь, в чужой земле, за которую не должны были сражаться и в которую не должны были лечь. Но мысли мои уже уходили дальше, туда, где ещё теплилась надежда.

Прибор. Он остался в болотном мире, у деда. И я почему-то ни на секунду не сомневался, что смогу туда вернуться. Даже не мыслил иначе. Слишком многое было завязано на этой коробке с проводами, на этих частотах которые он хранил в своей памяти. Мой ключ. Наш ключ.

Я посмотрел на поле напротив кладбища, усеянное остовами немецкой техники. Танки, бронетранспортёры, грузовики, самоходки — всего этого добра теперь было в избытке. Сгоревшего, подбитого, но и целого тоже хватало. Техники — море. Оружия — ещё больше. Топливо? Немцы подвезли, не пожалели. Цистерны, склады, колонны с горючим — всё это теперь наше. Плюс нефть на подземной базе.

Я вспомнил свой сон. Поезд, рельсы, уходящие к горизонту, восстановленный город с целыми домами и цветущими палисадниками. Сон, который казался таким реальным. А ведь если подумать… если наладить канал с другими мирами, если найти в местах, где не сильно фонит, рельсы, шпалы, технику — можно ведь и правда так сделать. Разобрать, притащить сюда. Построить.

Пленные. Их много. Сотни, может тысячи, наверное. А ведь с ними можно делать действительно серьёзные вещи. Рабочие руки, инженерные мозги — всё это теперь было в нашем распоряжении. Железная дорога до Города? Почему бы и нет. Если проложить путь, можно возить не только людей, но и ресурсы. Торговать, обмениваться, строить.

Нефть и топливо на катерах и баржах. Доставка всего этого добра — теперь не проблема. С такими ресурсами, с такой техникой, с таким количеством людей… как говорил фон Штауффенберг, мы могли пройтись по всему континенту. Добить разбежавшихся фрицев, зачистить остатки их баз — и делай что хочешь.

Теоретически, конечно. Пока всё это были лишь мечты. Но после того, что мы пережили, после всего, что мы видели и сделали, эти мечты уже не казались такими уж несбыточными.

Гробы опускали в землю медленно, на верёвках, скрипящих от натяжения. Пятьдесят раз один и тот же звук, пятьдесят раз одна и та же картина. Люди стояли вокруг, молчали, только ветер шумел да священник бормотал молитву, уже почти не слышную за этим скрипом.

Женщины ревели. Не стесняясь, не пряча лиц, в голос, навзрыд. Они стояли чуть поодаль, сбившись в кучу, поддерживая друг друга. Некоторые уже упали бы, если б не подруги держащие их под руки. Мужики молчали, хмурились, смотрели в землю или в небо, только бы не на гробы. Курили, хотя батюшка косился неодобрительно, но молчал — понимал.

Детей не было. Ни одного. Все эти дни, с самого начала штурма, их не выпускали на поверхность. Подвалы, бомбоубежища, глубокие погреба — там они и сидели, слушая, как над головой гудит земля. Когда генерал бил по школе, он не знал, что там давно уже никого нет. Школа стояла пустая, и снаряды рвали только стены.

Земля глухо стучала по крышкам гробов. Лопаты работали быстро — могильщики знали своё дело. Опыт был, и немалый. Запах сырой глины мешался с запахом гари, который всё ещё висел над станицей.

Когда закопали последний гроб, наступила тишина. Короткая, звенящая, как струна.

А потом грянул салют.

Не как в кино — строем, по команде, красиво. Просто все, у кого было оружие, подняли его к небу и выстрелили. Три раза. Автоматы, винтовки, пистолеты, даже пара охотничьих ружей — всё смешалось в один долгий, гулкий залп.

Выстрелы стихли, и эхо покатилось по степи, затихая где-то у леса.

Я стоял, опустив пистолет. Три патрона ушло в небо.

В воздухе ещё пахло порохом, когда люди начали расходиться. Молча, не глядя друг на друга. Женщины подхватывали тех, кто уже не мог идти. Мужики тащили лопаты, вёдра, оставляя за спиной свежие холмы.

Я постоял ещё минуту. Посмотрел на могилы Сани, Штиля, Андрея, Василича. Жорки, Семеныча. На бесконечные ряды тех, кто пришёл из другого мира и остался здесь навсегда.

С кладбища я уходил последним. Точнее, не совсем последним — могильщики ещё оставались, поправляли холмики, втыкали временные таблички.

Я шёл по дороге к станице, когда увидел Олега. Он шагал с периметра, хмурый, злой, с лицом серым от усталости и пыли. Руки в чём-то тёмном, то ли в грязи, то ли в крови. Поравнялись, остановились.

— Ты с похорон? — спросил он глухо.

— Ага. А ты?

— Блиндаж разбирали, — он махнул рукой куда-то в сторону периметра. — Пятерых достали.

Я кивнул. Слова были лишними.

— Сколько всего? — спросил я.

Олег покачал головой, дёрнул шеей, будто воротник жал.

— Не знаю. Много. Считают ещё. Наших станичных, может, тысяча, может, больше. А тех, что пришли… там вообще без счёта. Как они воевали, непонятно.

Олег говорил про лучевую болезнь, от которой многие умерли в первый же день после боя. На следующий ещё. И до сих пор умирают. Мы их хороним вместе с нашими, вперемешку.

Дорога через станицу была тяжелой. Я смотрел по сторонам и узнавал родные места с трудом. Нет ни одного дома, который не получил бы повреждения. У одних крыши снесло, у других стены в пробоинах, у третьих вообще ничего не осталось — только фундаменты, обугленные, чёрные. Больше половины станицы лежала в руинах.

Женщина сидела на груде битого кирпича, качалась и выла. Рядом мужики в пыли разбирали завал — искали.

— С ума сойти, — сказал Олег, глядя по сторонам. — Мы победили, а выглядит всё так, будто проиграли.

— Потому что победа так и выглядит, — ответил я. — Грязно, больно и дорого.

Не сговариваясь, мы дошли до госпиталя. Я к Ваньке, Олег к жене и сыну. Жена его отделалась легко — осколком перебило руку. А сын попал под пулемётную очередь. Две пули в грудь навылет. Чудом выжил, но положение очень серьёзное.

Внутри было не протолкнуться. Раненые лежали везде — на койках, на матрасах, прямо на полу, на носилках, поставленных на табуретки. Медсёстры сновали между ними, белые халаты давно превратились в серые от крови и грязи.

Олег рванул вперёд, расталкивая людей. Я еле поспевал за ним. Он подлетел к какой-то медсестре, схватил за плечо.

— Где мои?

Девушка устало посмотрела на него, махнула рукой в конец коридора.

— Там.

Олег побежал, а я пошёл дальше, туда, где лежал Ванька.

Аня сидела рядом с ним. Увидела меня, попыталась улыбнуться, но вышло криво.

Я опустился на табурет рядом.

— Как он?

Она покачала головой.

— Без изменений.

Я смотрел на Ваньку, и в который раз думал о том, как он вообще здесь оказался. Когда я ушёл искать его в болотный мир, Твердохлебов отправил людей за мной. Там где был портал, и я оставил мотоцикл, они нашли Ваньку. Он был без сознания, и с тех пор не приходит в себя.

Бледный, спокойный, дышит ровно. Спящий принц, блин. Только вот целуй не целуй, не разбудить.

— Что думаешь? — спросил я.

— Надо ждать, — тихо ответила Аня.

Я взял сына за руку. Теплая, живая. Пульс медленный, но уверенный.

— Ты как? — спросил я Аню.

— Нормально, — ответила она тихо. — А ты?

— Тоже ничего.

Мы сидели молча, глядя на Ваньку. Где-то в коридоре кто-то орал — то ли от боли, то ли от горя. Потом стих.

— Что с облучёнными?

Аня покачала головой.

— Плохо. Очень плохо. Почти у всех лучевая болезнь в тяжёлой форме. Я не знаю, как их лечить. Таблетки, что ты принёс, раздали нескольким, тем, у кого было больше шансов. Им хоть немного, но лучше. Остальные… — она замолчала, подбирая слова. — Остальные просто ждут.

Она говорила о тех, кто пришёл с дивизией. Их разместили за рекой, на лугу, который когда-то был выпасом для скота. В станице для них просто не было места — свои еле ютились по подвалам да уцелевшим хатам. Так и стояли они там, в палаточном лагере, который разбили на скорую руку. Тысячи три, наверное, а может, и все четыре. Те кто остался в живых. Технику поставили отдельно, подальше от людей. От неё фонило так что дозиметры зашкаливали.

Я смотрел на свои руки. Может попробовать? Кровь, которая сделала бессмертным фон Штауфенберга. Кровь, которая, возможно, могла бы помочь. Но как? Вколоть и убить? Чтобы они воскресли? А если не сработает?

Я вспомнил полковника. Как ему влили мою кровь, как генерал выстрелил ему в голову. Там сработало. Но здесь… Получится ли? Если рискнуть… если найти добровольцев среди обречённых… или использовать пленных? Немцев полно, и никто не хватится. Забрать парочку, грохнуть, и подождать. Если получится, то что? Всех так? Новый вид человечества? Раса бессмертных? Новые боги?

Мысль была неприятна в своей циничности. Но она была. И от неё не получалось отмахнуться.

Я посмотрел на Аню. Усталая, осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами. Она держалась из последних сил. Говорить ей сейчас про это? Или нет?

— Ты иди, — сказала она, будто прочитав мои мысли. — Если что — позову.

Я кивнул, поднялся. На прощание ещё раз коснулся руки Ваньки. Теплая. Живая.

В коридоре госпиталя было так же людно, как и час назад. Раненые, сёстры, врачи, просто люди, ищущие своих. Я пробирался между носилок и матрасов, чувствуя на себе десятки взглядов. Кто-то смотрел с надеждой, кто-то с болью, кто-то просто в пустоту.

У выхода я остановился. Глотнул свежего воздуха, который всё ещё пах смрадом. Мысли крутились вокруг одного: может всё-таки попытаться?

Ответа не было. Только тишина, разрушенная станица и где-то вдалеке — одинокий вой собаки.

Ноги сами понесли меня домой.

Я снова шёл по знакомым улицам, и снова узнавал их с трудом. Вот здесь был красивый дом с мансардой и петухом на крыше — теперь груда битого кирпича и торчащая из-под неё печная труба.

Напротив сгорели сразу два дома, только сарай на участке остался. Дальше тоже побито, хоть и не так сильно, при желании за неделю можно восстановить.

Мне же повезло. Мой дом стоял почти невредимый среди этого хаоса разрушений. Снаряд угодил в соседний двор — от хаты, где жили Ковалёвы, осталась всего одна стена. Хотя им, правда, уже все равно.

Николай, глава семьи, лет пятидесяти, работящий, молчаливый. Жена его, Мария, всегда улыбчивая, приветливая. Два сына — старший, Павел, двадцати двух лет, и младший, Серёжа, всего пятнадцать стукнуло. Мужики все были на периметре, Мария с другими женщинами пряталась в бомбоубежище. Когда пришла весть, что все трое погибли в первый день штурма, она умерла. Сердце, сказали.

Зайдя во двор, я сел на крыльцо. Думал о Ковалёвых. О том, как быстро всё кончается. О том, что нам повезло.

Завтра надо будет ехать на то место, где дед должен открыть портал. Снова. И снова надеяться. А сегодня… сегодня надо было заниматься делами. Живым — живое.

Посидев немного и скурив одну за другой три сигареты, я поднялся и пошёл туда, куда меня давно уже звали дела — за околицу, где последние три дня кипела работа.

Шёл по крайней улице. Дома здесь пострадали особенно сильно, некоторые завалились, другие зияли пустыми окнами. В просвете между двумя разбитыми хатами, далеко у леса, темнели ряды техники. Танки, бронетранспортёры, грузовики — всё это стояло на отшибе, отдельно от жилья.

Вся техника дивизии генерала Тарасова.

Я остановился и просто смотрел. Тяжёлые танки, такие же как «Ударник», только с другими именами, стояли в первой линии. Немцы их даже не потрепали, как были их 23 машины, так и осталось. За ними танки поменьше, похожие на легендарные тридцатьчетверки. Рядом бронетранспортёры с пулемётными турелями. Дальше — грузовики, пушки, полевые кухни, цистерны, машины связи. Целая армия, застывшая в ровном строю.

Только никто не выходил из люков. Никто не курил у бортов. Никто не переговаривался.

Потому что те, кто привёл сюда эти машины, либо умирали, либо уже лежали в земле. Рядами, ровными, как эти танки. В могилах на кладбище, вперемешку со станичниками.

Я пошёл дальше, оставив радиоактивных монстров позади.

Дорога вывела меня к окраине станицы, где раньше был пустырь, а теперь темнело огороженное пространство. Лагерь для пленных.

Я остановился на некотором расстоянии, прислонившись к остаткам стены. Ограда из колючей проволоки, натянутой на деревянные столбы, тянулась на сотни метров. По углам — деревянные вышки с пулемётными гнёздами. На вышках дежурили наши бойцы, смотрели в сторону лагеря.

Внутри было серое, плотное месиво из людей. Я не мог точно сказать, сколько их — тысяча, может, полторы. Они сидели прямо на земле, в грязи, кто-то лежал, кто-то стоял, прислонившись друг к другу. Ни палаток, ни навесов — только открытое небо. Лишь в одном месте, в дальнем конце, я увидел брезент, натянутый на жердях. Под ним шевелились тени. Раненые.

Я знал, что там творится. Аня рассказывала. Лечат их свои же пленные врачи, лекарств не дают — нету. Только спирт, которым обрабатывают раны, да старые тряпки на перевязку. Кто выживет — тот выживет.

Я смотрел на них и чувствовал… ничего. Ни жалости. Ни ненависти. Они были для меня пустым местом. Люди, которые пришли убивать нас, жечь наши дома, насиловать наших женщин. А теперь они сидели здесь, в грязи, под открытым небом, и ждали своей участи.

Охраняли лагерь три десятка наших бойцов. Я видел их — молодые, с автоматами на плечах, ходили вдоль проволоки, поглядывали внутрь. Лица не злые, спокойные, уверенные. На вышках застыли пулемётчики. Никто не торопился, никто не нервничал. Всё было под контролем.

Я постоял ещё минуту, глядя на эту картину. Потом развернулся и пошёл дальше, к ремонтной площадке.

Её организовали за бывшим машинно-тракторным двором, на месте старых складов. Клубы пыли, дым от сварочных аппаратов, перестук молотков и лязг металла — видно издалека. Работа здесь не прекращалась с самого утра и до глубокой ночи.

Все что требовало ремонта, и могло быть отремонтировано, стащили сюда. Основная часть битой техники пока просто стояла, но с десяток машин уже находились в процессе починки.

Я смотрел на эту картину и прикидывал в уме, что нам удалось собрать. Танков — штук двадцать целых, ещё десяток на запчасти. Самоходок —десяток. Грузовиков — десятка три, не меньше. Серьезная сила, если вдуматься.

Часть танков, те, что подбиты, но не сильно, чинили ускоренными темпами. Я видел, как мужики копошились вокруг T-IV и «Т-III», меняли траки, правили катки, проверяли пушки. Семь машин, говорили, будет готово через пару дней. Семь танков — это уже сильно. Особенно против того, что могло остаться у немцев.

Там же, но чуть в стороне, стояли те, что восстановлению не подлежали — горелые, с сорванными гусеницами, дырявыми бортами. Но и они пойдут в дело. Их закопают по башню на периметре, превратят в доты. Танк, вкопанный в землю, становится неприступной крепостью. Стрелять он может, а попасть в него сложно. Четыре штуки уже сажали в землю там, где был основной прорыв, на правом фланге.

Дальше стояли грузовики. Узкие, обтекаемые кабины, деревянные кузова, двойные скаты задних колёс, широкие решётки радиаторов. С десяток уже на ходу, готовые к выезду. Остальные разбирали, сваривали рамы, чинили мосты. Немецкая техника славилась надёжностью, но война своё взяла — многие машины прошли не одну сотню километров по бездорожью.

Пушки. Я перевёл взгляд туда, где под навесом стояли орудия. Противотанковые — длинноствольные «сорокапятки» и более серьёзные семидесятипятимиллиметровые, способные пробить почти любой танк, который мог появиться на горизонте. Полевые гаубицы с короткими стволами и массивными станинами. Несколько зенитных установок — в том числе знакомая двадцатимиллиметровая FlaK 38, с характерным треугольным лафетом и поднятыми для стрельбы упорами. Десятка три, не меньше. Есть рабочие, есть побитые, но все с хорошими шансами на восстановление.

На краю площадки работа шла особенно интенсивно. Там организовали что-то вроде конвейера — одни снимали детали с разбитых машин, другие тут же ставили на те, что ещё могли ездить.

Я смотрел и чувствовал какой-то странный, щемящий диссонанс. Мы хоронили мёртвых, а живые уже ковали новое оружие. Так было всегда. Так будет всегда. Война не ждёт, пока мы оплачем всех, кого потеряли. Она требует нового металла, новых стволов, новых колёс. И мы даём ей это. Потому что, если не мы — то кто?

Усталость навалилась внезапно. Я отошёл от площадки, присел на какой-то ящик, прислонившись спиной к холодной стене полуразрушенного склада. Руки дрожали, в голове гудело. Я достал сигарету, закурил, глядя на солнце. Дым смешивался с пылью и гарью, поднимался в синее небо.

А потом мир качнулся.

Даже не так — он просто исчез. Стена, ящик, запах сварки — всё смыло невидимой волной, и я оказался не на пустыре, а в театре. Старом, пыльном, с облупившейся позолотой на балконах и потрёпанным бархатным занавесом. Я попытался встать — не получилось. Тело было чужим, тяжёлым, прибитым к креслу.

— Ну что, дождались, — раздался голос откуда-то сверху.

На балконе, свесив ноги, сидел карлик в пёстром колпаке с бубенцом. Рядом с ним, паря в воздухе, замерло полупрозрачное существо в балахоне. От него исходил слабый, фосфоресцирующий свет.

— Спектакль начинается, — сказало существо, и занавес медленно пополз в стороны.

На сцене ничего не было. Только темнота и тишина.

— Смотри, — приказал карлик.

Темнота начала светлеть. Я увидел карту. Живую, дышащую. Двенадцать огоньков, связанных тонкими, едва заметными нитями, пульсировали в пустоте. Еще один, тринадцатый, — слепил, как маленькое солнце.

— Тринадцать, — голос существа звучал торжественно и печально. — Все разные, все уникальные. Все живые. Когда-то были.

— А теперь? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Теперь остался один, — карлик спрыгнул с балкона, приземлился рядом со мной. — Один живой мир.

— А остальные? — я показал на тусклые огоньки.

— Умирают, — сказало существо. — Медленно, но верно. Как деревья в засуху. Как цветы без воды. Как…

— Как розы без садовника, — перебил карлик и вдруг заговорил быстрее, горячее: — Представь, что ты садовник. У тебя есть тринадцать кустов роз. Самых редких, самых красивых. Ты ухаживаешь за ними, поливаешь, обрезаешь. А потом появляется зараза. Какая-то гадость, которая жрёт корни. И ты пытаешься спасти, лечишь, ищешь средство. А они всё равно гибнут. Один за другим. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал я, хотя не понимал ничего.

— Не понимает, — вздохнуло существо. — Я же говорил, с ним надо иначе.

— А что иначе? — карлик дёрнулся, бубенец на колпаке жалобно звякнул. — Я ему про розы, про садовника. Красиво же, понятно!

— Ему нужен не садовник, — существо опустилось ниже, его балахон колыхнулся, и я почувствовал, как по спине пробежал холод. — Ему нужно знать, что он — садовник. Что эти розы — его розы. И если они умрут, ему негде будет больше сажать.

— А он не знает, что он садовник, — карлик скривился. — Он вообще ничего не знает. Он думает, он обычный человек. Который просто не умирает.

— Но это же неправда, — существо повернулось ко мне, и хотя лица под капюшоном не было видно, я чувствовал тяжёлый, пронизывающий взгляд. — Ты не просто не умираешь. Ты меняешься. Ты становишься тем, кем должен быть. Тем, кто может пройти там, где другие сгорят. Тем, кто может увидеть то, что другие не заметят.

— Я ничего не вижу, — сказал я. — И не понимаю.

— Потому что с тобой надо проще, — карлик сплюнул и вдруг начал меняться.

Расти, выпрямляться. Колпак съехал набок, превратился в вязаную шапку, пёстрый наряд расплылся, стал старым спортивным трико с вытянутыми коленями. Бубенцы на шапке трансформировались в кисточки, а кривые ноги выпрямились, обулись в шлёпанцы на босу ногу.

Передо мной стоял Серёга. Местный хулиган из моего детства, которого все знали, но никто не боялся, потому что всё, что он придумывал, обязательно выходило ему боком. Например однажды он пытался взорвать петардой общественный туалет и едва не утонул в дерьме.

— Слышь, — голос у него был сиплый, скрипучий. — В натуре, ты чё, не врубаешься? Огни эти, короче, горят. Один за одним — типа заражение такое, понимаешь? Зараза, которая жрёт всё подряд.

— И что?

— А то, этот яркий — последний, который не сгорел, — Серёга почесал пузо сквозь растянутую майку. — Но его тоже начнут жрать, если дыру не закрыть.

— Дыру?

— Ну типа, — он махнул рукой куда-то в сторону. — Щель, через которые всякая хрень лезет. Все они оттуда, погорельцы типа. Сваливают, короче, пока не сгорели. Как крысы, понимаешь? А яркий который — последний корабль, который ещё не тонет. И если его не защитить…

— Он утонет, — сказал я.

— Во! — Серёга хлопнул меня по плечу, довольный. — Дошло наконец.

— Не совсем, — существо снова заговорило, и его голос был тихим, но в нём слышалась сталь. — Ты должен не просто защитить. Ты должен закрыть. Навсегда. Чтобы никто больше не мог прийти. Ни оттуда, ни отсюда.

— А как? — спросил я.

— Найди то, что их связывает, — существо замолчало, будто подбирало слова. — Источник. Его след. Найди его — поймёшь, как закрыть дыру.

— Короче, найдёшь эту хрень, которая всё соединяет, и вырубишь её, — перевёл Серёга.

— И где искать?

— Везде, — ответило существо. — Где ты уже был, и где еще не был.

— Не был? — переспросил я.

— Ищи те места где ткань ещё не порвалась, — существо подплыло ближе. — Найди их. Пройди через них. Пойми, что их связывает. И закрой.

— А если не найду?

— Тогда всё сгорит, — просто сказало существо. — И тебе некуда будет бежать.

— Потому что ты, в натуре, теперь тут главный, — добавил Серёга, почесывая затылок. — Твоё тело мутировало, ты почти неубиваемый. Ты быстр, силён, живуч. Ты, считай, почти такой же крутой как я во дворе, типа бог этого мира.

— Какой бог? — я усмехнулся. — Я обычный человек.

— Обычные люди, блин, с пулей в голове не встают, — Серёга наставительно поднял палец. — И вообще, ты видел, что с тобой происходит? Ты ж монстр. Ну, типа, в хорошем смысле. Это, в натуре, дар такой. Или проклятие, хрен разберёшь. Но ты, короче, теперь тут главный. И если ты не справишься…

— То всем хана, — закончил я.

— Во! — Серёга хлопнул меня по плечу. — Дошло наконец.

— Не до конца, — сказал я. — Я не понимаю, что я должен найти. Как это выглядит. Где искать.

— Увидишь, — ответило существо. — Когда придёт время. Ты узнаешь.

— А если не узнаю?

— Узнаешь, — карлик снова начал меняться, съёживаться, обрастать пёстрыми лохмотьями. — Ты уже узнал.

— Узнал? — повторил я.

— Ищи дыру которую надо закрыть, — Серёга уже почти превратился обратно, только голос ещё был его. — И вали уже. У нас тут дела.

— Какие дела? — спросило существо.

— А я откуда знаю? — карлик подпрыгнул, снова надел колпак, бубенец звякнул. — Ты же главный, вот и придумывай.

Они начали спорить. Громко, зло, переходя на непонятный язык, полный щелчков и шипения. Слова мешались, теряли смысл, превращались в шум. Потом карлик толкнул существо, то ответило, и они покатились по сцене, сцепившись, как уличные драчуны. Бубенец звенел, балахон рвался, а они всё дрались и дрались, и их крики становились всё громче, пока не превратились в сплошной гул.

А потом меня вышвырнуло.

Я по прежнему сидел на ящике, прислонившись к холодной стене полуразрушенного склада. Руки дрожали. Сигарета догорела до фильтра, обжигала пальцы. Я бросил её, закурил новую. Вокруг всё было по-прежнему: пыль, дым от сварочных аппаратов, перестук молотков, лязг металла. Люди работали, не обращая на меня внимания.

Голова гудела. Воспоминания о видении путались, распадались на куски. Существа говорили красиво, но непонятно. Садовник, розы, зараза, которая жрёт корни. Что-то про источник, про след, про то, что надо найти и закрыть. Серёга объяснял проще, но тоже непонятно. В натуре, короче, хана. В итоге я уловил только одно: этот мир может умереть. И я должен его спасти.

Докурив, я затушил окурок о подошву, встал. Голова кружилась, но ноги держали. Я побрёл прочь от ремонтной площадки, сам не зная куда. Ноги несли по разбитой дороге, мимо обгоревших остовов домов, мимо груды битого кирпича, где когда-то был чей-то двор. Мысли путались, скакали с одного на другое. Тринадцать миров. Двенадцать мертвы. Один живой. Мой. И я — его бог.

Смешно. Какой из меня бог? Я обычный мужик, который умеет стрелять из всего, что стреляет, и умирать. Много раз умирать. И каждый раз вставать. Может, в этом и есть божественность? В том, чтобы не сдохнуть окончательно?

Я свернул за угол, обходя груду битого шифера, и нос к носу столкнулся с женщиной. Она вынырнула из-за стены, тащила ведро с водой. Увидела меня — и шарахнулась в сторону, едва не пролив воду. Лицо её было белым, глаза расширены. Она смотрела на меня, как на привидение.

— Ох! — вырвалось у неё. — Мой бог!

Она попятилась, споткнулась о кирпич, чуть не упала. Я машинально протянул руку, чтобы поддержать, но она отшатнулась ещё дальше, прижала ведро к груди, будто это могло её защитить.

— Извините, — сказал я хрипло. — Не хотел напугать.

Она не ответила. Только смотрела, и в её глазах я читал не страх — благоговение. Смесь ужаса и надежды. Так смотрят на икону в тёмной церкви, когда молят о чуде.

— Вам помочь? — прервал я молчание

Женщина кивнула, потом мотнула головой тут же перекрестилась, быстро, мелко, и вдруг поклонилась. Так низко, будто я не мужик в драной куртке, а сам патриарх.

И убежала, шлёпая по лужам рваными тапками.

Я остался стоять, глядя ей вслед. Мой бог. Слова застряли в голове, крутились, не отпускали. Она не имела в виду то, что сказала. Это просто так, вырвалось от испуга. Обычное дело. Но в ушах всё ещё звучало: мой бог. Мой бог.

Бог? Я остановился напротив какой-то разбитой хаты, смотрел на кучу обломков, и думал. Бог. Какой из меня бог? Я не могу воскрешать мёртвых. Не могу остановить войну. Не могу вылечить тех, кто умирает от радиации за рекой. Я могу только убивать. И умирать.

Но и всё же?..

Да, я не Бог. Но кое-что попробовать могу.

Мысль была страшной и циничной. И от неё не получалось отмахнуться. Трогать своих, тех кто умирает за рекой, я не мог, но пленных немцев, тех что в лагере, вполне. До них нет никому никакого дела, их никто не хватится, не спросит куда подевался условный Фриц или Отто. А если получится — потом можно попробовать и на своих. На тех, кто уже обречён.

Нужен помощник. Аню я беспокоить не хотел — ей и так досталось, да и Ванька требует её внимания. Олег? Пожалуй.

Не раздумывая, я свернул к госпиталю, зная что если где и искать его, то только там.

Так и произошло. Он стоял, прислонившись к стене, хмурый, злой, с лицом серым от бессонницы. Я подошёл, встал рядом.

— Как сын? — спросил я.

— Плохо, — он выдохнул, будто слова давались с трудом. — Говорят, хуже стало. Температура, лёгкие… не знаю.

Олег уже спрашивал у меня про «лекарство» из Володенькиной крови, то что кололи его жене, Твердохлебову, и еще некоторым «избранным». Вот только ничем порадовать я его не мог, «лекарства» больше не было. Даже то что Аня берегла на всякий случай, оказалось потрачено, а новых «поставок» не предвиделось. Не знаю, наверное Олег не верил, думал что мы что-то припрятали, но виду не показывал.

— Мы поговорить можем?

Он посмотрел на меня, кивнул. Отошли в сторону, сели на камни. Я закурил, собрался с мыслями и рассказал ему про фон Штауффенберга.

Олег слушал, не перебивая. Лицо его стало серьёзным, напряжённым.

— Ты хочешь попробовать?

— Хочу. На умирающих немцах. Если получится — потом можно будет и на наших. На тех, кого не спасти и…

Я не договорил. Он понял.

Долго молчал. Смотрел в землю, потом куда-то в небо, потом снова в землю. Я не торопил.

— А если не получится? — спросил он наконец.

— Они и так умирают. Разницы никакой.

— Я с тобой, — сказал он.

Мы не стали откладывать. Олег пригнал пикап — раздолбанный, с проржавевшими бортами. Я сел рядом, мы молча покатили к лагерю пленных.

Охрана пропустила без вопросов. Старший, молодой парень с автоматом, посмотрел на нас с недоумением, но спорить не стал. Я сказал, что нужно забрать пленных для допроса. Он пожал плечами, махнул рукой: забирайте.

Лазарет был под навесом из брезента, натянутого на жерди. Раненые лежали на земле, на рваных одеялах, на голых досках. Запах стоял такой, что к горлу подкатывала тошнота. Я пошёл между рядами, вглядываясь в лица.

Дымка. Та, которую я видел много раз. Над одними она была густой, почти чёрной — они умрут через часы. Над другими — серой, едва заметной — у них ещё было время.

Я выбрал троих. Первый — молодой парень, лет двадцати, с перевязанной головой. Он уже не приходил в себя. Второй — пожилой, с простреленной грудью, дышал с хрипом, на губах розовая пена. Третий — лет сорока, живот разорван осколком, бинты насквозь пропитались кровью. Он смотрел на меня осмысленно, но сил говорить уже не было.

Они не понимали, что происходит. Не понимали, кто их забирает и зачем. Мы с Олегом погрузили их в кузов, накрыли брезентом. Никто не спросил, куда мы их везём. Никто не остановил.

Мы выехали за станицу, за реку, в степь. Остановились в низине, где нас не было видно ни с дороги, ни с лагеря. Олег заглушил мотор.

— Надо быстро, — сказал он. — Пока не умерли сами.

Я кивнул. Взял шприц, набрал из вены свою кровь.

Первый — парень с головой. Он уже был почти мёртв, еле дышал. Я вколол кровь в едва тёплое тело. Олег выстрелил. Тело дёрнулось и затихло. Мы оттащили его в сторону.

Второй — с простреленной грудью. Он тяжело дышал, с каждым вздохом из лёгких вырывался влажный хрип. Я вколол кровь. Олег выстрелил. Ещё одно тело в стороне.

Третий — смотрел на нас, когда я подошёл. Глаза его были ясными, светлыми. Он что-то говорил, быстро, испуганно, но я не понимал. Я вколол ему кровь. Олег приставил пистолет к его голове.

— Не надо, — сказал я. — Подождём.

Немец дышал тяжело, с хрипом. Потом дыхание стало ровнее. Он закрыл глаза, открыл снова. Потом закашлялся. Кровь хлынула изо рта, он захрипел, забился. Я попытался его удержать, но он выгнулся, судорога прошла по телу — и затих. Я проверил пульс. Ничего.

— Всё, — сказал я.

Олег выстрелил в мёртвое тело. Я не стал его останавливать.

Мы сидели в степи, глядя на три трупа. Ветер шумел в сухой траве.

Закурили.

И тут меня накрыло. Не то чтобы совесть, нет. Так, странное чувство. Неприятное. Липкое. Как будто в грязи вывалялся.

Ведь это не бой был. Не перестрелка. Не драка, где кто-то кого-то сильнее, быстрее, хитрее. Обычно я убивал потому что убивали меня. Или моих близких. Потому что могли выстрелить в ответ. Могли зарезать. Потому что враги. И они могли защищаться. А эти… Эти лежали с дырами в головах и животах. Они не могли даже руку поднять, не то что стрелять.

Как там у классика? Тварь я дрожащая, или право имею? Раскольников над этим голову ломал, пока старуху топором не угостил. А потом понял — нет, не имел права. Обычный человек не имеет права убивать. Даже если старуха вредная и бесполезная. Даже если деньги её потом на доброе дело пойдут. Всё равно не имеет. Потому что убийство — это грех. Или преступление. Или и то и другое. Так у людей принято.

А у богов по-другому. Боги не убивают. Они карают. Наказывают. Вершат суд. Им можно. Потому что они выше. Потому что они знают, за что. Или думают, что знают. Или просто имеют право, потому что они боги.

Вот Зевс например. Он швырял молнии, и никто не называл его убийцей. Он карал. Наказывал за гордыню, за непослушание, за то, что люди забывали приносить жертвы. А если случайно попадал не в того — такова воля богов. Люди не судят богов. Они им молятся. Или боятся.

Скольких я убил в своей жизни? Не знаю. Не считал, но одно знаю точно, убивать никогда не хотел. Просто так выходило. На меня нападали — я защищался. Меня хотели убить — я убивал первым. Вынужденно. Потому что если бы не я, то меня.

А тут? Кто нападал? Кто хотел убить? Лежащие в грязи люди, которые не могли даже голову повернуть. Которых я сам выбрал, потому что над ними висела дымка, потому что они всё равно умрут. Мы не защищались. Мы не спасали своих. Мы просто… ставили опыты. Как на крысах в лаборатории.

Я посмотрел на свои руки. Они были в крови.

Но если я бог… Если меня сделали таким, то, может, я и не убиваю. Может, я караю? Тех, кто пришёл на мою землю. Кто жёг мои дома. Кто стрелял в моих людей. Кто хотел убить моего сына. Может, я не убийца. Может, я судья. Или палач. Который делает грязную работу, потому что больше некому?

Олег убивает тоже. Убивает и не вздрагивает. Сын его умирает, и он готов на всё. Даже на то, что мы сейчас сделали. Он не убийца. Он отец.

А я? Я люблю Ваньку. И девочек своих, и Аню. И станицу. И тех, кто ещё дышит. И тех, кто уже нет. Я делаю это ради них. Значит, я не убиваю. Я защищаю. Я — тот, кто должен это сделать, потому что никто другой не сможет.

Вот такая логика. Извращённая, конечно. Но удобная. Потому что если ты человек — ты убийца. А если бог — ты просто делаешь свою работу. И тебе за это ничего не будет. Потому что богов не судят. Их боятся. Им молятся.

Я затянулся, посмотрел на Олега. Он смотрел куда-то в небо, на луну, которая уже начала проступать. Лицо у него было спокойное. Изможденное. Но спокойное.

— Ты как? — спросил я.

— Никак, — ответил он.

Я кивнул, соглашаясь с его «никак», и думал: а если они всё-таки воскреснут — что тогда? И если не воскреснут — что тогда? И каково это — быть богом, который не знает, что делает? Или просто человеком, который делает то, что должен, и надеется, что когда-нибудь это назовут не убийством, а правосудием. Или хотя бы просто войной.

Мы докурили, поднялись. Олег пнул носком сапога пустую гильзу, она звякнула о камень и укатилась в сухую траву. Тела погрузили обратно в кузов, накрыли брезентом. Край брезента откинулся, и я увидел выпавшую оттуда руку — пальцы уже начали синеть.

Поехали к мастерским. Дорога разбитая, ямы, пикап подпрыгивал на каждой кочке, кузов гремел. Олег ругался сквозь зубы, но не сильно — привык уже.

Мастерские уцелели. Стены в оспинах от осколков, крыша кое-где пробита, но это мелочи. Рядом с воротами стояла ржавая бочка, из которой торчали какие-то железки. Олег заглушил мотор, вышел. Я остался сидеть, смотрел, как он возится. Слышал, как звякнула цепь, как он матерился, наматывая её на руку. Через пять минут вернулся, бросил моток цепи в кузов, кинул три замка — тяжёлые, с большими дужками.

Коровник стоял на отшибе, за оврагом. Дорогу к нему перепахали бомбами, поэтому поехали в объезд. Пикап продирался с трудом, ветки хлестали по бортам, по лобовому стеклу. В одном месте пришлось остановиться — передний бампер упёрся в старую покрышку, наполовину вросшую в землю. Олег сдал назад, объехал.

Поставив пикап у ворот, вышли.

Внутри было темно. Я постоял на пороге, давая глазам привыкнуть. Стены из серого кирпича кое-где облупились, в углах — паутина. Постройка старая, пол бетонный, но в дальнем конце — там куда попал снаряд или бомба, он провалился, и оттуда торчали ржавые трубы.

Определившись с местом, вернулись к пикап.

Я стянул брезент, Олег подхватил первое тело под мышки, я за ноги. Мёртвый парень с перевязанной головой был лёгким, почти невесомым. Уложив его на трубы, я обмотал тело цепью, пропуская звенья под руками, вокруг груди. Олег держал, пока я приматывал парня к трубе. Потом замок. Второй — пожилой с простреленной грудью показался тяжелее. Так же цепь вокруг, замок. Третий — тот, что смотрел на меня перед смертью, — лежал последним. Я обмотал его, стараясь не смотреть на лицо. Когда закончили, я дёрнул каждую цепь. Держалось крепко.

Мы вышли, закрыли дверь сунув в проушины кусок проволоки. Я проверил — дверь не поддалась. Олег уже курил, прислонившись к кузову.

— Завтра приеду, — сказал я. — Посмотрю.

Он кивнул, бросил окурок в траву, сел за руль. Я — рядом.

Доехали до госпиталя. Олег вылез, кивнул на прощание и ушёл, не оглядываясь. Говорить не хотелось, да и не о чем было. Перебравшись на водительское сиденье, я развернулся и поехал к тому месту, где дед должен был открыть портал.

Дорога шла через периметр. Воронки — одна за другой, такие глубокие и так много, что в сумерках казалось, будто земля болеет оспой. В одной из них застрял мотоцикл, перевёрнутый, с погнутым рулём. Рядом валялась каска, и я подумал, что её владелец, наверное, уже в земле. Окопы, раздавленные гусеницами, превратились просто в канавы, засыпанные наполовину, кое-где из них торчали доски.

Слева, в кювете, чернел остов бронетранспортёра. Люки открыты, из моторного отсека висели какие-то провода, как кишки. Рядом валялся ящик из-под снарядов, разбитый, наполовину сгоревший.

Я проехал мимо. За холмами, в низине, виднелись огни — там, за рекой, стоял лагерь облучённых. Палатки, навесы. Костры горели в нескольких местах, вокруг них сидели фигуры в тёмном. Рядом с палатками стояли две машины, грузовики, в кузовах которых, наверное, привозили еду и воду. Один из костров почти погас, кто-то подбросил веток, и пламя взметнулось, осветив на миг лица.

Я смотрел на них и думал: если бы я был богом, я бы мог их спасти. Просто щёлкнул пальцами — и нет радиации. Или воскресил всех, кто лежит в земле. Или открыл портал туда, где есть лекарства.

Но я не могу.

Я заглушил мотор, вышел.

Пустота.

Ни марева, ни дрожащего воздуха. Только степь, редкие кусты чилиги, да вдали — чёрные остовы немецкой техники. Той, которую мы сожгли из пушки «Ударника». Трофейные команды до них ещё не добрались — не успели. Так и стоят, застывшие, как памятники самим себе.

Я постоял, глядя на пустое место. Потом закурил. Сигарета была последняя — я смял пачку и сунул в карман. Скоро, наверное, придётся переходить на самосад, как раньше.

Если бы я был богом, я бы просто пожелал чтобы пачка снова стала полной. Чтобы портал открылся. Или хотя бы прибор появился. Взял бы и перенёсся сюда из болотного мира. Или дед бы пришёл. Или что-то ещё. Просто взял и сделал.

Я посмотрел на небо. Звёзды уже проступали, но небо ещё было светлым. Наверное где-то там, за этими звёздами, были другие миры. И в одном из них — дед. Или нет. И прибор. Или нет.

— Желаю чтобы!.. — выкрикнул я, сбившись на конкретике потому что хотелось всего и сразу.

Подождал пару секунд.

Ничего. Только ветер. Я усмехнулся. Ну и дурак. Стою тут, кричу в степь, как сумасшедший. Пожелал, блин. Если бы желания сбывались…

Я докурил, растоптал окурок, выбросил в траву. Потом сел в пикап, завёл мотор. Фары выхватили кусок степи, дорогу, колею танка, в которой стояла вода. Выкрутив руль, я развернулся, чтобы ехать обратно.

И тут в свете фар что-то блеснуло.

Метрах в десяти. Стекло, что ли? Затормозив, я заглушил мотор, вышел, подошёл ближе.

Кейс. Серая, искорёженная крышка, синий круг с белой окантовкой.

Я присел, открыл.

Внутри, в амортизирующих ложементах, лежал прибор.

Вот и ни хрена себе… Неужели сработало?

— Кхе-кхе… — раздалось откуда-то сбоку.

Я поднял голову. Напротив стоял карлик. В пёстром колпаке, в таком же пёстром наряде, с бубенцом, который тихо позвякивал. Он ухмылялся, глядя на меня. Потом молча поднял руку и показал большой палец. Вверх. Как в кино. И растворился в воздухе. Без звука, без вспышки — просто перестал быть.

Я остался сидеть на корточках, глядя на пустое место. Ветер шумел в сухой траве. Кейс был у меня в руках, тяжёлый, настоящий. Я открыл его ещё раз — прибор лежал на месте.

— Ладно, — сказал я сам себе. — Ладно.

Встал, отряхнул колени. Положил кейс на пассажирское сиденье, накрыл какой-то тряпкой. Сел за руль, повернул ключ. Пикап чихнул, завёлся. В голове уже крутилось: проверить. Надо проверить, работает ли. А для этого нужно электричество. В станице его нет — разбомбили. Но есть генераторы. На ремонтной площадке стоят — там сейчас мужики возятся с техникой, будет много любопытных. И в госпитале тоже есть. Для аппаратов, для света, для всего, что требует напряжения. Туда я и поехал.

Дорога до госпиталя заняла минут десять — темно, всё изрыто воронками. Я припарковался у крыльца, взял кейс, пошёл внутрь. В коридоре было людно, как всегда. Раненые лежали везде где только можно. Я прошёл к посту, где обычно дежурили сёстры.

Аня была там. Сидела за столом, что-то писала в тетради. Увидела меня, отложила ручку.

— Ты чего? — спросила она. — Случилось что?

— Нет, — сказал я. — Генераторы где?

Она посмотрела на меня, потом на кейс, который я держал под мышкой. Спрашивать ничего не стала. Кивнула.

— Идём. У нас в подсобке.

Мы прошли по коридору, свернули в боковой проход. Аня открыла тяжёлую дверь, за которой оказалось небольшое помещение. Здесь работала вытяжка и стояли три генератора — два побольше, один поменьше, все чадили, гудели. Пахло бензином и маслом. На стене висели какие-то провода, лампочка под потолком горела тусклым жёлтым светом.

— Вот, — сказала Аня. — Если что — я рядом.

Она вышла, прикрыв за собой дверь. Я остался один.

Поставил кейс на пол, открыл. Достал прибор, нашёл кабель. Подключил. Включил питание. Прибор загудел. Негромко, ровно. На экране побежали строки, загорелись индикаторы. Работает. Я выдохнул, глядя на экран, на знакомые цифры, на спектрограмму. Восемь пиков. Восемь миров. Я пересчитал ещё раз. Восемь. Как и было. Потом экран мигнул, перестроился — и я увидел девятый. Новый пик, небольшой, но ровный, уверенный. Он пульсировал на краю шкалы, чуть ниже остальных, но явный, настоящий.

Девять.

Я нахмурился. Откуда?

Может, это болотный мир?

Я смотрел на девятый пик и чувствовал, как внутри закипает желание открыть, увидеть.

Рука сама потянулась к кнопке.

Нет. Нельзя. Не сейчас. Не здесь. Мало что там, на другой стороне?

Аня рядом. Больные. Нельзя.

Я выключил прибор. Разобрал кабель, убрал в кейс. Застегнул.

Вышел из подсобки. Аня стояла у поста, разговаривала с какой-то женщиной. Увидела меня, подошла.

— Ну что? — спросила она.

— Всё в порядке, — сказал я.

Она кивнула, ждала, что я скажу ещё. Но я молчал.

— Ванька как? — спросил я чтобы заполнить паузу.

— Без изменений, — ответила Аня. — Дышит ровно. Не просыпается.

Я хотел сказать что-то ещё, но тут из коридора позвали:

— Аня! Иди сюда, нужна твоя помощь!

Она вздохнула, кивнула мне, улыбнулась устало и пошла. Я остался стоять у поста, глядя ей вслед.

Потом вышел на крыльцо. Ночь уже наступила, в небе отчетливо проступили звёзды. Пикап стоял на том же месте. Я сел за руль, положил кейс на соседнее сиденье.

Прибор работал. Девять миров. Один из них — новый.

Завёл мотор, включил фары. В голове уже крутилось: завтра надо найти место. Тихое, без людей, где можно открыть портал и не бояться, что что-то пойдёт не так. Поле за рекой, может, или разбитый коровник, где мы оставили немцев.

Развернувшись, я покатил к дому. Прибор работал. Это было главное. А остальное — потом. Завтра.

Проснулся от тишины.

За окном было ещё темно, точнее уже серо. Я лежал, глядя в потолок, и пытался представить, что всё это сон. Вот вообще всё. Что сейчас встану, умоюсь, сварю кофе на газовой плите и поеду на работу.

Зажмурившись, я по какому-то наитию — одновременно испугавшись что схожу с ума, громко выкрикнул:

— Желаю вернуть всё обратно!

Ничего не произошло. Я там же, за окном так же серо. Вокруг привычный интерьер — облупившаяся краска на стенах, трещина в углу.

— Ладно, — сказал я сам себе. — Не сработало.

Свесившись с кровати, заглянул вниз. Кейс стоял на том же месте, где я его оставил вечером. Я проверял его, наверное, раз десять, прежде чем уснуть. Всё на месте. Я выдохнул, сел.

Сон мне снился тяжёлый, но я не помнил какой. Осталось только чувство — будто падал куда-то долго-долго, а внизу ничего не было. Проснулся с этим чувством, и оно не отпускало. Сел, свесил ноги с кровати. Пол был холодный, нащупал тапки, надел.

Потом нашарил рубаху, накинул на плечи, вышел в сени.

В углу стояло ведро с водой. Налил в кружку, выпил. Вода была прохладная, умываться не хотелось, но зачерпнул пригоршню, плеснул в лицо, прогоняя остатки сна.

Есть тоже не хотелось. Утром всегда так, но надо, а то когда потом?

Достал сухарь, сунул в воду, размочил слегка, пожевал стоя, глядя в окно. За окном темнела станица. Не та, что была раньше, с петухами и дымом из печных труб. Другая. С обгоревшими стенами, с провалами вместо крыш, с чёрными окнами, в которых никто не зажигал свет. И только в одном месте, далеко, за рекой, горели костры.

Говорят, крысы — самые живучие твари. Я не согласен. Самые живучие — люди. Причём живучие вопреки. Крысы выживают, потому что подчиняются инстинкту. Они чуют опасность, уходят, прячутся, плодятся. Они убивают, когда надо есть, когда надо защищать нору. В них нет злобы, нет отчаяния, нет надежды. Есть только жизнь.

А люди? Люди выживают, когда всё против них. Когда логика говорит: сдохни. Когда шансов нет. Когда смерть уже пришла и сидит на пороге. Они всё равно встают. Не потому, что сильнее. Не потому, что умнее. Потому что не могут иначе.

А еще крысы никогда не ставят цель убить. А люди ставят. Убивают обоснованно, по объективной причине. Мы убили раненых немцев не ради еды, не ради защиты. Ради знания. Чтобы понять, как это работает, чтобы потом, может быть, спасти многих других. Мы стали как крысы? Нет. Крысы не мучаются после. А я мучаюсь. Не от того, что убил. От того, что не знаю, правильно ли. И от того, что, если правильно — почему так стрёмно?

Вот она, разница. Крыса не спросит себя: а правильно ли я сгрызла этот корень? Она просто грызёт. А человек спрашивает.

Отмахнувших от порядком уже надоевших мыслей, я дожевал сухарь, оделся, взял кейс, вышел.

Небо на востоке чуть светлело, но звёзды ещё не погасли. Пикап стоял во дворе, где я его оставил. Сел, завёл, покатил к ремонтной площадке.

Там работа не прекращалась. Мужики не спали. Те что были ближе, трое, все чумазые, возились у гусеницы, которую никак не могли поставить на место. Я подошёл, спросил, есть ли свободный генератор. Старший, Иван Матвеевич, из пришлых, кивнул, отвёл меня к навесу.

— Вон, два стоят. Вчера проверяли, работают. Любой забирай.

Вдвоем загрузили в пикап. Он спросил, зачем, я сказал — надо проверить один агрегат. Подробности его не интересовали. Он молча помог закрепить и ушел.

Я сел за руль, развернулся и поехал обратно домой. Не хотелось тащиться далеко, если можно открыть портал прямо во дворе.

Загнал пикап во двор, заглушил мотор. Вытащил генератор из кузова, поставил на землю. Подключил прибор, завёл генератор. Прибор загудел, экран засветился.

Девять пиков. Я выбрал девятый — тот, новый. Нажал «Set». Прибор загудел громче, экран мигнул. Марево не открылось. Я подождал. Ничего. Попробовал ещё раз. Тот же результат.

— Чёрт, — сказал я вслух.

Я смотрел на экран, пытаясь понять, в чём дело. И тут заметил. В углу дисплея, едва заметная, мигала стрелка. Маленькая, едва различимая, но она была. Она указывала направление.

Подняв глаза, я посмотрел, куда она показывает. В сторону где когда-то был портал. Где я впервые попал в болотный мир.

— Вот оно что, — сказал я.

Свернул прибор, заглушил генератор. Закинул всё обратно в кузов. Сел за руль, выехал со двора.

Дорога была разбитая, в ямах, притормаживая, я объезжал воронки. Слева, в кювете, чернел остов того же бронетранспортёра, справа — сгоревший мотоцикл. Я сбавил скорость, впереди темнели кусты чилиги — низкие, корявые.

Ехал так же долго, потому что медленно.

Добравшись до места, заглушил мотор. Вылез. Генератор не стал выгружать из кузова — так и оставил. Протянул провода, подключил прибор. Генератор затарахтел, прибор загудел, экран засветился.

Девять пиков. Я выбрал нужный. Нажал «Set». Марево открылось не сразу. Сначала лёгкая рябь, потом дрожащий воздух, потом — проход.

Накинув на одно плечо рюкзак, на другое автомат, я перекрестился, и шагнул в портал.

Болотный мир встретил тишиной. Даже жижа под ногами не чавкала — подсохла, покрылась коркой. Смена года? Оглядевшись, пошёл к стойбищу. Дорога была знакомая, но всё изменилось. Деревья, и так голые, совсем высохли, почернели. Вместо привычной сырости, сухой, колючий воздух, пахнет гарью.

Я ускорил шаг. Дымом запахло отчётливо, когда я вышел на опушку. Свалка открылась сразу — горы хлама, покрышек, железа. Мой автобус стоял на месте, но всё было раскидано. Дверь сорвана, внутри перевёрнуто, вещи разбросаны, спальник вытащен и порван. Кто-то искал что-то. Или просто крушил.

Я прошёл дальше. Хижины дикарей сгорели. От них остались только обугленные жерди да кучи пепла. Костёр в центре погас, котел валялся поодаль. Я пошёл туда, где стояла хижина деда.

Она тоже сгорела. Всё, что осталось — пепел да несколько обгоревших палок. Я переступил через них, посмотрел. В пепле что-то блеснуло. Я присел, разгрёб руками — медаль «За отвагу».

Вопросов было много, но времени, я так чувствовал, почти не оставалось. Что здесь произошло? Где дед? Где дикари?

Никого. Только тёмные пятна на земле, очень похожие на кровь. Много пятен. Я насчитал десять, потом сбился.

Пройдя в центр стойбища, туда где дикари жгли костер, я остановился. На месте костра лежал огромный плоский камень. А на нём тело без головы.

Подойдя ближе, я присмотрелся. Тело было одето в лоскутную одежду — дикарь. Голову отрубили недавно, кровь ещё не засохла, только загустела, почернела. Руки сложены на груди, ноги вытянуты. Кто-то положил его так, специально. После того, как убил.

Ритуал?

Резко появилось предчувствие чего-то нехорошего. С трудом отведя взгляд от трупа, я сжал в руке дедову медаль, повернулся и пошёл прочь. Интуиция кричала об опасности, я не мог понять откуда она исходила, но внутренний голос буквально кричал — беги! Я оглянулся в последний раз — сгоревшее стойбище, разорённая свалка, тело на камне. И побежал.

Добрался быстро, сам не заметил как. Не задерживаясь, шагнул в портал. Генератор всё так же тарахтел, прибор гудел. Вокруг никого не было. Выключив питание, свернул провода, погрузил всё в кузов. Сел за руль, завёл мотор.

Я выехал на свою же колею в траве. В голове гудело.

Что там случилось? Кто напал на стойбище? Те, кто охотился за дикарями? За дедом? За прибором?

А дед? Почему он бросил медаль? Добровольно бы он с ней никогда не расстался. Я помнил, как он гладил её пальцами, когда рассказывал про своего деда, про войну. Он говорил, что это единственное, что осталось от той жизни. Значит, не добровольно. Значит, заставили. Или он сам оставил, чтобы я что-то понял. Но что?

И почему он принёс прибор, а сам не вышел? Мог же. Шагнуть в портал, и всё. Что-то держало его там?

А ротмистр? Молодой? Где они?

Тело на камне — это знак? Предупреждение? Или просто жертва? Ритуал?

На фоне обезглавливания подобных мне, выглядело такое предупреждение зловеще. Может, это те, кто разорил стойбище, оставили тело как послание: «Не лезь».

Или как приглашение?

Я сжал руль. Медаль лежала в кармане. Я достал её, подкинул в руке. Тяжёлая.

Дед жив. Я знал это. Чувствовал. Медаль — не прощание.

Впереди показалась станица. Дым, руины, костры за рекой. Жизнь.

Прибавив газу, я поехал в госпиталь.

У входа, на большом камне, который когда-то был частью какой-то ограды, сидел Олег. Курил, смотрел в землю. Лицо у него было серое, глаза красные, зарос весь. Я подошёл, встал рядом. Молчал. Потом сказал:

— Дай сигарету.

Он достал пачку, протянул. Я прикурил, затянулся. Горький дым обжёг горло, разлился теплом в груди. Хорошо.

— Как сын? — спросил я.

Олег поежился. Посмотрел куда-то в сторону.

— Очнулся сегодня ночью. Поговорил даже.

Я кивнул. Хорошая новость. Первая за долгое время.

— А жена?

— Жена почти поправилась, — он усмехнулся. — Ей повезло больше, раны заживают быстро, организм справляется. Думаю через пару дней даже следов не останется.

Я затянулся. Дым уходил в серое небо. Хоть что-то хорошо. Хоть что-то.

Мы докурили.

— Поехали, — сказал я.

Он посмотрел на меня, кивнул. Спросить, куда, не спросил. Знает.

Я сел за руль, Олег рядом. Завёл мотор, развернулся.

Ехали молча. Я объезжал воронки, где-то приходилось сбавлять скорость до первой передачи. Олег смотрел в окно.

Коровник показался из-за пригорка. Тёмный, серый, с провалившейся крышей. Мы подъехали, я заглушил мотор.

Проволока торчала на месте, дверь не тронута. Олег раскрутил, открыл.

Я надеялся на это, но все равно, то что предстало перед глазами было весьма неожиданно.

Мертвые немцы ожили.

Первый сидел, прислонившись к трубе. Тот, что с перевязанной головой. Цепь была натянута, звенья скрипели при каждом его движении. Он смотрел на нас. Нет, не смотрел — скалился. Глаза красные, бешеные, зрачки расширены так, что радужки почти не видно. Слюна капала на грудь, на цепь, на бетон. Он зарычал, когда увидел свет. Цепь заскрежетала, труба зашаталась. Я думал, не выдержит.

— Воскрес, — сказал Олег. Голос спокойный, но я чувствовал, как он напряжён.

Второй — пожилой, с простреленной грудью — сидел на корточках, уткнувшись взглядом в стену. Рот открыт, из него текла слюна. Он мычал что-то нечленораздельное, тихо, монотонно. Как магнитофон зажевавший кассету. Третий лежал, как мы его оставили. Мёртвый.

— Двое, — сказал я.

— Двое, — повторил Олег.

Первый рванулся снова, зарычал, но цепь дёрнула его назад, он упал, забился, заскрёб ногтями по бетону.

— Этого оставлять нельзя, — сказал Олег.

— Знаю.

Мы подошли ближе. Он поднялся, снова бросился, снова упал. Я достал пистолет. Взвёл курок. Выстрелил. Пуля вошла ему в лоб, он упал, затих. Я ждал. Секунд двадцать, наверное. Потом он зашевелился. Медленно, тяжело, будто тело не слушалось. Начал подниматься. Я выстрелил ещё раз. В висок. Он упал, замер. Я ждал. Минуту. Две. И он снова зашевелился.

Олег сходил в машину, принес топор. Тяжёлый, с длинным топорищем. Размахнулся, ударил. Потом еще и еще. Голова долго не хотела покидать тело, но в итоге всё же отвалилась, гулко шмякнувшись о бетон.

— Помоги, — попросил Олег.

Мы взяли тело за ноги, оттащили к стене. Олег поднял отрубленную голову, осмотрелся, и размахнувшись, выкинул ее через дыру в крыше. Не знаю, зачем. Просто так.

Потом вытер руки о штаны.

— А этот? — кивнул он на второго.

Пожилой сидел, не двигаясь. Мычал. Смотрел в стену. Пускал слюни. Он даже не повернул головы, когда мы стреляли. Просто сидел и мычал. Монотонно, бессмысленно.

— Оставим?

Я смотрел на него. Овощ. Ничего не понимает, не чувствует. Но жив. Дышит.

— Давай, — сказал я. — Может еще очухается…

Олег кивнул. Ничего не сказал.

Мы вышли, закрыли дверь. Я замотал проволокой, проверил — держит. Олег уже курил, прислонившись к кузову пикапа. Протянул мне пачку.

Я взял, закурил тоже. Смотрел на коровник. Внутри было тихо. Только ветер шумел в дырявой крыше.

— Почему так? — спросил я. Не у Олега — у себя.

— Что?

— Штауффенберг. Ему вкололи мою кровь, выстрелили в голову. И он воскрес нормальным. Не зверем, не овощем. Говорил, соображал. А эти… — я кивнул на коровник. — Один бешеный, второй — пустышка. Почему?

Олег молчал. Я и сам не ждал ответа.

Может, дело в состоянии перед смертью? Может нельзя полудохлых?

Или дело в крови? Мало? Много?

А может, дело в них самих. В том, кем они были. Штауффенберг — аристократ, офицер, человек с волей. Может, его разум оказался сильнее? Смог удержать себя по ту сторону, пока тело воскресало? А эти… простые солдаты. Может, у них не хватило сил. Не хватило того, что делает человека человеком.

Или всё проще. Может, это лотерея. Полковнику — повезло, а этим — нет.

Я затянулся, выпустил дым. Мысль была неприятная. Если это лотерея, то я никогда не смогу предсказать результат. Никогда не смогу гарантировать, что тот кого надо спасти, не станет бешеным. Или овощем.

— Надо ещё пробовать, — сказал Олег. Голос у него был глухой, спокойный. Он не спрашивал — утверждал.

— Надо, — согласился я.

Олег кивнул, развернулся и пошёл к машине. Сел за руль, я — рядом. Пикап чихнул, завёлся. Мы выехали на дорогу, едва не столкнувшись с запряженными лошадьми телегами. Лошади шли медленно, лениво переставляли ноги. Рядом — конвой. Пятеро наших с автоматами, человек десять немцев с лопатами.

— Похоронная команда, — сказал Олег, не глядя на меня.

Я кивнул. Тела лежали вповалку, накрытые брезентом. Из-под него торчали ноги, руки, чей-то затылок. Человек двадцать, наверное. Может, больше. Те кто за ночь умер. Хоронили их далеко, за периметром, в общих могилах. Одну могилу — на один день. Ни имён, ни крестов.

Олег сбавил скорость. Я смотрел на телеги, на конвойных, на немцев с лопатами. Один из них, молодой, с перевязанной головой, споткнулся, упал. Наш подождал пока тот встанет, толкнул в спину, заставил идти.

Мы пропустили телеги, дали им отъехать подальше, и только тогда Олег тронул пикап с места.

Лагерь пленных был близко. Мы подъехали к воротам, я вышел. Старший, молодой парень с автоматом, узнал меня, вытянулся.

— Нам нужны люди, — сказал я. — Для допроса.

Он кивнул даже не спросив зачем, и не вспомнив про вчерашнюю «партию». Авторитет — штука такая.

Я пошёл к навесу, выбрал четверых, тех, кому оставалось недолго. Двое с простреленными ногами, у одного уже начиналась гангрена. Третий — без глаза, рана почернела, дышал тяжело. Четвёртый — с перевязанной головой, весь в бинтах, лежал неподвижно.

Здоровые сидели кучками, смотрели в землю. Я подошёл к ближайшим, показал пальцем на раненых, потом на пикап. Они сначала не поняли. Переглянулись. Я повторил жест — более резко, более понятно. Один, постарше, кивнул, поднялся. Второй — следом.

Я повёл их к навесу. Они подхватили первого — с простреленной ногой, тот застонал, но не сопротивлялся. Понесли к машине. Олег открыл борт, помог уложить. Потом второго — с гангреной, третьего — с выбитым глазом, четвёртого — с перевязанной головой. В кузове стало тесно. Я посмотрел на здоровых. Они стояли, ждали, смотрели на меня. Я показал на кузов. Они не двинулись. Я показал ещё раз. Тот, что постарше, понял первым. Не испугался, наверное подумал что для разгрузки, запрыгнул, сел на борт. Второй за ним, так же беспечно.

Поехали сразу в коровник, катать туда-сюда не было времени.

Тормознув напротив ворот, Олег вышел, откинул борт, здоровые пленные вылезли первыми. Я показал на раненых, они поняли. Молча принялись выгружать. Когда закончили, встали рядом, смотрели на нас. В глазах — вопрос. Ещё не страх. Просто непонимание: зачем их привезли, что дальше.

Олег достал пистолет. Навёл на них.

Здоровые замерли. Я достал шприц, набрал из вены кровь. Подошёл к старшему. Он смотрел на шприц, на мою руку, на пистолет Олега. Понял. Дёрнулся, попытался отскочить, закричал. Я ударил его в лицо. Он отключился, упал на землю. Второй побежал. Олег выстрелил, немец упал.

Я сделал укол первому. Олег подошёл, выстрелил в голову. Тело дёрнулось и затихло.

— Записывать надо, — сказал я. — Кому, сколько, в каком состоянии.

Олег кивнул, ничего не сказал.

Я достал блокнот — предусмотрительно взятый из дома. Написал: первый — здоровый, укол пять кубиков. Второй — здоровый, сначала убит, потом укол 5 кубиков. Отложил блокнот.

Остальные, — те, кто умирали, не сопротивлялись. Я делал уколы, Олег стрелял. Я записывал: второй — гангрена, третий — глаз, четвёртый — голова. Время, доза, состояние. Потом приковали всех к трубам. Цепи едва хватило.

Вышли, закрыли дверь. Я замотал проволокой. Олег уже курил. Протянул мне пачку. Я взял, отвернулся, прикурил. Когда поднял глаза, напротив снова стоял карлик, так же выставив перед собой руку с поднятым большим пальцем. Я мигнул, он исчез.

Мы вернулись в госпиталь. Олег заглушил мотор у крыльца, я взял кейс, и мы пошли внутрь. В коридоре было тише, чем обычно. Раненые спали или просто лежали с закрытыми глазами, сёстры передвигались бесшумно, стараясь никого не тревожить.

Аня сидела в сестринской, что-то писала в толстом блокноте. Увидела нас, отложила ручку.

— Есть будете? — спросила она.

Я кивнул. Она вышла, через минуту вернулась с двумя мисками. Картошка, тушёная с мясом, кусок хлеба, кружка травяного чая. Мы сели за стол, принялись есть молча.

За тонкой перегородкой разговаривали сёстры. Я не вслушивался, но слова сами летели в уши.

— Перевязочного почти не осталось. Сегодня последнее стерильное достали, а завтра чем перевязывать будем?

— Тем же. Стирать, кипятить, и снова. Другого выхода нет.

— Спирт тоже на исходе, самогон, и тот почти кончился…

Я отодвинул миску, есть перестал. Олег тоже отложил ложку.

За перегородкой продолжали:

— А раненых меньше не становится. Вчера пятерых привезли с разбора завалов. Двое более-менее, одному ногу оторвало, второй без руки, третий — головой ударился, не приходит в себя.

— Чем лечить будем?

— Молитвой, — голос прозвучал устало. — Или чудом.

Я сидел, смотрел на недоеденную картошку. Мысли крутились вокруг одного: мир «Пятёрочки». Тот, где я нашёл консервы, сигареты, батарейки. Там были магазины. Аптеки. Лекарства. Много. Всё, что нужно. Не разграблено, не тронуто. Только радиация.

Я вспомнил, как зашкаливал дозиметр. Как меня, при всем моем иммунитете штормило, и как я пил таблетки чтобы снять последствия. А обычные люди? Если привезти лекарства оттуда, они будут радиоактивными. Можно ли их использовать? Или они убьют быстрее, чем вылечат?

Я поднял голову. За перегородкой стихли. Аня сидела напротив, смотрела на меня.

— Что? — спросила она.

— Думаю, — ответил я.

В этот момент дверь открылась. Вошёл доктор. Пожилой, лет под шестьдесят, в замызганном халате, с усталым лицом. Я знал его — Иван Петрович, хирург из последних «переселенцев».

— Аня, у вас есть… — начал он, увидел нас, остановился. — Простите, не помешал?

— Садитесь, Иван Петрович, — сказала Аня, пододвигая стул. — Конечно не помешаете.

Он сел, выдохнул тяжело. Видно было, что человек устал до предела, но держится.

— У меня вопрос, — сказал я. — Вы как врач, может, подскажете.

— Слушаю, — он повернулся ко мне.

— Если принести из зараженного радиацией мира лекарства, можно ли их использовать?

Иван Петрович помолчал. Потом спросил:

— Насколько сильная радиация?

— Раз в сто выше нормы.

Он кивнул, почесал подбородок.

— Абсолютно точно что лекарства, которые хранились в такой среде, сами становятся источником излучения. Флаконы, ампулы, упаковка — всё впитывает. Если ввести такой препарат человеку, он получит не только лекарство, но и дозу радиации. Вопрос в том, насколько это критично.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Если человек уже облучён, если он умирает от лучевой болезни — дополнительная доза может его добить. Если он здоров, но нуждается в лечении, — тут сложнее. Некоторые препараты, например, антибиотики, в жидкой форме могли испортиться, стать токсичными. Но если это таблетки в герметичной упаковке, если упаковка не повреждена, шанс, что они сохранили свои свойства, есть. Но риск остаётся. Всегда.

— А как проверить? — спросил я.

— Лабораторно. Но у нас нет такой лаборатории. Нет реактивов, нет оборудования. Мы можем только пробовать.

— На ком?

Он посмотрел на меня. Взгляд у него был тяжёлый, серьезный.

— На ком-то, кому терять нечего. Или на себе.

Я кивнул. Понял.

— Но если препараты не в жидкой форме, — продолжил он, — если это таблетки, мази, порошки в герметичной упаковке, если упаковка не нарушена, можно попробовать их обработать. Протирка спиртом, выдержка на воздухе. Часть радиации уйдёт, хоть и не вся. Идеального решения нет.

Он встал, потянулся.

— Я бы сказал, что риск оправдан, если альтернатива — смерть. А у нас альтернатива именно такая. Если мы не найдём лекарства, люди будут умирать от ран, от инфекций, от того, что нечем перевязать. Спирт на исходе, бинты кончаются. Антибиотиков нет. Я сегодня ампутировал парню ногу. Чем? Ножовкой по металлу. Анестезии не было. Он орал так, что стёкла дрожали. Если бы у нас были обезболивающие… — он махнул рукой. — Я не знаю, насколько это реально, но если есть шанс привезти хотя бы зараженные лекарства — надо пробовать.

Он вышел. Мы остались сидеть молча. Аня смотрела на меня, Олег — в стену.

— Поехали. — сказал я Олегу, поднялся, взял кейс, и вышел на крыльцо. Он за мной.

— Будешь? — Олег протянул помятую пачку.

— Давай. — взял я сигарету, и не закуривая, сел за руль.

Олег занял место рядом, доставая из кармана зажигалку.

— Хочешь попробовать? — прикурив, спросил он, протягивая огонек мне.

— Ну а что еще делать? — затянулся я и завел двигатель.

— Вместе пойдем? — спросил он.

— Пока нет, — сказал я, выкручивая руль, — пока твоя задача за генератором следить, за бензином.

Олег кивнул.

— Долго?

— Не думаю. Гляну сначала одним глазком и вернусь.

Мы выехали за периметр. Я свернул с дороги, спустился в ложбину. Здесь нас не было видно ни со станицы, ни с дороги. Только степь, кусты чилиги да серое небо.

Я заглушил мотор, вылез. Олег — следом.

— Смотри, — сказал я, доставая прибор. — Запомни, как подключать.

Он подошёл ближе, смотрел внимательно. Я показал, куда вставлять кабель, какой тумблер включать, как выбирать частоту.

— Если я не вернусь, — сказал я, — ты должен уметь открыть портал сам. Генератор заправь, вот канистры.

Он кивнул, ничего не сказал.

Генератор затарахтел, прибор загудел, экран засветился.

Девять пиков. Я переключил на режим частот. Нашёл тот, что соответствовал миру «Пятёрочки». Нажал «Set». Прибор загудел громче, экран мигнул. Марево не открылось. Я подождал. Ничего. Попробовал ещё раз. Тот же результат.

— Не работает, — констатировал Олег.

— Вижу.

Я смотрел на экран, пытаясь понять, в чём дело. В углу дисплея стрелки не было. Вообще никакой. Я выбрал другой мир. Третий. Четвёртый. Пятый. Шестой. Седьмой. Ничего.

Оставался один. Мир ротмистра. Тот, откуда пришли танки генерала Тарасова. Я выбрал его, нажал «Set».

Прибор загудел. И в углу дисплея загорелась стрелка. Маленькая, едва заметная, но она была. Она указывала направление. Туда, откуда пришли танки.

Я посмотрел на Олега.

— Поехали.

Мы сели в пикап, я на пассажирское с прибором, он завёл мотор. Стрелка на экране прибора дрожала, но не гасла. Мы ехали, сверяясь с ней. Дорога становилась хуже, кусты чилиги цеплялись за борта.

Через несколько километров стрелка дёрнулась, замерла и начала мигать. Олег остановил пикап.

— Здесь, — сказал я.

Мы вылезли. Место было необычное. Ложбина, поросшая сухой травой, но вокруг — следы. Глубокие колеи от гусениц, раздавленная земля, воронки от взрывов. Здесь прошла тяжёлая техника. Много техники. Я узнал это место. Здесь выходили танки генерала Тарасова. Здесь они появились из портала, чтобы ударить в тыл немцам.

Я нажал «Set».

Марево открылось сразу. Не как в прошлый раз, когда оно формировалось медленно, неохотно. Видимо здесь, где прошли танки, где ткань реальности была порвана, дыра открывалась легко. Плотное, серое, с пепельным оттенком. За ним угадывался мёртвый, холодный свет. Снег.

— Жди здесь, — сказал я Олегу, взял автомат, рюкзак, в котором лежал НЗ, и всякое необходимое. Шагнул в марево.

Переход был долгим, тягучим. Секунду я ещё видел степь, Олега, пикап. Потом всё исчезло, и я оказался в другом мире.

Тишина. Воздух холодный, сухой. Я огляделся.

Пусто. Ровная, серая равнина, уходящая к горизонту. Ни деревьев, ни кустов, ни домов. Ничего. Только земля, покрытая мелкой, серой пылью, и небо, тяжёлое, свинцовое. Я достал дозиметр — стрелка зашкалила. 4.2. Здесь было ещё хуже, чем в «Пятёрочке».

Ротмистр говорил, что вокруг нет ни городов, ни цивилизации. Только степь, сотни километров пустоты.

Я прошёл немного вперёд. Под ногами хрустел пепел. Ветер поднимал серую пыль, она оседала на одежду, на лицо, на оружие. Ни следа жизни. Ни крыс, ни птиц, ни даже насекомых. Мёртвый мир. Смотреть не на что. Искать — нечего. Лекарств здесь точно нет.

Я повернулся и пошёл обратно.

Портал, всё такой же дрожащий, висел там же. Марево стало почти прозрачным, сквозь него уже проступали очертания степи: серое небо, сухая трава, тёплый воздух, которым тянуло в лицо. Края портала подрагивали, будто готовясь схлопнуться, но держались.

Я шагнул в марево.

Переход был долгим, тягучим. Ощущение падения, давление. А потом — тишина.

Я стоял в степи. Генератор тарахтел, прибор на капоте пикапа мигал зелёным. Олег стоял у рядом, прислонившись к кабине, курил. Увидел меня, кинул окурок в траву, затушил ногой.

— Ну? — спросил он.

— Пусто, — ответил я.

— Что теперь? — спросил он.

Мир «Пятёрочки» не открывается. Мир ротмистра — пуст, там нет лекарств. Остаётся болотный мир, из которого можно попасть в другие. Если там открыть портал, может, получится выйти туда, куда нужно. В «Пятёрочку». Или в другой мир, где есть лекарства.

Я прибавил газу. В голове крутилось: болотный мир разгромлен. Дикари исчезли, дед пропал, на камне лежит тело без головы. Там опасно. Но другого выхода нет. Если мы не найдём лекарства, люди будут умирать. От ран, от инфекций, от отсутствия элементарного.

Идти в болотный мир нужно с прибором. Дикарей больше нет, дед исчез, открыть портал дальше некому. Только прибор. Но можно ли перенести его в работающем состоянии? Да, дед как-то доставил прибор в степь. Но скорее всего ему помогали дикари — они открыли портал, а он, наверное, перенёс прибор потом, когда проход уже был открыт.

Мы заехали в ложбину, заглушили мотор. Я вылез, достал прибор, подключил. Экран засветился. Девять пиков. Я выбрал девятый — болотный мир. Нажал «Set». Марево открылось не сразу. Сначала лёгкая рябь, потом дрожащий воздух, потом — проход.

Я смотрел на портал, на машину, на прибор. Мысль пришла неожиданно: а что, если попробовать въехать прямо на пикапе? Вместе с прибором?

— Давай попробуем въехать, — сказал я Олегу. — Может, получится.

Олег посмотрел на меня, на портал, кивнул.

Я залез в кабину, прибор оставил подключённым.

Завёл мотор. Медленно тронулся. Передний бампер почти коснулся марева.

И в этот момент портал схлопнулся. Без звука, без вспышки — просто исчез. Я нажал на тормоз. Тишина.

— Не вышло, — сказал Олег.

Я выключил прибор, заглушил генератор. Вылез. Смотрел на пустое место, где только что был проход. Перенести работающий прибор через портал нельзя. Значит дед точно открывал портал дикарями, без прибора. А прибор перенёс потом, когда проход уже был открыт.

Олег вышел, закурил. Протянул мне пачку.

— Может, к умникам нашим сходить? — спросил он. — Пусть посмотрят, может, смогут ещё один такой сделать. Или понять, как он работает. Тогда и таскать его не надо будет.

Я затянулся, выпустил дым.

В этот момент над головой загудело. Низко, тяжело. Я поднял голову. Биплан. Наш. Он прошёл низко, метров на ста пятидесяти, и ушёл в сторону станицы.

— Один остался? — спросил я.

— Один, — ответил Олег. — И тот на честном слове.

Мы смотрели, как биплан тает в сером небе.

— Ладно, — сказал я. — Поехали. Надо к умникам. Может, что придумают.

Артем сидел за столом, подперев голову руками. Перед ним были разложены какие-то детали, платы, провода. Увидел нас, не удивился.

— Здорово, — сказал я.

— Здорово, — ответил он. — Что принёс?

Я поставил кейс на стол, открыл. Артем посмотрел, поднялся, подошёл ближе. Взял прибор в руки, повертел, осмотрел со всех сторон.

— Что это?

— Прибор.

— Я вижу что не топор. Делает он что?

— Порталы в другие реальности открывает.

Артем присвистнул, и бережно положил прибор на стол.

Ощупал, хмыкнул, достал отвёртку, начал откручивать крышку. Я смотрел, как его пальцы, тонкие, с грязными ногтями, работают быстро, уверенно.

Крышка отошла. Артем поднёс фонарь, заглянул внутрь.

Я тоже посмотрел. Плата была плотная, тёмно-зелёная, с дорожками, которые уходили в несколько слоёв. Микросхемы — маленькие, плоские, некоторые размером с ноготь, некоторые с пару миллиметров. Буквы и цифры маркировки были стёрты, залиты чем-то, зацарапаны. Ни одной читаемой надписи.

— Чисто, — сказал Артем. — Ничего не прочитать. Специально стёрли. Или лазером прошлись, или кислотой. Не восстановить.

Он повертел плату в руках, поднёс ближе к лампе.

— Смотри, — он показал пальцем на один из чипов. — Это не пайка, это литьё. Микросхема впаяна в плату, а сверху залита компаундом. Не вытащить, не заменить. Всё монолитное. Если что-то сгорит — весь прибор на выброс.

Он замолчал, рассматривая плату. Я ждал.

— Заводское производство, — сказал он наконец. — Не кустарное. Тут чипы, которые здесь не найти, даже если повезёт. А литьё… — он покачал головой. — В этом мире никто такого сделать не сможет. Не через сто лет, не через тысячу. Для этого нужны заводы, технологии, которых у нас нет и не будет. Мы даже понять не можем, как это работает, не то что повторить.

Он отложил прибор, посмотрел на меня.

— Если он сломается — всё. Починить не сможет никто.

Я молчал. Артем смотрел на плату, потом на меня.

— Вполне вероятно что это вообще не наше, — сказал он. — Не наша технология. Может, вообще не нашего мира.

Мы вышли на улицу. Я придержал дверь, пропуская Олега, и закрыл её за собой. Артем остался внизу, в своей тесной каморке, среди разобранных плат и радиодеталей. Мне было жаль его, хотя он не жаловался. Он делал то, что умел, и не просил другого.

Олег закурил, прислонившись к стене. Я встал рядом, сжимая в руке тяжёлый кейс. В голове крутилось одно: прибор нельзя перенести работающим и второго такого не будет. Значит, надо действовать по-другому.

— Что теперь? — спросил Олег, выпуская дым.

Я посмотрел на кейс.

— Поехали домой ко мне, — сказал я. — Там попробуем.

Мы доехали до дома. Я заглушил мотор, вылез. Олег за мной. Во дворе было тихо. Я открыл калитку, прошёл к тому месту, где когда-то Клаус пытался открыть портал. Достал прибор. Олег помог выгрузить генератор, подключить, завести.

Прибор загудел, экран засветился. Девять пиков. Я переключил на режим частот. Начал перебирать.

Первый. Второй. Третий. Четвёртый. Пятый. Шестой. Седьмой.

На седьмом, в самом низу экрана, едва заметная, мерцала точка. Я навёл курсор, нажал «Set». Прибор загудел громче. И в углу дисплея загорелась стрелка. Она указывала прямо перед собой.

— Открывается, — сказал Олег.

Марево формировалось медленно. Сначала лёгкая рябь, потом дрожащий воздух, потом — проход. За ним был холодный, серый свет. Снег. Я узнал этот свет.

— Наш мир, — сказал я.

Олег молчал, никак не отреагировав на «откровение».

Я забежал в дом, взял тулуп, который висел в сенях. Унты, шапку, перчатки. Быстро покидал в рюкзак продуктов какие нашел, закинул на плечо. Олег ждал у портала.

— Сколько? — спросил он.

— Не знаю. Скорее всего гляну и назад. Жди.

Я закинул рюкзак за спину, мысленно проверил все ли взял, поправил автомат, застегнул все пуговицы на тулупе, натянул шапку по самые уши. Всё.

— Не задерживайся, — сказал Олег.

Я кивнул. Шагнул в портал.

Холод ударил сразу. Настоящий, зимний, сухой, с морозцем, который щиплет щёки, нос, лезет под шапку, за воротник, пробирает до костей. Я вдохнул — и закашлялся. Воздух был колючим, сухим, невкусным.

Это был город. Большой, настоящий. Дома стояли высокие, панельные, с чёрными провалами окон. Улицы широкие, заваленные обломками, битым стеклом, обгоревшими остовами машин. Снег лежал ровно, припорошив разруху, делая её почти нестрашной. Я огляделся. Ничего знакомого. Может это другой район?

Не откладывая, двинулся вперёд. Ноги вязли в сугробах, но я не обращал внимания. Мне нужно было подняться выше. Увидеть. Понять, где я и есть ли здесь то, за чем пришёл.

Неподалеку я нашёл высотку. Верхушка обрушена, но этажей двадцать осталось. Лестница была цела, я долго поднимался наверх, перешагивая через обломки, мимо сорванных дверей, мимо пустых квартир.

На самом верху ветер был сильнее, но не обращая на него внимания, я достал бинокль, прильнул к окулярам.

Город лежал как на ладони. Разрушенный, мёртвый, засыпанный снегом. И точно не знакомый. Слишком огромный даже для нашего областного центра.

Покрутив головой, в одном месте, километрах в двух отсюда, я заметил движение.

Там, среди руин, стояло здание. Бывшая больница, или что-то вроде того. Выглядела она странно — в отличие от всего города, здесь были целые окна. Не просто рамы, а стёкла. Грязные, мутные, но целые. На первом этаже в нескольких окнах даже горел свет. Вход был расчищен, перед ним ровный асфальт, без снега.

У входа стояли машины. Грузовики с брезентовыми тентами, джипы с открытыми дверцами, два бронетранспортёра с пулемётными турелями. Рядом с больницей, чуть поодаль, темнели ангары — старые, железные, но с новыми воротами. Из одного ангара как раз выезжал грузовик с открытым кузовом, гружёный ящиками. Ящики были деревянные, новые, с маркировкой. Я не разобрал, что написано, но видел красные кресты на некоторых. Лекарства. Точно лекарства.

Люди в форме сновали туда-сюда. Много людей. Одни таскали ящики из ангаров, другие грузили в машины, третьи стояли у входа в больницу, курили, переговаривались. На крыше, я заметил, стоял часовой. Двое бродили по периметру, с автоматами на груди, не спеша поглядывая по сторонам.

Я присмотрелся внимательнее. Форма была знакомая. Такая же, как у тех, кто охотился за мной в Орске. Такая же, как у тех, кто стрелял по дикарям. Серый камуфляж, автоматы, шлемы. Они были здесь, в этом мёртвом городе, и вели себя так, будто это их дом.

База была большой. Я насчитал не меньше десятка машин, несколько бронетранспортёров, пару тягачей с прицепами. Рядом с ангарами стояли цистерны — с горючим, наверное. И вышки — две, с прожекторами. Днем они не горели, но были на месте. Всё выглядело обжитым, устроенным надолго.

Но больше всего меня заинтересовало само здание больницы. Оно казалось капитально отремонтированным. Стены заштукатурены, крыша, кажется, перекрыта заново. И туда постоянно заходили и выходили люди. Что-то тащили, выносили. Может, там склад. Может, госпиталь. А может, штаб. Я видел, как из больницы вышли двое, они направились к ангарам, что-то показывали, жестикулировали. Потом один из них достал планшет, сверился с бумагами, кивнул, и грузчики потащили очередную партию ящиков.

Я опустил бинокль. Мысли закрутились. Если это база снабжения, там должны быть лекарства. Много. В том числе и от радиации. И бинты, и антибиотики, и всё, что нужно. Но взять их будет непросто. Охрана, бронетранспортёры, вышки.

Ещё раз посмотрев на базу, запоминая расположение зданий, дорог, подъездов, я спустился вниз. В голове уже складывался план. Нужно будет вернуться, собрать группу. Ударить быстро, наверняка, забрать ящики и уйти. Пока они не очухаются.

Обратный путь занял меньше времени — я почти бежал, проваливаясь в сугробы, цепляясь за обломки. Портал висел там же, где я его оставил — в ложбине между двумя полуразрушенными домами, у обгоревшего дерева и остова грузовика, вмёрзшего в лёд. Воздух чуть дрожал, пропуская сквозь себя серый, мутный свет степи. За ним было тепло.

Я шагнул в марево.

Твердохлебова искали долго. Сначала зашли в госпиталь, сейчас это место было главным источников новостей — там сказали, что он заходил, но ушёл ещё утром, и куда, не знают. Потом на ремонтную площадку — не видели. Новый штаб, в котором кроме дедка сторожа никого не было. Потом прошлись по периметру, заскочили даже в лагерь пленных. Везде пусто. Уже начало темнеть, когда мы подъехали к северной башне, на которой командовал Леонид.

Дверь внизу была железная, ржавая. Я постучал. За дверью зашаркали, лязгнул засов, и на пороге появился мужик с окладистой бородой, в телогрейке, перетянутой ремнями. В руках он держал немецкий автомат — МП-40, с откинутым прикладом. Глаза у него были сонные, но ствол смотрел нам в грудь.

— Свои, — сказал я. — Глава здесь?

Мужик узнал меня, кивнул, посторонился. Мы вошли внутрь.

Лестница металлическая, крутая, перила — ржавая труба. Поднимались медленно, гулко ухая сапогами по ступеням. На каждом этаже — пролёты с окнами-бойницами, у стен лежаки и ящики. Где-то на середине пути бородатый остался, мы пошли дальше.

Наверху было ветрено. Степь расстилалась внизу, серая, бесконечная, с редкими огнями станицы и кострами за рекой. Леонид сидел на ящике из-под снарядов, прислонившись к зенитной установке. Весь перемотанный бинтами, даже лицо наполовину закрыто. Он смотрел в темноту, на периметр, и курил самокрутку. Рядом, опершись на парапет, стоял Твердохлебов. Рука, которая ещё недавно висела на лямке, свободно держала бинокль.

Он повернулся на шум, увидел меня, кивнул.

— А, Василий…

— И что видно? — спросил я, подходя ближе.

— Ничего, — ответил Леонид, не оборачиваясь.

Я посмотрел на Твердохлебова. Он перехватил мой взгляд, усмехнулся, пошевелил пальцами — легко, свободно.

— Доктора говорят, регенерация у меня бешеная. Раны затягиваются как на собаке.

Леонид докурил, затушил окурок о кирпич, бросил вниз. Окурок упал в темноту, исчез.

— А вы чего? — спросил он. — По делу?

— По делу, — сказал я и коротко обрисовал ситуацию.

Твердохлебов слушал, не перебивая. Потом спросил:

— Сколько человек нужно?

— Много, и желательно с техникой, — сказал я.

Твердохлебов опустил бинокль, повернулся ко мне. Леонид тоже поднял голову, насколько позволяли бинты.

— Танки у нас есть, — продолжил я, имея ввиду машины типа «Ударника», — тех, что на ходу, больше двадцати штук. Но нам хватит и пяти. Экипажи на них наберутся — из облучённых, кто пока на ногах. Они знают, что терять нечего, и вояки из них выйдут злые.

Леонид усмехнулся, поправил сползающий бинт.

Твердохлебов молчал, смотрел в степь.

— А план? — спросил он.

— Танки пойдут в лоб. Грохот, дым, стрельба. Вся охрана сбежится к ним. А с тыла — две машины с добровольцами. Подъедут к складам, загрузятся и уйдут. Быстро. Пока немцы не очухались.

— Немцы? — удивился Леонид.

— Не знаю, может, американцы или ещё кто. Нам какая разница?

Мужики молчали. Разницы действительно не было.

— Когда выдвигаемся? — спросил Твердохлебов.

— Чем раньше, тем лучше, — ответил я. — Соберём людей, подготовим танки, грузовики — и пойдём.

Леонид, услышав, оторвался от бинокля.

— А если у них РПГ есть, или еще чего? — спросил он. — Пожгут ваших монстров как картонных.

— Это база снабжения, — возразил я. — Они не ждут нападения. Скорее всего, они вообще расслаблены. А эффект внезапности никто не отменял.

— Внезапность — это хорошо, — Леонид почесал затылок под бинтами. — Но для верности я бы добавил к танкам миномёты. Пусть постреляют для острастки, пока танки в лоб идут. Шуму больше, паники — тоже.

Я посмотрел на Твердохлебова. Тот кивнул.

— Миномёты есть. И расчёты найдём.

— Добро, — сказал я. — Пусть будут.

Твердохлебов почесал шевелюру, спросил:

— Сам к воякам поедешь?

— Да, — кивнул я.

Леонид, услышав, что мы уходим, завозился на ящике.

— Может, и меня возьмёте? — спросил он. — Я в наводчики сгожусь.

Твердохлебов хлопнул его по здоровому плечу.

— Сиди уж. Твоё дело — башню сторожить. Да и танк тебя не дождётся — пока ты в него залезешь, бой кончится.

Леонид хотел возразить, но промолчал. Только рукой махнул.

Мы с Олегом спустились. Сели в пикап, я завёл мотор.

— За реку? — спросил Олег.

— За реку.

Дорога туда была совсем разбитая, ехали поэтому очень медленно, но в итоге всё же добрались.

Я заглушил мотор. Тут же где-то рядом закашлял человек. Кашель был глухой, надрывный — как будто он выкашливал лёгкие.

Мы вышли. Люди сидели у костров, и хоть было тепло, кутались в телогрейки, одеяла. Кто-то лежал, укрывшись с головой. Кто-то стоял, опираясь на палки, и смотрел на нас. Даже в полумраке было видно, что лица у всех бледные, серые, с чёрными провалами глаз. На руках — синяки, кровоподтёки. У некоторых — следы крови из носа, из ушей.

Я пошёл к самому большому костру. У огня сидел человек в гимнастёрке с погонами штабс-капитана. Лицо осунувшееся, под глазами круги, губы потрескались. Но смотрел он ясно, спокойно. Увидел меня, кивнул.

— Штабс-капитан Борисов, — представился он. — Слушаю вас.

Я сел рядом, Олег — напротив.

— Есть дело, — сказал я. — Можно достать лекарства от вашей болячки. Нужны добровольцы. Те, кто ещё может держать оружие и водить машины.

Борисов слушал, не перебивая. Потом спросил:

— Сколько человек?

— Для экипажей хотя бы пяти танков. Плюс на грузовики — ещё двадцать. И тех, кто поведёт машины. Всего — человек сорок.

— Сорок, — повторил он. Посмотрел на своих. На тех, кто сидел у костра, кто лежал в палатках. — Сорок наберём. Может, больше. Кто ещё на ногах, тот пойдёт. Терять нам нечего.

Он поднялся, крикнул в темноту:

— Эй, братцы! Слушай сюда!

Люди начали подниматься. Кто-то сразу, кто-то медленно, опираясь на плечи товарищей. Собрались у костра. Сорок человек? Пятьдесят? Я не считал. Они стояли, смотрели на меня. Молчали.

— Есть возможность достать лекарства которые вам помогут, — сказал я. — Нужны добровольцы. Водители, механики, наводчики. Кто может стоять у орудия, кто может вести машину.

Тишина. Потом один из них, молодой совсем, с чёрными провалами глаз, спросил:

— А вернёмся?

— Не знаю, — честно ответил я. — Но если не пойдём, здесь точно умрёте.

Они молчали. Потом Борисов сказал:

— Я пойду. Кто со мной?

Люди начали шевелиться, присоединяясь к его намерению нестройным хором голосов.

— Экипажи на танки найдутся, — сказал Борисов. — Не беспокойтесь.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда так. Сейчас езжайте на стоянку, готовьте машины и ждите нас.

Борисов кивнул, повернулся к своим.

— Слышали?

Люди начали расходиться. Кто-то пошёл к палаткам собирать вещи, кто-то сразу направился к грузовикам. Я поднялся, кивнул Борисову, и мы с Олегом пошли к пикапу.

До станицы доехали быстро. Я думал Олег попросит подкинуть до госпиталя, к сыну, но вместо этого он предложил:

— В коровник заедем?

Я глянул на часы. Времени до рассвета оставалось ещё достаточно.

— Заедем, — ответил я и свернул в переулок.

Колея была глубокая, машину кидало из стороны в сторону. Я сбавил скорость, включил дальний свет. Впереди показался коровник — тёмный, серый, с пробитой крышей. Я заглушил мотор, вылез. Олег — следом.

Проволока была на месте, не тронута. Я раскрутил, толкнул плечом. Дверь поддалась с протяжным скрипом. Олег включил фонарь.

Луч скользнул по стенам, по трубам, по полу. Я замер.

Тел возле труб лежало всего два.

Первый — тот, что с простреленной ногой и гангреной. Он был мёртв. Лежал лицом к стене, цепь обмотана вокруг трубы, замок застёгнут. Я приложил пальцы к шее — пульса нет. Кожа холодная, задубевшая.

Второй — который без глаза. Тоже мёртв. Сидел, прислонившись к трубе, голова запрокинута, рот открыт. Глазница, залитая запёкшейся кровью, смотрела в потолок. Я даже не стал проверять пульс — и так понятно.

Остальных не было. Цепи валялись на бетоне.

— Их здесь нет, — тоном, будто Америку открыл, сказал Олег.

Я подошёл ближе, присел. Цепи были целы, замки не сломаны, открыты.

Олег молчал. Вместе мы обошли коровник.

У дальней стены, в тени, я заметил ещё одно тело. Подошёл. Тот, что пускал слюни. Он лежал на боку, поджав колени к груди. Глаза открыты, смотрят в стену. Я присел, осмотрел. На шее — странный изгиб, неестественный. Свёрнута.

— Этот сам выбраться точно не мог, — сказал Олег, подходя. — Он же овощ был.

— Значит, кто-то помог.

Я выпрямился. Стоял, смотрел на пустые цепи, на замки, на трубы. В голове складывалась картина. Четверо исчезли. Воскресли, сняли с себя цепи, открыли замки и ушли. Овоща, который пускал слюни и не мог идти, убили, чтобы не мешал.

— Они ожили, — сказал я.

Олег молчал.

— И они разумны.

Я вспомнил первого. Того, с перевязанной головой. Как он рвался с цепи, как рычал, как кидался на нас. Бешеный.

Олег закурил сам, потом протянул мне пачку. Я взял, прикурил.

— Теперь они такие же, как мы? — спросил он, ёжась.

Ответа у меня не было. Одно ясно. Эксперимент удался. Слишком удался. Четверо бессмертных вышли в мир. И что они будут делать? Прятаться? Или то же, что делали при жизни? Убивать?

Я подошёл к овощу. Он всё так же лежал на боку, поджав колени к груди. Наступив ногой на плечо, потянул за волосы. Олег подал топор. Я ударил несколько раз, перерубая шею.

Закончив, бросил голову в угол, поставил топор к стене.

— Замки хорошие, — сказал Олег, рассматривая один из них. — С английскими ключами. Их шпилькой не откроешь.

— Ключей у них точно не было, — сказал я.

— Но как-то же они их открыли? — сказал Олег, положив замок обратно на бетон.

— Могли не сами.

Мы помолчали.

— Что делать будем? — спросил он.

— Ничего, — ответил я.

— А если они в станицу пойдут?

— Не пойдут. Они умные. Поймут, что им здесь не место.

— А если пойдут?

Я затянулся, выпустил дым в темноту, пожал плечами.

Олег постоял, глядя на трупы, потом сказал тихо:

— Ты подумай. Если они видели как ты кровь набирал, как колол. Если поняли, что к чему…

Я не ответил.

— Немцев вокруг полно, — продолжал Олег. — Тысячи по степи разбежались, прячутся. Если эти… если они до них доберутся…

— Ты о чём?

— О том, — Олег повернулся ко мне, лицо его в темноте было серым, глаза блестели. — Они ж теперь бессмертные. И вполне могут знать как делать таких же. Если они начнут… сколько у нас через месяц таких будет? Десяток? Сотня? Тысяча?

Я молчал. Мысль была страшная. О таком развитии я даже думать не хотел, но теперь, когда Олег сказал это вслух, отмахнуться не получалось.

— Они ж не дураки, — продолжал Олег. — Они поймут, сообразят. И начнут сами.

— Хватит, — сказал я.

Олег замолчал. Я докурил, затушил окурок.

— Поехали, — сказал я. — Надо Твердохлебова предупредить. Поиски организовать не просто так, а с прицелом. Найти их надо раньше, чем они до своих доберутся.

Олег кивнул, пошёл к выходу. Я задержался на секунду, оглядел коровник. Два трупа, пустые цепи, голова в углу. Ничего нового. Но теперь это место казалось мне другим. Не просто коровником, где мы держали пленных. А лабораторией. Колыбелью.

Отмахиваясь от пришедших в голову сравнений, выйдя, я закрыл дверь, замотал проволокой. Олег уже сидел в пикапе, рассматривая что-то в бардачке. Я сел за руль, завёл мотор.

— Думаешь, успеем? — спросил он.

— Не знаю, — ответил я. — Но попробовать надо.

Мы выехали на дорогу, и пикап, подпрыгивая на ухабах, потащился к станице. В голове крутилось одно: если бессмертные немцы начнут плодиться, нам придётся воевать не с людьми, а с такими же как мы с Олегом. И что тогда делать — я не знал.

Твердохлебова нашли в башне, рассказали про эксперимент и его последствия. Он слушал молча, хмурился, потом сказал:

— Организуем поиски. По периметру, по станице. Далеко они не ушли — голодные, раздетые. Найдутся.

Он тут же отдал распоряжения, выделил людей. Пока мы спускались с башни, группы уже собирались, проверяли оружие, фонари.

Остаток ночи ушёл на подготовку. Мы с Олегом ещё раз съездили за реку, поговорили с Борисовым, посмотрели на добровольцев. Они не роптали, обходясь без лишних слов. К утру экипажи были готовы.

Из станичников собрали водителей на грузовики, снайперов, миномётчиков. Олег сам проверял расчёты, сам следил, чтобы всё было нормально.

Твердохлебов возился с техникой до самого рассвета. Танки заправляли, проверяли ходовую, орудия. Грузовики осматривали, подтягивали ремни, меняли пробитые камеры. Всё делали быстро, без суеты, как и положено перед большим делом.

К четырем утра всё было готово.

Пять танков стояли ровной линией прямо перед моим домом. Забор вместе с воротами пришлось сломать ещё затемно — иначе тяжёлые машины не прошли бы. Теперь на месте ограды зиял широкий проём, через который виднелось висящее перед сараем марево портала.

Экипажи — с серыми лицами и чёрными кругами глаз — сидели на броне, курили, тихо переговаривались.

За танками — два грузовика с брезентовыми тентами. В первом — пехота, человек двадцать, все при оружии. Во втором — десяток снайперов. Их задача — зачистить подходы к складам, чтобы «трофейщики» прошли без помех.

Я обошёл колонну. Олег возился у миномётов. Их так же разместили на двух грузовиках: пара стодвадцаток и три восьмидесятки.

— Готов? — спросил я.

Олег кивнул, полез в карман, вытащил пустую пачку, смял её, выбросил в траву.

— Сигареты кончились, — сказал он. — Совсем.

— Вернёшься — дам.

— Лады.

Он посмотрел на портал, потом на меня.

— Ты смотри, — сказал он. — Не геройствуй. Лекарства взял — и назад.

— Сам смотри, — ответил я.

Он усмехнулся, пожал плечами. Подошёл Борисов, доложил:

— Люди готовы. Машины исправны. Ждём приказа.

Я посмотрел на часы. До рассвета оставалось полчаса.

— Заводите, — сказал я, разворачиваясь к порталу.

Переход был коротким. Холод ударил сразу, сухой, колючий, пробирающий до костей. Я огляделся. Вокруг — руины, заснеженные улицы. Ни шума моторов, ни голосов. До базы отсюда было пара километров через плотную застройку. Сразу нас не засекут, а там уже и не успеют ничего сделать.

Вернулся обратно. Колонна уже гудела моторами.

— Всё тихо, — сказал я. — Идём.

Двигатели взревели. Танки дёрнулись, выстроились колонной. Я сел в кабину головного грузовика, рядом — молодой парень, местный, Коля, за руль. Олег махнул рукой, забрался в грузовик с миномётами.

— Пошли, — сказал я.

Коля включил передачу, и колонна поползла к порталу.

Переход теперь был долгим, тягучим. Секунду я ещё видел свой дом, сереющее небо, фигуры провожающих. Потом всё исчезло, и мы вывалились в зиму.

Дорог тут не было. Всё замело. Коля вёл грузовик осторожно, объезжая сугробы, но колёса всё равно буксовали, машину заносило, приходилось сбавлять ход до первой передачи. Сзади, перемалывая снег гусеницами, ползли танки. За ними, раскачиваясь на ухабах, тянулись грузовики с миномётами и снайперами.

Вокруг был обычный спальный район. Девятиэтажки с чёрными провалами окон, шестнадцатиэтажные башни с обрушенными верхними этажами, редкие пятиэтажки старой застройки. Всё застыло, замерло, покрыто инеем и снегом. Ни огонька, ни дыма, ни звука. Мёртвый город.

Неподалёку высилась двадцатиэтажка — та, с которой я в прошлый раз разглядывал базу. Я показал на неё Коле:

— Давай туда.

Коля кивнул, свернул в проулок. Грузовик провалился в сугроб, зарылся, но вылез, перемалывая снег и лёд. За ним, урча моторами, разворачивались танки. Они заполнили всё свободное пространство между домами, и замерли, готовые к броску.

Я вылез из кабины, огляделся. Колонна встала плотно, техника заняла весь проезд. Хорошо, что в этом районе никого нет — со стороны это выглядело как высадка десанта.

— Идём, — сказал я Олегу и Борисову. — Снайпера захватите, пусть посмотрит.

Олег кивнул, махнул кому-то из второго грузовика. Из-под тента вылез невысокий крепкий мужик с винтовкой, лицо скуластое, глаза узкие, спокойные. Командир снайперов, Зимин. Станичник. Я его знал — молчун, но надёжный.

Вчетвером двинулись к высотке. Снег скрипел под ногами, мороз кусал щёки, дыхание вылетало белым паром.

Лестница была цела, хотя местами завалена обломками. Поднимались молча, каждый думал о своём. Добравшись до верха, мы вышли прямо под открытое небо.

Ветер здесь был злой, хлестал в лицо колючей снежной крупой. Я достал бинокль, прильнул к окулярам.

База жила своей обычной жизнью. Ворота открыты, у въезда — два бронетранспортёра с заглушенными моторами. На вышках — часовые, но один курил, отвернувшись, второй что-то жевал, глядя в землю. Люди в серой форме сновали между ангарами, переговаривались. Картина не изменилась с прошлого раза.

— Расслаблены, — тихо сказал Борисов.

— Или делают вид, — отозвался Олег.

Я опустил бинокль.

— В любом случае, плана не меняем. Миномёты бьют куда попало, главное — шум. Танки выходят на прямую наводку, бьют в лоб. Задача — не захватить базу, а нашуметь. Снайперы, — я повернулся к Зимину, — рассредоточиваетесь по зданиям вокруг, отсекаете тех, кто попытается прорваться к складам. Как только путь чист, докладываешь, и мы идём.

Зимин кивнул, глянул на базу, прикидывая дистанции и позиции.

— Добро, — сказал он коротко.

Мы спустились.

Я вернулся в грузовик. Коля сидел, сжимая руль.

— Не бойся, — сказал я. — Всё нормально будет.

Он кивнул.

Ждали пятнадцать минут. Снайперы разошлись по окружным домам, миномёты развернули, танки выстроились в ударную группу. Потом рация в кабине ожила — голос Олега:

— К стрельбе готовы. Ждём команды.

И тут же Зимин:

— На позиции.

Я посмотрел на часы.

— Огонь.

Первые мины ушли с противным воем, разорвались где-то на территории.

Почти сразу в дело вступили танки. Они выкатывались вперёд, стреляя на ходу. Били по больнице, по технике, по заборам.

Выстрелов снайперов я не слышал, но видел, как падают фигуры, пытавшиеся укрыться.

— Пошли! — крикнул я.

Коля вдавил газ. Грузовик рванул к пролому в ограде. Вокруг всё дымило, видимости почти никакой.

Мы влетели на территорию. Слева — ангары, справа — больница.

— Туда! — крикнул я, показывая на складские ворота.

Коля крутанул руль, грузовик развернулся и, не сбавляя скорости, врезался в ворота. Те с грохотом распахнулись, слетели с петель, и мы влетели внутрь.

Пространство склада было огромным — ангар метров пятьдесят в длину, заставленный штабелями ящиков. Охрана склада — человек десять в серой форме — успела попрятаться за ящиками, и теперь из-за них строчили автоматы. Пули зацокали по борту, пробили брезент.

— Выходим! — заорал я, распахивая дверцу.

Пехота из второго грузовика уже влетела следом, рассыпалась по складу, залегала за ящиками. Началась перестрелка — короткая, жесткая, в упор. Я выскочил из кабины, пригнулся за колесом, дал очередь в сторону вспышек. Рядом Коля стрелял из-за мотора.

Охрана дралась отчаянно — им некуда было отступать. Но наших было больше, и они наседали, зажимая противника в углу. Короткая автоматная очередь, крик, ещё один — и стрельба стихла.

— Чисто! — крикнул кто-то.

Я поднялся, побежал к ближайшему штабелю. Поддел крышку монтировкой, откинул. Тушёнка. Армейская, в жестяных банках. Не то.

Следующий ящик — сухпайки. Третий — какие-то запчасти, масла. Четвёртый — опять тушёнка.

— Чёрт! — выругался я, перебегая к другому штабелю.

Вскрыл — гранаты, ящики с патронами. Не то. Ещё ящик — форма, сапоги. Всё не то.

Я метался между штабелями, вскрывал, отбрасывал. Время уходило, каждая секунда была на счету.

Наконец в дальнем конце склада, у самой стены, я наткнулся на ряды ящиков с красными крестами. Сердце ёкнуло. Монтировка в щель, крышка с треском отлетела.

Внутри — армейские аптечки. Такие же, как я снимал с трупов в прошлый раз. Я открыл одну — шприцы с обезболивающим, антибиотики в ампулах, бинты, жгуты. И в самом низу — упаковка блистеров с надписью «Радиопротектор».

— Сюда! — заорал я. — Всё с красными крестами! Быстро!

Мужики бросились к штабелям, хватали ящики, передавали цепочкой к нашему грузовику. Я вскрыл ещё один — те же аптечки. Ещё — перевязочные пакеты, коробки с ампулами. Ящиков с красными крестами было много, очень много. Мы загрузили ими один грузовик под завязку, начали заполнять второй.

— Что ещё берём? — крикнул Витёк, когда ящики с крестами кончились.

— Всё бери! — махнул я. — Всё что есть!

Они хватали ящики с патронами, гранатами, сухпайками, закидывали в оставшееся место во втором грузовике. Я не смотрел, что именно — пусть грузят, потом разберёмся.

— Готово! — крикнул кто-то.

— Уходим! — скомандовал я.

Коля уже разворачивался. Я запрыгнул в кабину, хлопнул дверью. Грузовик рванул к выбитым воротам, вылетел из склада.

Сквозь дым, густой, едкий, я увидел танки. Они стояли ровной линией, как на параде, и методично расстреливали больницу. Орудия били с короткими паузами — выстрел, перезарядка, выстрел. Стены здания оседали, сыпались кирпичом. Окна вылетали одно за другим, из провалов вырывались клубы пыли и дыма. Танкисты делали своё дело хладнокровно, будто на полигоне.

И тут всё изменилось.

Свист. Короткий, резкий. Я не успел понять, что это, как головной танк — тот, что шёл первым — взорвался. Башня отлетела в сторону, корпус осел, объятый пламенем.

— Что за… — начал Коля.

Второй танк. Такой же удар, такой же взрыв. Башня кувыркнулась, упала на землю.

— Противотанковые комплексы! — заорал кто-то. — Уходи!

Коля вдавил газ, мы вылетели за пролом. Я высунулся, глядя назад.

Третий танк замер, пытаясь развернуться. Из-за угла больницы вылетела ракета, ударила в башню. Вспышка, дым, осколки. Четвёртый взорвался, не успев выстрелить.

Пятый успел. Я видел, как его орудие дёрнулось, как снаряд ушёл в сторону больницы, разнёс угол здания. Но тут же новая ракета — и танк замолк навсегда.

— Олег! — крикнул я в рацию. — Олег, отвечай!

Тишина. Только шипение.

Мы вылетели на разбитую дорогу, грузовик подпрыгивал, ящики в кузове гремели. Я сжимал рацию, слушал мёртвый эфир.

— Олег, ты меня слышишь? Отвечай!

Ничего.

Коля гнал, не сбавляя скорости. За нами — второй грузовик, тоже полный. Я выглянул в окно, оглядывая позиции миномётов. Один из грузовиков был разбит — прямым попаданием, наверное. Вокруг него коптила воронка, валялись ящики с минами, тела.

А над всем этим, в сером небе, темнела маленькая точка. Дрон. Я успел заметить его, когда он скрылся за высоткой.

— Суки, — выдохнул я. — У них дрон. Нас засекли.

— Они… — начал Коля.

— Гони! — крикнул я. — Гони!

Мы влетели в ложбину, где висел портал. Грузовик зарылся в сугроб, застрял. Колёса заскрежетали по льду, зарылись глубже.

— Выходим, толкаем! — заорал я.

Мужики повыскакивали, уперлись в борт, навалились все вместе. Колёса заскрежетали, грузовик качнулся, но не поехал.

— Ещё! — крикнул я. — Разом!

Навалились снова. Грузовик дёрнулся, вылез из сугроба и покатился к порталу.

Следом — второй. Я видел, как он застрял в том же сугробе, как бойцы выскочили, толкали, матерились. Потом он вырвался, рванул к порталу — и исчез.

Я остался один.

Портал висел, дрожал, пропуская сквозь себя серый свет степи. Я сжимал рацию, слушал шипение. Тишина.

Со стороны базы доносилась стрельба, редкая, короткая. Добивали. Я смотрел туда, откуда должны были прийти наши. Минута. Другая. Третья.

Из-за угла высотки выбежали двое. Я узнал их — снайперы. Они бежали, пригибаясь, оглядываясь.

И тут из-за того же здания вынырнул бронетранспортёр. Серый, с открытым люком, пулемёт на турели дал очередь. Короткую, сухую. Оба упали, не добежав до портала шагов тридцать.

Всё. Больше никто не придёт.

Я шагнул в портал.

Генератор тарахтел — ровно, надсадно, будто вот-вот захлебнется. Прибор на капоте пикапа мигал зелёным, отбрасывая на лицо мерцающие блики. Грузовики с лекарствами выкатились на дорогу и замерли там с работающими двигателями, глухо урча на холостых. Солнце поднималось из-за крыш, резало глаза, разгоняло предрассветную мглу.

Люди ждали. Кто-то курил, прикрывая огонёк ладонью. Кто-то стоял, глядя на портал, — не двигаясь, не отводя взгляда.

Я подошёл к прибору, нажал кнопку отключения. Марево дрогнуло, схлопнулось, исчезло — будто его и не было. Всё. Пускать чужаков в свой дом я не собирался.

И только теперь, когда рассвет разлился по двору, я увидел то, на что в темноте не обращал внимания. Весь огород перепахан гусеницами танков. Глубокие колеи уходили к сломанному забору, к проёму, через который утром уходила колонна. Картофельная ботва, ещё вчера зелёная, превратилась в грязное месиво. Земля, спрессованная в жёсткие плиты, чернела, лоснилась на солнце.

Появился Твердохлебов. Подошёл, остановился рядом, хрустнув гравием под сапогами. Посмотрел на пустое место, где только что висел портал, потом на меня, потом на огород. Молчал.

— Это всё? — спросил он.

Я кивнул.

— Привезли?

Я снова кивнул.

— Олег?

Я пожал плечами.

Он больше ничего не спрашивал. Стоял рядом, смотрел, как я сворачиваю провода — виток за витком, — отключаю генератор, убираю прибор в кейс. Потом, когда я закончил, положил руку мне на плечо, сжал.

Ушёл. Сапоги заскрипели по земле, потом стихли.

Остальные тоже разошлись. Грузовики укатили к госпиталю, оставляя за собой сизые выхлопы. Люди, что ждали у портала, потянулись следом — кто-то молча, кто-то переговариваясь вполголоса.

Солнце поднялось выше, светило в глаза, но грело слабо. Я сидел на крыльце, смотрел на перепаханный огород, на сломанный забор, на глубокие колеи, уходящие в проём, где ещё недавно висел портал. Пять танков ушли. Ни один не вернулся.

Я стал считать. Цифры в голове не складывались, прыгали, путались, но я заставил себя.

Пять экипажей. В каждом — по четыре человека, а то и пять. Двадцать пять танкистов. Все знали, куда идут. Все согласились. И ни один не вернулся.

Миномётчики. Два грузовика, пять расчётов. Я не знал точно, сколько их было. Много. Человек пятнадцать, наверное. Все станичники. Те, кто держал периметр, кто воевал и выжил.

Снайперы. Десять человек. Зимин и его ребята. По словам Твердохлебова, самые лучшие стрелки. Все остались там.

Пехота. Двадцать человек во втором грузовике. Тоже не все вернулись. Сколько их полегло на складе, сколько — при отходе? Пять? Десять? Я не знал. Не считал.

Всего из тех, кто заходил в портал, вышла максимум пятая часть.

Я смотрел на сломанный забор и думал. Лекарства теперь есть. Радиопротекторы, антибиотики, обезболивающие. Бинты, жгуты, ампулы. Этого добра хватит на сотни, может, на тысячи человек. Облучённые выживут. Те, кто лежал в палатках за рекой, кто уже прощался с жизнью — теперь встанут. Я знал это. Понимал головой.

Но легче не становилось.

Что я скажу Ольге? — думал я. Как мне смотреть ей в глаза? Что сказать? Что он не вернулся? Что я его бросил? Что я выскочил из портала, а он остался там?

Я достал сигарету из новой пачки — той, которую обещал Олегу. Закурил. Дым уходил в светлое небо, таял, растворялся.

Тишина. Мертвая, пустая тишина. И только стрелки на наручных часах — тик-так… тик-так…

Сигарета догорела до фильтра, обожгла пальцы. Я бросил её, прикурил новую. Рука дрогнула — спичка сломалась. Со второй прикурил.

В голове было пусто. Не то чтобы мысли кончились — они даже не начинались. Ни планов, ни идей, ни даже простого «что делать дальше». Только тяжесть во всём теле и тупая, ноющая пустота где-то в груди.

Солнце поднималось всё выше. Степь за двором светлела, теряла серость, но тепла не прибавлялось. Или я его не чувствовал.

Просидел я так, наверное, долго. Может, час. Может, два. Молча, глядя на сломанный забор, на гусеничные колеи, на раздавленную картошку, которая уже никогда не вырастет. Потом всё же поднялся. Ноги затекли, тело не слушалось, но я заставил себя встать, спуститься с крыльца, пройти через проём в сломанном заборе. Шёл медленно, сам не зная куда. Но ноги понесли к госпиталю.

Там всё кипело. У крыльца толпились люди, сёстры выбегали, вбегали, хлопали дверями. В коридорах не протолкнуться — носилки, капельницы, раненые, больные. Кто-то стонал, кто-то звал маму, кто-то молча смотрел в потолок.

Я прошёл в сестринскую — Ани не было.

— Аня где? — спросил я у первой попавшейся сестры.

— В третьей, — бросила она на ходу, даже не затормозив. — Операция.

Я кивнул. Постоял, глядя на суету, на людей, которые спешили, спасали, вытаскивали с того света. Лекарства работали. Всё было не зря. Но легче не становилось.

Выйдя на крыльцо, я осмотрелся, сел на камень, на котором последнее время сидел Олег, «карауля» сына. Камень был холодный, шершавый, в рытвинах. Я провёл по нему рукой, будто надеясь почувствовать что-то, что осталось от друга. Ничего. Только холод.

И тут на крыльцо вышла Ольга. Я её сначала не узнал — она вся была чёрная, серая, будто выгоревшая изнутри. Лицо белое, глаза пустые, губы трясутся. Стояла сгорбившись, смотрела куда-то в пустоту. Не плакала. Не кричала. Просто стояла, и от этого было ещё страшнее.

Я поднялся.

— Ольга, — позвал я.

Она не услышала. Или услышала, но не поняла. Я подошёл ближе, взял её за плечо.

— Оль…

Она медленно повернула голову, посмотрела на меня. В глазах — ничего.

— Что? — спросила она. Голос сел, охрип, будто она долго кричала, но никто не слышал.

— Что случилось?

Она смотрела на меня, и я уже знал ответ, ещё до того, как она сказала.

— Дима, — выдохнула она. — Сынок. Он… он только что…

Не договорила. Не смогла. Губы задрожали, лицо сморщилось, и она, наконец, заплакала. Тихо, беззвучно, только плечи тряслись. Слёзы текли по щекам, она не вытирала их.

Я стоял, смотрел на неё, и в голове вдруг что-то щёлкнуло. Не мысль — толчок. Импульс. Я схватил её за плечи, заставил посмотреть на себя.

— Кто знает? — спросил я. — Кто знает, что он умер?

Она смотрела непонимающе, мотала головой, пыталась вывернуться.

— Кто знает? — повторил я. — Ольга, кто видел?

— Никто, — выдавила она. — Никто не знает. Я только что… я сидела с ним, он дышал, а потом… потом перестал. Я побежала за врачом, но… никого не было, все в операционных… я вернулась, а он… — она всхлипнула. — Я никому не сказала. Не успела.

— Стой здесь, — сказал я. — Никуда не ходи и никому ничего не говори.

Я не ждал ответа. Рванул в госпиталь, проскочил коридор, свернул. Мальчишка лежал на койке, лицо спокойное, бледное, руки сложены на груди. Так и не поймёшь, что он мёртв.

Откинув простыню, я подхватил тело на руки. Оно было лёгким, почти невесомым. Голова безвольно запрокинулась, но я придержал. Никто не остановил меня — наверное, думали, так надо. Я вынес пацана на крыльцо.

Ольга стояла, где я её оставил. Увидела сына у меня на руках, охнула, прижала ладонь ко рту.

— За мной, — сказал я.

Она пошла, не спрашивая.

Я свернул в первый попавшийся дом — разбитый, пустой, с выбитыми окнами и сорванной дверью. Пол скрипел под ногами. Я положил тело на стол — какой-то чудом уцелевший, тяжёлый, сбитый из кое-как струганых досок.

— Что ты делаешь? — прошептала Ольга.

Я не ответил. Достал шприц из аптечки, что всегда была со мной. Набрал из вены кровь. Руки не дрожали. Вообще ничего не дрожало. Я был спокоен. Абсолютно. Спокоен и уверен.

— Что ты делаешь? — повторила она громче. В голосе — страх.

— Спасаю, — ответил я.

Я вколол кровь мальчишке. Потом сел на табурет, который нашёлся у стены, и стал ждать.

Долго. Очень долго.

Сначала я смотрел на Дмитрия. Потом перевёл взгляд на стену — облупившуюся, с трещинами, на которой когда-то висело что-то. Может, фотография. Может, картина. Потом на окно, за которым уже темнело небо. Солнце садилось, уходило за степь, и комната наполнялась сумерками.

Ольга сидела на полу у стены, поджав ноги, обхватив колени руками. Не плакала. Не говорила. Только смотрела на сына. Иногда переводила взгляд на меня, но я не отвечал. Да и что я мог сказать? «Всё будет хорошо»? Я не знал.

Время тянулось медленно, вязко. Я сидел, смотрел на пацана, и внутри меня что-то происходило. Словно я раздвоился.

Одна часть — та, что была человеком, — сомневалась. Что я делаю? Что, если Дима очнётся бешеным? Что, если он вообще не очнётся? Что, если он станет овощем — будет сидеть, смотреть в стену и пускать слюни, и Ольга будет смотреть на него каждый день и проклинать меня за то, что я не дал ему умереть спокойно?

А другая часть — та, что чувствовала себя богом, — была спокойна. Абсолютно спокойна. Она знала. Не верила — знала. Знала, что Дмитрий откроет глаза. Знала, что он будет жить. Знала, что то, что текло в моих жилах, не могло убить — могло подарить. Кровь это человеческая, или давно нет, но она уже подарила жизнь немцам. Подарила Твердохлебову. Олегу. Подарила мне самому — столько раз, что я сбился со счёта. И теперь подарит этому пацану. Потому что я так решил. Потому что я — тот, кто может решать.

«А если нет? Если ничего не будет?» — шептала первая часть.

«Будет», — отвечала вторая.

«Откуда ты знаешь?»

«Знаю».

Я сидел и слушал этот спор. Голоса звучали внутри, громко, отчётливо, будто два человека говорили в пустой комнате. Я не вмешивался. Не мог. Один из них был мной — тем, кто боялся, сомневался, помнил «овоща» и бешеного немца, который рвался с цепи. Другой был… тоже мной, но другим. Тем, кто всё знал и всё видел. Тем, кто ходил по чужим реальностям и даже не задумывался, почему так. Тем, кто умер столько раз, что смерть стала его бояться.

«Я — бог», — сказал второй голос.

«Я — человек», — ответил первый.

«Ты уже не человек. Люди так не умеют».

«А боги не сидят в разбитых домах и не ждут, воскреснет или не воскреснет чей-то сын».

«Боги ждут. Боги всегда ждут. Они смотрят и ждут, потому что знают: всё будет так, как они задумали».

Я усмехнулся. Усмешка вышла кривая, нервная.

— Ты чего? — спросила Ольга.

Я вздрогнул. Забыл, что она здесь. Повернулся к ней — в темноте её лица не разглядеть, только силуэт, сжавшийся у стены. Руки обхватывают колени, пальцы вцепились в ткань.

— Ничего, — сказал я. — Мысли.

Она помолчала, потом спросила:

— Долго ещё?

— Не знаю.

Я снова посмотрел на Димку. Он лежал неподвижно, и в сумерках казалось, что он просто спит. Руки сложены на груди, лицо спокойное, губы чуть приоткрыты. Ничего не изменилось. Ни дыхания, ни движения.

«Мёртв», — сказал первый голос.

«Пока да», — ответил второй.

«Он не воскреснет».

«Он воскреснет».

«А если нет?»

«Воскреснет».

Я закрыл глаза. В темноте спор становился громче, назойливее. Я пытался отключиться, но голоса не слушались. Они говорили, спорили, перебивали друг друга. Один твердил о риске, о том, что я не имел права, о том, что я зря дал надежду матери. Другой повторял, как мантру: «Я знаю. Я знаю. Я знаю».

Я открыл глаза. В комнате почти темно. Только в окно сочится слабый свет — луна, наверное, или далёкие костры за рекой. Я смотрел на мальчишку и ждал.

«Я — бог, — сказал второй голос. — Я могу всё».

«Нет, — ответил первый. — Ты не можешь воскрешать мёртвых».

«А что я сейчас делаю?»

«Он не воскреснет», — сказал первый голос.

«Воскреснет», — ответил второй.

«Ты просто человек, который боится смотреть в глаза жене друга, которого бросил умирать».

«Я бог, который решает, кому жить».

«Ты трус. Ты ставишь эксперименты на мёртвых детях».

«Я спасаю. Я даю им шанс».

Сколько это продолжалось, я не знал. Но спор постепенно затихал, уходил в глубину, становился тише. Голоса больше не кричали, не перебивали друг друга. Они говорили спокойно, устало, как люди, которые спорили слишком долго и уже забыли, из-за чего начали.

«А если он не проснётся?» — спросил первый.

«Значит, я ошибся».

«И что тогда?»

«Тогда я скажу Ольге правду».

«Какую?»

«Что я пытался спасти её сына. И не смог».

«А если проснётся бешеным? Что тогда?»

Я открыл глаза. Света в комнате прибавилось — луна поднялась выше, и её серебряный свет лился в окно, выхватывая из темноты лица. Ольга сидела у стены, закрыв глаза, уставшая, измученная. Димка лежал всё так же неподвижно.

«Что тогда?» — повторил первый голос.

«Тогда я убью его сам».

«Сможешь?»

«Смогу».

Я сказал это вслух. Тихим голосом, почти шёпотом. Ольга не услышала — или сделала вид. Пацан не шевелился.

А я сидел и ждал. И в голове больше не было споров. Только тишина и уверенность, которая не имела ничего общего с разумом. Она была где-то глубже. В крови. В костях. В том, что осталось от меня после стольких смертей.

«Я — бог», — сказал второй голос в последний раз.

«Нет, — ответил первый. — Я просто человек».

И в этот момент Димка вздохнул.

Вдох был судорожным, рваным — будто он забыл как это делается, и теперь учился заново. Грудная клетка его поднялась, опустилась. Ещё раз. Ещё.

Я замер. Не дышал. Смотрел.

Глаза под веками дрогнули, забегали — быстро, хаотично, как у спящего, которому снится кошмар. Потом приоткрылись. Зрачки расширены, тусклые, но живые. Он моргнул раз, другой, сфокусировался на потолке. Губы шевельнулись, но звука не вышло.

— Сынок, — выдохнула Ольга.

Она сорвалась с места, подскочила к столу, схватила его руку — тонкую, бледную, с синими нитками вен. Прижалась щекой к его пальцам. Всхлипнула, но тут же закусила губу, будто боялась, что звук спугнёт чудо.

Я не двигался. Смотрел на Димкино лицо, на руки, на глаза. Искал признаки того, что пошло не так. Бешеный блеск? Слюна на губах? Бессмысленный взгляд?

Парень повернул голову — медленно, с усилием. Посмотрел на мать, потом на меня, потом снова на потолок.

— Мам? — прошептал он. Голос сел, сорвался, но в нём не было ничего чужого. Только удивление и слабость.

— Я здесь, — сказала Ольга. — Я здесь, родной.

Димка попытался приподняться, но сил не хватило — только дёрнул плечом, выдохнул и откинулся обратно.

— Где я? — спросил он. — Что… что случилось?

— Всё хорошо, — Ольга гладила его лицо, волосы, плечи. — Всё хорошо.

Я подошёл ближе. Встал так, чтобы свет из окна падал на него. Присмотрелся. Зрачки сужаются — на свету стали меньше. Лицо не перекошено. Руки лежат спокойно, пальцы не скрючены.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я.

Он повернул голову ко мне. Глаза ясные, осмысленные.

— Странно, — сказал он. — Есть хочется. И… — он замолчал, прислушался к себе. — И ничего не болит.

— Что помнишь?

Димка нахмурился. Пауза затянулась.

— Я… я был в больнице. Меня привезли… там было темно. И жарко. Потом… — он сглотнул, — потом ничего. Совсем ничего. А сейчас… — он огляделся, увидел выбитое окно, облупившиеся стены. — Это не больница.

— Это не важно, — быстро сказала Ольга. — Ты жив. Ты жив, сынок.

Она принялась ощупывать его, будто проверяя, весь ли он. Дошла до повязок — бинты покрывали грудь, живот, левое плечо. Ольга потянулась к узлу, посмотрела на меня.

Я кивнул.

Она размотала бинты. Слой за слоем. Я смотрел, стараясь не дышать.

Первый слой — марля, сильно пропитанная кровью. Второй — чище, но всё равно грязный. Третий.

Под бинтами оказалась кожа. Чистая, целая, без единого шрама. Только бледность, которая быстро наливалась розовым, как у здорового человека.

Ольга замерла. Пальцы её дрожали, но она молчала. Смотрела на гладкую кожу, потом переводила взгляд на меня, потом снова на сына.

— Странно, — повторил Дмитрий. Он не видел, что под бинтами, но чувствовал. — Мам, у меня правда ничего не болит. Совсем.

Ольга не ответила. Она смотрела на меня.

Глаза её были мокрые, распахнутые, в них плескалось что-то такое, от чего мне захотелось отступить. Она медленно повернулась, встала на колени.

— Не надо, — сказал я.

Она не слушала. Она бросилась мне в ноги — тяжело, глухо ударилась лбом о доски, схватила меня за сапоги, прижалась лицом к голенищам.

— Ольга, встань, — сказал я. Голос сел. — Встань, слышишь?

Она что-то говорила — быстро, сбивчиво, неразборчиво. Только отдельные слова пробивались: «спасибо», «господи», «сын». Я нагнулся, подхватил её под руки, поднял.

— Встань, — повторил я. — Не надо этого. Не надо.

Она поднялась. Вцепилась мне в куртку, глядя в лицо. Губы её шевелились, но слов я уже не разбирал. Я видел только глаза — полные благодарности, надежды и такого облегчения, что смотреть на это было больно.

— Ты… — выдохнула она наконец. — Ты…

— Всё, — перебил я. — Идите. Уходите отсюда.

Я разжал её пальцы, отступил на шаг. Посмотрел на Димку — он приподнялся на локтях, глядя на нас с удивлением, но без страха.

— Забирай сына, — сказал я Ольге. — И никому. Никому не говори, что здесь было.

Она кивнула, быстро, часто, как заведённая. Подошла к столу, помогла сыну спуститься. Он стоял нетвёрдо, держался за неё, но стоял.

Они вышли. Я слышал, как скрипнули половицы, как затихли шаги в темноте.

Я остался один.

Сел на табурет, который стоял у стены. В комнате темно, только луна светит в окно, выхватывая пыль на полу, трещины на стенах, пустоту.

Ольга благодарила. Бросалась в ноги. Смотрела на меня как на бога.

А я думал об Олеге.

Он остался там. В той реальности, откуда я выскочил. Там где я его бросил.

Я смог воскресить его сына. Смог отдать свою кровь, свою силу, своё… не знаю, что это. Смог вернуть его с того света. Сделал это, не думая. Просто взял и сделал.

А Олега оставил.

Почему?

Я не знал. И это было хуже всего.

Посидев ещё сколько-то, я пошёл домой. Ноги двигались сами, голова была пустая, луна светила в спину, впереди тянулась длинная, черная тень. Я свернул за угол, к своему переулку. И тут что-то ударило меня сзади.

Удар пришёлся между лопаток, сбил дыхание, толкнул вперёд. Я не удержался, упал на колени, руки выставил вперёд, чтобы не расквасить лицо.

От второго удара ушел перекатом. В темноте мелькнуло лицо — белое, с провалами глаз, с перекошенным ртом. Я узнал его. Это бы тот немец, которого мы убили после укола.

Он замахнулся ножом — длинным, узким, блеснувшим в лунном свете. Я перехватил руку, ударил в ответ — попал локтем в ухо. Немец мотнул головой, но не отпустил, наседал, давил весом. Нож приближался к горлу, я держал, сколько мог, мышцы заныли, задрожали.

Он шипел что-то по-своему, но я не понимал.

Рванув в сторону, уходя из-под ножа, я ударил ногой в колено. Немец охнул — глухо, с хрипом, — пошатнулся, нож выпал, звякнул о камни. Я вскочил, перехватил его за шею, повалил на землю, навалился сверху, сжал пальцы на его горле. Он бился, вырывался, ногти царапали кожу, оставляя горячие полосы. Я стиснул зубы, держал, не отпускал.

Потом он вдруг обмяк, выдохнул — долго, со свистом, — и я почувствовал, как мышцы под моими руками расслабились, стали вялыми. Ослабив хват, я перевёл дыхание — и тут он рванул. Извернулся, выскользнул, как уж, оттолкнулся ногами от земли, вскочил и бросился прочь. В переулок, в темноту, между домами.

Я дернулся было за ним, но понял, не поймаю. Выпрямился, отдышался.

Зачем он приходил? Неужели отомстить? После того что случилось любой нормальный человек забьется куда-нибудь в угол, и будет торчать там пока не успокоится. А этот сразу в бой? Непонятно.

Но в любом случае теперь это проблема. В совпадения я не верю, и то что он каким-то образом выследил меня — факт.

Дома я долго не мог уснуть. Сидел на кровати, слушал, как тикают часы на стене, как ветер гуляет в сломанных воротах. Потом, уже под утро, всё же провалился в сон. Тяжёлый, липкий, полный теней.

Во сне, — наверное во сне, я открыл глаза и увидел деда. Он стоял перед кроватью, в своих лоскутьях, с палкой в руке. Только лица не было видно — вместо него серая муть, как в болотном мире.

— Дед? — спросил я. — Ты жив?

Он протянул руку — сухую, в коричневых пятнах.

— Верни, — сказал он. — Верни медаль.

Дедова медаль лежала у меня в куртке, во внутреннем кармане.

— Забирай, — сказал я.

Дед кивнул. Поднялся, подошёл к стулу, где висела куртка. Я не видел, как он достал медаль, но слышал, как звякнул металл. Потом он повернулся ко мне, и в серой мути лица я на секунду увидел глаза — живые, светлые.

— Не поминай лихом, — сказал он и просто растворился в темноте.

Я проснулся. Лежал, глядя в потолок, не понимая, что из того, что я видел, было сном. Потом вспомнил про медаль. Встал, подошёл к куртке, запустил руку во внутренний карман.

Пусто.

Потерял? Нет, когда вешал куртку, она была в кармане. Значит, дед на самом деле приходил. Значит, он жив. И хотя в этом мире само понятие жизни условно, данное открытие меня весьма порадовало.

Умывшись, и не найдя ничего чем можно было бы перекусить, я оделся и вышел на крыльцо. Солнце уже поднялось, но грело слабо. Во дворе было тихо — только ветер шуршал в ветвях карагача, да где-то неподалеку лаяла собака.

Усевшись на крыльце, я закурил, жалея, что сигарет осталось совсем мало. Перед глазами сами собой встали залежи в магазинах мира «пятёрочки». Попаду ли я снова туда? Или всё, что осталось, — это мир ротмистра и серый?

При мыслях о «родине» я поёжился. Зиму никогда не любил, а там теперь это основное время года.

Я назвал этот мир «серым» — за небо, за снег, за пепел, который годами оседал на руинах. Но когда-то он был другим. Зелёным. Шумным. Живым. Я родился там. Вырос. Там у меня были друзья, работа, дом. Там остались могила матери и отца, которые я навещал лишь в годовщины, потому всегда не хватало времени.

И теперь я не хочу туда возвращаться.

Не хочу. Могу себе в этом признаться. Тот мир мёртв. Он выжжен, разорван, залит радиацией. Там нет ничего хорошего. Там выжившие разводят крыс, считая их мясо деликатесом. Там почти ничего не осталось. Там люди живут в подвалах и бункерах, боятся выходить на поверхность без дозиметра, считают каждый глоток чистой воды. Там нет ни будущего, ни надежды. Только бесконечная война за клочок земли, где ещё можно что-то вырастить.

А еще я боюсь.

Боюсь, что протоптал дорожку, и если те, кто там, на той стороне, имеют нужные технологии, они наверняка смогут вычислить координаты.

Я ведь хоть и не знаю, как работает переход, но за эти месяцы кое-что понял.

Перейти можно там, где тонко. Где ткань между мирами уже порвана, истончена, прожжена. Как прогоревшая тряпка — дунешь, и дыра становится больше.

Но есть исключение. Болотный мир.

Там всё иначе. Я не знаю, почему так. Может, потому что этот мир сам по себе — дыра.

В которой можно просто бродить за дикарями. Они регулярно открывают проходы, как трамваи ходят по маршруту — просто потому что так надо. Шагнул за одним — и ты в «Пятёрочке». Шагнул за другим — в снегу по колено. Шагнул за третьим — в руинах, где воют ветры и радиоактивная пыль скрипит на зубах.

Дикари — это ключи. Или проводники. Или просто часть механизма, который древнее, чем все миры вместе взятые. Я не знаю, кто их создал. Может, никто. Может, они сами себя создали, когда первый мир разорвало на куски. Они собирают хлам, таскают железо, радиоактивное, мёртвое. Подпитываются им. Живут им.

А болотный мир — это их дом. Их база. Их вокзал.

Если так подумать, то он и есть шлюз. Узел. Центр. Там сходятся все нити. Оттуда можно попасть куда угодно, если знать, за кем идти. Или если есть прибор, который эти нити видит.

Но теперь стойбище разорено. Дикари исчезли. Дед пропал. Тело на камне — знак. Кто-то охотится за ними. За возможностью ходить между реальностями.

И я боюсь, что это те, с моей родины. Те, у кого есть дроны, самолеты, ПТУРы, современные бронетранспортёры. Они не хотят жить в умирающем мире, поэтому ищут место, где радиации нет. И это место здесь, у нас.

Мне, в общем, не жалко. Наша степь большая. Места хватит всем. Земли много, целая планета. Можно разойтись, не толкаясь локтями. Но люди так устроены что не смогут жить мирно. Мы всегда делим. Моё — не твоё. Этот колодец — наш. Эта дорога — наша. А если кто-то приходит со стороны, сразу встаёт вопрос: кто тут главный? Кто устанавливает порядок? Кто раздаёт блага и заставляет работать?

И если завтра из серого мира явятся не жалкие горстки выживших, а организованная армия — с техникой, с заводами, с ядерным оружием, — они не попросятся по-соседски. Они скажут: «Здесь теперь наша территория». И тогда начнётся очередная война. А если у них есть ядерное оружие, а у них оно наверняка есть, — то всё повторится. И наша степь станет такой же серой и мёртвой, как остальные реальности.

Я не хочу туда возвращаться. Но если они придут сюда — выбора не будет. Будут ворота, через которые войдёт смерть. А я буду тем, кто эти ворота открыл.

Твердохлебова я нашёл в новом штабе — очередном блиндаже, замаскированном под сарай. Я постучал, толкнул дверь.

После улицы внутри было темно, глазам потребовалось несколько секунд чтобы привыкнуть, прежде чем различить подробности. Твердохлебов был один, он сидел за столом, курил трубку и пил чай из гранёного стакана. Перед ним лежала карта, придавленная по углам консервными банками. Увидел меня, он отставил стакан в сторону.

— Случилось что?

— Случилось, — сказал я.

И рассказал про немца. Про то, как он напал, как мы дрались, как он ушёл.

Твердохлебов слушал, не перебивая. Только хмурился, покусывая усы.

— Это всё?

— Не всё.

Усевшись напротив, я достал сигарету, закурил. Дым потянулся к низкому потолку, смешался с маревом твердохлебовской трубки.

Я рассказал ему про серый мир. Про то, что это не чужая реальность, а наш собственный дом — тот, из которого мы все пришли. Рассказал про летчицу Катю, которую нашёл в сбитом вертолёте. Про то, что за Уралом, в Сибири, есть наши выжившие — с техникой, с оружием, с организацией. Про то, что они воюют с кем-то, а может и со всеми сразу.

Твердохлебов слушал, не перебивая. Только лицо его темнело, становилось жёстче, и пальцы, сжимавшие стакан, побелели.

— И ты хочешь вернуться туда? — спросил он.

Я не хотел. Совсем не хотел. Всё внутри сопротивлялось — каждый позвонок, каждая клетка. Тот мир высасывал силы, давил на психику, оставлял во рту привкус радиации и смерти. Я не хотел снова видеть эти руины и дышать этим морозным воздухом.

Но Олег остался там. Мужики, те что прикрывали нас, тоже остались там. Вряд ли их всех добили, наверняка многих пленили. Бросить?

Поэтому я сказал:

— Не хочу. Но надо.

Твердохлебов долго молчал. Потом встал, прошёлся по блиндажу — три шага туда, три обратно. Остановился, глядя на карту, придавленную консервными банками.

— Немцев этих, — резко сменил он тему. — Надо найти раньше, чем они еще до кого-нибудь доберутся.

— Знаю.

— И людей, чтобы с тобой отправить у меня сейчас нет.

— Я пойду один, — сказал я.

Твердохлебов посмотрел на меня. Взгляд тяжёлый, колючий. Разговор был закончен.

Я вышел.

Солнце клонилось к полудню, но грело по-прежнему слабо. Я закурил — в пачке оставалось три сигареты. По пути к госпиталю пытался нащупать хоть какой-то план, но в голову ничего не лезло. Слишком много всего навалилось: серый мир, Олег, дед, прибор, фриц, который прыгнул на меня из темноты.

Как дошел, сам не заметил. И у крыльца госпиталя нос к носу столкнулся с Леонидом. Он выходил из двери, опираясь на самодельный костыль — кривой, из неструганой доски. Весь перемотанный бинтами, лицо бледное, под глазами синяки, но глаза живые, злые.

— Ты чего шатаешься? — спросил я.

— Перевязку делали, — буркнул он. — Доктора говорят, кости срастаются быстро. Ещё неделя — и побегу.

— Прыгай пока.

Он усмехнулся, но усмешка вышла кривая — от боли, наверное.

— Слышал, вы сходили.

— Сходили.

Леонид помолчал, потом спросил:

— Что теперь?

— Теперь помощь твоя нужна

Леонид поднял бровь, показывая глазами на гипс и бинты.

— Моя?

— Да, потом объясню. Дело ответственное, абы кому не доверить. Бегать не придется, не переживай.

— Ну хоть кратенько обрисуй, чтобы я понимание имел в какую сторону думать.

Я хотел ответить, но не успел.

Со стороны дороги донёсся гул мотора, и подняв облако пыли, из-за угла выкатился пикап. Серый-ржавый, в еще более плачевном состоянии чем чем тот на котором я передвигался в последнее время. Он подъехал к крыльцу, затормозил со скрипом. Из кабины выскочил водитель — незнакомый мужик, весь в грязи, лицо красное от ветра.

— Помогите! — крикнул он. — Раненые!

Из кузова выпрыгнули двое — тоже незнакомые, с автоматами за спиной. Они подхватили под руки первого раненого. Тот не шёл — его волокли, ноги болтались, как у тряпичной куклы. Лицо залито засохшей кровью, глаза закрыты.

Потом второго.

Я шагнул ближе — и замер.

Второй раненый тоже был без сознания. Голова свисала на грудь, руки безвольно тянулись к земле. Лицо серое, как пепел, губы синие. Но я узнал его сразу. Даже сквозь грязь, даже сквозь эти провалившиеся щёки и седую щетину.

— Дядя Саша, — выдохнул я.

Меня будто толкнули в грудь. Я рванул к нему, подхватил с другой стороны, помог тащить. Тело было лёгким — слишком лёгким. Под рваной курточкой чувствовались только кости.

Мы занесли его внутрь, уложили на кушетку в коридоре — все операционные были заняты. Я стоял рядом, смотрел, как подбегает Аня, на ходу снимая перчатки. Увидела дядю Сашу, охнула, прижала ладонь ко рту.

— Давно? — спросила она у водителя.

— Не знаю, — ответил тот, вытирая пот со лба. — Мы баржу немецкую гнали, трофейную, а они оба на берегу лежали. Один ещё в сознании был, говорить даже пытался, а этот думали, всё, мёртвый. А он дышит. Вот, привезли.

Аня склонилась над стариком, проверила пульс, заглянула в глаза, подняла веко. Лицо её становилось всё мрачнее.

Подошел Иван Петрович, покачал головой, достал стетоскоп. Долго слушал, потом выпрямился.

— Шансов нет, — сказал он тихо. — Слишком поздно. Истощение, обезвоживание, лёгкие… Сердце может остановиться в любую минуту.

Я смотрел на дядю Сашу. На его провалившиеся щёки, на синие губы, на руки, которые лежали безжизненно, как чужие.

— Аня, — сказал я. — Отойдём.

Она посмотрела на меня устало, непонимающе. Я взял её за локоть, отвёл в сторону, к стене, где было чуть тише.

— Что случилось? — спросила она.

— Ночью я воскресил Димку.

Она замерла. Глаза расширились.

— Что?

— Он умер. Ольга сказала только мне. Я взял его тело, унёс в пустой дом, вколол свою кровь. И он ожил. Полностью. Без ран, без шрамов. Ушел на своих двоих.

Аня молчала. Смотрела на меня так, будто видела впервые. Я ждал.

— Ты… — начала она и замолчала.

— Я знаю, что ты думаешь. Но это сработало. Димка жив. Я сам видел.

Она перевела взгляд на дядю Сашу, который лежал на кушетке, еле дыша.

— Ты хочешь…

— Да, — сказал я. — Я хочу попробовать.

Аня закрыла глаза. Я видел, как дрожат её ресницы, как губы сжимаются в тонкую линию.

— Если не получится… — начала она.

— Получится.

— Откуда ты знаешь?

Я не ответил. Потому что не знал. Но во мне сидела уверенность, которую я не мог объяснить. Та же, что толкнула меня взять тело Димки и вколоть ему свою кровь. Та же, что заставляла делать вещи казавшиеся глупыми и безрассудными. Та же, что шептала: ты — бог.

— Пожалуйста, — сказал я. — Давай попробуем.

Она молчала.

Я подошёл к дяде Саше. Он не дышал. Я положил руку ему на грудь — сердце не билось. Остановилось, пока мы говорили.

— Он умер, — сказал я.

Аня проверила пульс, покачала головой. Пальцы задержались на запястье дяди Саши на пару лишних секунд — будто искали то, чего уже не было.

— Давай перенесём его, — тихо сказала она. — Здесь слишком людно.

Я кивнул. Леонид, не говоря ни слова, сунул костыль Ане, взял дядю Сашу за ноги. Я подхватил под мышки. Тело было лёгким, почти невесомым — одна кожа да кости. Мы перенесли его в крохотную комнатку за сестринской, там обычно отдыхали те кто не уходил домой.

Аня зашла следом, плотно притворила дверь. Комнатка оказалась тесной, но мы уместились, Аня, я, Леонид, и кушетка с телом дяди Саши.

— Руку, — сказала Аня.

Я протянул левую. Она быстро нашла вену — там, где я колол уже много раз, — ввела иглу. Кровь потекла в шприц. Аня набрала полный, потом ещё один.

— Не много? — спросил я.

— С запасом, — ответила она. — Димке сколько колол?

— Пять кубиков.

Она кивнула, отложила второй шприц. Взяла первый, подошла к дяде Саше. Закатала рукав его куртки — кожа серая, холодная, в синих прожилках. Нашла вену, протёрла спиртом. Игла вошла легко — мышцы не сопротивлялись.

Аня выдавила кровь, вынула иглу, прижала ватку.

— Всё, — сказала она, посмотрела на меня, потом на Леонида. Леонид стоял у двери, опираясь на костыль, лицо спокойное, бинты чуть съехали на лоб. — Если что — зовите.

Она вышла. Дверь за ней закрылась с мягким стуком.

Я сел на табурет, который нашёлся у стены. Леонид остался стоять, прислонившись к косяку.

Долго молчал, переступил с ноги на ногу, поправил костыль.

— Димка правда ожил?

— Правда.

— И ходит?

— Ходит.

Леонид кивнул, будто ничего удивительного не услышал.

— Тогда и этот встанет, — сказал он, посмотрев на дядю Сашу.

— Откуда знаешь?

— А откуда ты знал про Димку?

Я не ответил. Потому что не знал. Но внутри опять зашевелилась та самая уверенность — глупая, безосновательная, на грани безумия. Она шептала: «Встанет. Должен встать».

— Часы есть? — спросил Леонид.

Я посмотрел на свои наручные, старый советский «Восток».

— Половина первого.

— Долго ждать?

— Не знаю. В прошлый раз — несколько часов. — ответил я, поднимаясь и передавая ему табурет.

Леонид крякнул, с трудом уселся на стул, прислонившись спиной к стене.

— Подождём, — сказал он и замолчал.

Я кивнул, и присел на корточки, прислушиваясь к мерному тиканью часов.

Дядя Саша лежал неподвижно.

Мы сидели молча, слушая как негромко тикают часы на моей руке. Где-то за стеной возились сёстры, звякали инструменты, хлопали двери. Но здесь, в этой крохотной комнатке, время будто застыло.

Дядя Саша лежал на кушетке. Ни движения, ни звука. Только серое лицо и синие губы.

Через час Леонид завозился.

— Пойду, — сказал он, поднимаясь. — Разомнусь.

Он взял костыль, вышел, прикрыв дверь. Я остался один. Смотрел на дядю Сашу, на его руки, сложенные на груди. Вспоминал, как он учил меня взлетать на «кукурузнике». Как ругался, как курил, не обращая внимания на запреты врачей.

— Давай, — сказал я вслух. — Давай, старый.

Ничего не произошло.

Леонид вернулся через десять минут.

— Холодно на улице, — сказал он, садясь на табурет.

— Тут тоже не жарко. — отозвался я.

Помолчали. Леонид почесал подбородок под бинтами.

— Слушай, — сказал я. — Помнишь в самом начале мужики на буханке пропали? Машину тогда ещё нашли, а люди словно растворились. Ни следов, ничего.

Леонид задумался, потирая переносицу.

— Помню, конечно. Ещё шумели тогда, искали. Так и не нашли.

— А парень там был, Пашкой звали, с второй улицы. Семонов, кажется. Такого не помнишь?

Леонид нахмурился, покрутил головой, будто перебирал в памяти старые лица.

— Семеновых знаю. Там их двое, братья. Но Пашку… — он замолчал, пожал плечами. — Не помню. Может, и был такой. А что?

— Да так, — я отвёл взгляд. — Ничего серьёзного. Вспомнилось что-то…

Леонид посмотрел на меня, но спрашивать не стал. Только бинты на лбу шевельнулись — бровь поднял.

— Странный ты сегодня, — сказал он.

Я кивнул, не отвечая. Леонид посидел ещё немного, потом снова завозился.

— Пойду, — сказал он. — Ещё разомнусь. Нога затекла.

— Иди.

Он взял костыль, вышел. Дверь за ним закрылась. Я остался один.

Тишина. Только часы на руке тикают — тик-так, тик-так. Дядя Саша лежит неподвижно, и комната будто сжимается вокруг, становится всё меньше, темнее. Веки тяжелеют. Я борюсь со сном, но сил нет.

Потом вдруг понимаю, что уже не в комнате.

Вокруг руины. Знакомые, серые, присыпанные снегом. Та же больница, что была в замёрзшем городе. Только теперь она почти перестала существовать. Стены осели, пробитые снарядами «Ударников». Крыша провалилась. Окна выбиты, из проёмов торчат обгоревшие перекрытия. Всё застыло, замерло, покрыто инеем.

Я стою на том месте, где был склад. Вокруг — разбитые танки. Пять машин, которые ушли с нами. Они стоят в ряд, как на параде, только теперь это парад мертвецов. Корпуса почернели от огня, башни пробиты, гусеницы размотаны. У некоторых нет башен совсем — их снесло подрывом боекомплекта. Дым не идёт — всё давно прогорело. Только гарь въевшаяся в снег.

Людей не видно. Ни наших, ни тех, в серой форме. Они ушли. Забрали своих, забрали технику, что уцелела. Может, забрали и наших — тех, кто выжил. А может, бросили здесь. Не знаю.

Я поднимаюсь выше. Плыву над руинами, над разбитой техникой, над пустыми улицами. Ветер не чувствуется, холод не пробирает — я здесь не совсем настоящий. Просто смотрю.

В километре отсюда, за плотной застройкой, виднеется ещё одна база. Я узнаю её не сразу — она замаскирована, спрятана между высотками. Ангары, техника, вышки. Но это не та база, которую мы атаковали. Другая. Большая. Оттуда нанесли ответный удар. Я понимаю это сразу, как только вижу. Те, кто был в больнице, в той, первой базе, были в шоке и панике. Они не успели организовать оборону. А эти — ждали. Навели дроны, засекли наши танки, ударили. У них всё было готово.

Я смотрю на эту базу, и внутри поднимается злоба. Но сделать ничего не могу. Я здесь не для этого.

Взгляд цепляется за движение. Слева, в нескольких кварталах. Группа людей в камуфляже, человек десять, окружает высотку. Девятиэтажка, панельная, с чёрными провалами окон. Они рассредоточились, перекрыли выходы. Двое заходят в подъезд. Остальные держат двор на прицеле.

Я чувствую. Не вижу — чувствую. Там, внутри, свои. Те, кто выжил после боя. Те, кто не успел уйти к порталу. Сердце — если оно у меня сейчас есть — начинает биться быстрее.

Я лечу к высотке. Сквозь стены, сквозь перекрытия — всё равно. Останавливаюсь у окна на девятом этаже.

Квартира разбита. Дверь сорвана, мебель перевёрнута, на полу битое стекло. В углу, у стены, жмутся четверо.

Олег сидит на полу, прислонившись спиной к стене. Лицо серое, губы синие, руки трясутся — он дрожит, крупно, мелко. Дышит часто, будто не может надышаться. Я знаю что для него холод. В сером мире зима, а для Олега зима — это ад. Побочный эффект мутации. Кровь не греет. Внутренний огонь, который должен жечь, почему-то не зажигается.

Рядом с ним командир танкистов, штабс-капитан Борисов. Тот, что вёл пятую машину. Он ранен — рука перевязана тряпкой, на груди тёмное пятно. Дышит тяжело, с хрипом. Ещё двое — молодые, я их не знаю. Один лежит, второй сидит, обхватив голову руками.

Живы. Все четверо живы.

Снизу доносится топот. Много ног. По бетонной лестнице поднимаются враги. Я слышу их шаги, слышу, как перекликаются, как лязгает оружие. Олег тоже слышит. Он поднимает голову, смотрит на дверь. Лицо его напряжено, но страха нет. Только усталость и холод.

— Встать сможешь? — спрашивает штабс-капитан.

— Смогу, — отвечает Олег. Голос севший, хриплый.

Он пытается подняться, но ноги не слушаются. Падает, опирается на руки. Дрожит.

Я смотрю на это, и внутри меня что-то обрывается. Они не сдадутся. Будут стрелять до последнего. И их убьют. Всех четверых. А Олега — если поймут, кто он, что он, — сделают подопытным кроликом. Будут колоть, резать, смотреть, как он воскресает.

Топот приближается. Шестой этаж. Седьмой. Восьмой.

Я лечу вниз. Сквозь лестничные пролёты, сквозь бетон. Оказываюсь перед группой — человек восемь, все в камуфляже, с автоматами. Они идут плотно, уверенно. У головного — пистолет-пулемёт, у остальных — короткие автоматы. Снаряжение новое, не рваное, не драное. У них есть патроны, есть еда, есть техника. Они — армия. А те, наверху, — дичь.

Я выхожу перед ними.

Они не видят меня. Проходят сквозь. Я — тень, призрак, ничего больше. Но что-то меняется. Головной замедляет шаг, оглядывается. Дёргает плечом, будто отгоняет наваждение.

Они поднимаются выше. Девятый этаж. Я лечу за ними. Останавливаюсь перед дверью, за которой Олег.

Головной толкает дверь ногой. Она открывается с протяжным скрипом. Он входит первым. За ним — остальные.

Я смотрю на Олега. Он стоит, опираясь о стену. В руке — пистолет. Ствол смотрит в пол, но палец на спусковом крючке. Командир рядом, тоже с оружием. Двое других за ними.

Всё. Сейчас начнётся стрельба. Они не успеют выстрелить — их перебьют. А тех, кто выживет, повяжут.

И я делаю то, что не планировал. То, что не умею. То, что, наверное, не должен уметь.

Я бросаюсь на головного.

Не знаю, как. Не знаю, почему. Просто повинуюсь порыву, который сильнее меня. Я хватаю его за голову — и чувствую. Чувствую пальцы, чувствую сопротивление, чувствую хруст шейных позвонков под руками. Он падает, даже не вскрикнув.

Второй оборачивается. Видит, как падает командир, видит меня — полупрозрачного, мерцающего, вынырнувшего из пустоты. Глаза его расширяются, рот открывается, но крик не успевает сорваться. Я ломаю ему шею.

Третий. Четвёртый. Пятый.

Я двигаюсь быстрее, чем они успевают понять. Быстрее, чем они успевают вскинуть оружие. Хруст, хруст, хруст. Тела падают на бетонный пол, как мешки.

Шестой бросает автомат, пытается бежать. Я настигаю его у двери. Он оборачивается, видит моё лицо — и я вижу его лицо. Молодое, испуганное, белое. Губы шевелятся: «Ноу, плиз».

Я сворачиваю ему шею.

Седьмой успевает выстрелить. Пуля проходит сквозь меня, ударяет в стену. Я не чувствую боли. Хватаю его за горло — пальцы смыкаются. Он хрипит, бьётся, но я держу. Ещё секунда — и всё кончено.

Восьмой.

Я поднимаю голову. В коридоре никого. Только тела в камуфляже, распластанные на бетоне. Ни одного выстрела — только один, который ушёл в стену.

Тишина.

Я оборачиваюсь. В дверях квартиры стоит Олег. Он смотрит на меня. В его глазах — удивление, непонимание, страх. Он видит меня. Настоящего, не призрака. Я знаю это, читаю во взгляде.

— Василий? — говорит он.

Я хочу ответить, но не могу.

Проваливаюсь в темноту и открываю глаза.

Комната. Кушетка. Дядя Саша лежит неподвижно. Часы на руке показывают половину пятого.

Я сижу на корточках у стены. Спина затекла, ноги не слушаются. Я пытаюсь встать, но руки дрожат. Всё тело дрожит.

Не знаю, что было — сон, видение, выход в другой мир. Но я знаю одно: Олег жив. И они там, в сером городе, в окружении. А я здесь.

И еще.

Я убил их. Точно убил. Реально. Я знаю это, я абсолютно уверен.

— Василий? — Леонид открывает дверь, заглядывает. — Ты чего?

— Ничего, — говорю я. — Спина затекла.

Он смотрит на меня, но больше ничего не спрашивает.

Поднявшись, я подхожу к кушетке. Дядя Саша лежит всё так же неподвижно, серый, холодный. Только губы уже не синие — розовеют.

— Гляди, — говорит Леонид.

Я смотрю. Грудная клетка дяди Саши поднимается. Медленно, тяжело, но поднимается.

— Дышит, — говорю я.

— Дышит, — кивает Леонид.

Я выхожу в коридор. Сёстры снуют туда-сюда, хлопают дверями, звенят инструментами. В третьей операционной всё ещё горит свет — Иван Петрович заканчивает очередную операцию. Я нахожу Аню в сестринской, она сидит за столом, заполняет какие-то бумаги. Увидев меня, отложила ручку.

— Что? — спрашивает она. В голосе усталость, но глаза настороженные.

— Идём, — сказал я.

Она встала, пошла за мной. Быстро, но без суеты. В комнатке за сестринской Леонид всё так же сидел на табурете, смотрел на дядю Сашу. Аня прошла к кушетке, наклонилась. Проверила пульс — пальцы на запястье, секунда, другая. Достала стетоскоп, слушала грудь. Долго, внимательно, перекладывая трубку то вверх, то вниз. Потом проверила давление — манжета на плечо, груша в руке.

Я стоял у стены, смотрел. Леонид молчал. Только часы на моей руке тикали — тик-так, тик-так.

Аня убрала стетоскоп, сняла манжету. Выпрямилась, посмотрела на меня.

— Сердце как часы, — сказала она. — Ни шумов, ни сбоев. Дыхание ровное, чистое. Давление сто двадцать на восемьдесят — как у космонавта. У него нет никаких признаков того, что он только что был… — она запнулась, подбирая слово.

— Мёртв, — закончил я.

— Да.

Она перевела взгляд на дядю Сашу. На его лицо, которое уже не серое — бледное, но живое. На губы, порозовевшие. На руки, которые лежали поверх одеяла, расслабленные, спокойные.

Дядя Саша открыл глаза.

Неохотно, медленно, — будто всплывал из глубины. Веки поднялись, и под ними — ясные, светлые глаза. Он посмотрел в потолок. Долго. Потом перевел взгляд на меня, на Аню, на Леонида.

Я замер. Внутри всё сжалось. Я помнил бешеного немца — как он рвался с цепи, как рычал, как кидался на нас. Помнил «овоща» — пустые глаза, слюни, беззвучный рот. Что, если сейчас повторится? Что, если этот старик, который учил меня летать, сейчас вскочит и бросится на нас?

Я сделал шаг назад. Неосознанно, просто тело среагировало быстрее, чем голова.

Дядя Саша шевельнул губами. Сглотнул. Ещё раз. Потом сказал — хрипло, с кашлем, но голос его, его:

— Чё это вы так вылупились? Будто покойника увидели.

Леонид засмеялся. Коротко, хрипло, но засмеялся. Аня закрыла лицо руками, плечи её тряслись. Я стоял, смотрел на дядю Сашу, и внутри меня что-то оттаяло.

— Ты как, старый? — спросил я.

— А чё мне сделается? — он попытался приподняться, но Аня мягко, но настойчиво уложила обратно.

— Лежите, — сказала она. — Не вставайте. Я сейчас, принесу воды, поесть.

Она вышла. Леонид кряхтя поднялся с табурета.

— Я пойду, — сказал он. — Дел полно.

Он посмотрел на дядю Сашу, потом на меня. Кивнул. Вышел, прикрыв дверь.

Я остался один со стариком. Он смотрел в потолок. Потом сказал:

— Угробил я ласточку свою… Не уберег.

Я сел на табурет, который освободил Леонид.

— Плюнь, — сказал я. — Главное, сам живой.

Он молчал.

— Сколько лет с ней, — сказал он тихо. — И вот…

— Дядь Саш, — перебил я. — Самолётов много. Починим, найдём, построим. Не заморачивайся.

Он не ответил. Потом вдруг приподнялся на локтях. Аня велела лежать, но он не слушал — сел, свесив ноги с кушетки. Сидел, держался за край, смотрел на свои руки. Поднёс к лицу, повернул, разглядывал.

Я тоже посмотрел. И замер.

Когда его тащили сюда, руки были старые. В пигментных пятнах, с набухшими венами, с узловатыми пальцами. Руки дряхлого старика. Сейчас пятен не было. Вообще. Кожа гладкая, чистая. Вены не выступали. Пальцы ровные, сильные. Это были не руки молодого парня — нет, морщины остались, и кожа всё ещё тонкая, старческая. Но это и не те руки, которые я видел час назад.

Дядя Саша сжал и разжал пальцы. Смотрел на них, будто видел впервые.

— Чудно, — сказал он. — Легко так. И тепло. А то всё зяб…

Он замолчал. Поднял голову, посмотрел на меня. В глазах — удивление, растерянность, что-то ещё, чего я не мог разобрать.

— Жрать хочу, — сказал он. — Спасу нет. И… — он замер, посмотрел в сторону, будто стеснялся. Кашлянул в кулак. — Не поверишь… бабу хочу.

Я не знал, что на это ответить. Смешно? Странно? Правильно? В голове мелькнул бешеный немец, который рвался с цепи. «Овощ», который пускал слюни. А этот — говорит, что хочет есть и хочет женщину. Самый человеческий набор желаний, какой только можно придумать.

— Это хорошо, — сказал я. — Значит, жив.

Он посмотрел на меня, потом перевел взгляд на свои руки, снова сжал пальцы.

— Жив, — повторил он. — Видать, правда жив.

В дверь заглянула Аня. В руках — кружка с водой, тарелка с кашей. Увидела, что дядя Саша сидит, хотела что-то сказать, но я покачал головой.

— Ничего, — сказал я. — Пусть сидит.

Аня поставила кружку и тарелку на тумбочку, села рядом. Дядя Саша взял ложку, ел. Медленно, с усилием, но ел. И я смотрел на него и думал: живой. Настоящий. Со всеми своими странностями, желаниями, тоской по самолёту и этой внезапной, нелепой мужской потребностью. Значит, всё правильно. Значит, сработало.

Я смотрел на него и заметил, как он украдкой поглядывает на Аню. Быстро, краем глаза — туда, обратно в тарелку. Потом снова. Я молчал, но он, видимо, почувствовал мой взгляд. Поднял голову, встретился со мной глазами — и покраснел. Прямо на глазах розовели щёки, будто пацан, которого поймали на чём-то неприличном.

— Ты иди, — сказал я Ане. — Принеси ещё поесть. И желательно мяса побольше.

Аня кивнула, вышла. Дядя Саша проводил её взглядом, потом снова уткнулся в тарелку. Сосредоточенно, старательно жевал. Я сидел рядом, смотрел на него.

Он менялся. Прямо на глазах. Щёки, которые ещё недавно были впалыми, серыми, теперь округлились, налились румянцем. Кожа на лице разгладилась — не до юношеской гладкости, нет, но глубокие морщины стали мельче, будто кто-то провёл по ним тёплым утюгом. Плечи расправились. Он сидел уже не согнувшись, а прямо, и даже дышал иначе — полной грудью, без того надрывного свиста, который я слышал последние годы общения с ним.

Дядя Саша уже не был умирающей развалиной, которую привезли на пикапе. Это был нормальный, серьезный пенсионер. Лет семидесяти, уверенный такой, крепенький.

— Слушай, старый, — сказал я. — Сейчас мы тебя вынесем и увезем отсюда.

Он поднял голову. Посмотрел на меня поверх тарелки.

— Я и сам прекрасно дойду.

Я покачал головой.

— Нет. Тебя утром привезли почти мёртвого. Люди видели. Что они подумают, если ты через пару часов выйдешь на своих ногах?

Дядя Саша замер. Ложка застыла в воздухе. Потом он опустил её, посмотрел на меня пристально, тяжело.

— Не понял, — сказал он. — Это как так?

Я ухмыльнулся.

— Ты сам-то что помнишь?

Он нахмурился. Взял ложку, зачерпнул кашу, жевал. Думал.

— Лечу… — сказал он медленно. — И вдруг мессер из-под облаков. Очередь, взрыв. — он замолчал, посмотрел в стену, будто разглядывал там что-то, чего я не видел. — И вот я тут.

— И всё?

— А что ещё? — он перевел взгляд на меня. — Очнулся — а вы лупитесь на меня, будто приведение увидали.

Я молчал. Он жевал. Потом вдруг отставил тарелку, посмотрел на свои руки, снова сжал пальцы.

В дверь заглянула Аня. В руках — миска с мясом, хлеб, кружка с чаем. Остановилась на секунду, потом прошла, поставила еду на тумбочку.

— Молодец, — сказала она. — Ешь.

Дядя Саша посмотрел на мясо, потом на Аню, потом снова в тарелку. Покраснел. Зажевал сосредоточенно.

Я улыбнулся.

Сосредоточившись на поглощении пищи, дядя Саша тщательно пережевывал мясо, хлеб, запивал чаем. Аня сидела рядом, смотрела на него с удивлением и облегчением. Когда тарелка опустела, старик отодвинул её, выдохнул.

— Спасибо, дочка, — сказал он. — Отогрели.

Аня кивнула, собрала посуду, вышла. Я поднялся.

— Сиди, — сказал я. — Я сейчас.

Вышел на крыльцо. Пикап стоял там, где я его оставил — у крыльца, ржавый, серый, с примятой дверцей. Я завел мотор, подогнал к запасному входу. Там никого не было — сёстры разбежались по палатам, в коридоре пусто.

Дядя Саша ждал у двери. Стоял прямо, опираясь на косяк. Увидел меня, усмехнулся.

— Не борзей, старый, — сказал я. — Давай, изображай.

Он вздохнул, согнулся, оперся на меня. Я подхватил его под руку, повел к пикапу. Со стороны выглядело так, будто я тащу полуживое тело. Дядя Саша кряхтел, шаркал ногами, голова свисала на грудь. Артист, чёрт возьми.

Уложил его в кузов, накинул брезент. Сам сел за руль, развернулся. В зеркало увидел, как старик приподнял край брезента, смотрит на станицу.

Дорога до дома заняла минуты. Я остановился у сломанных ворот, вышел, помог дяде Саше спуститься. Он встал, разглядывая последствия проезда через огород тяжелых машин. Ничего не сказал. Развернулся и ушел в дом.

Я пошел за ним. Он уже сидел за столом, положив локти на столешницу.

Я сел напротив.

— Рассказывай, — сказал он.

И я рассказал.

Про то, как его нашли на берегу. Про то, как он перестал дышать. Про кровь, которую я вколол ему. Про Димку, сына Олега, который умер ночью, а теперь жив здоров. Про бешеного немца и «овоща», которые получились из тех, кому мы тоже вкололи кровь. Про четверых, которые ожили. Про того, кто напал на меня ночью.

Про прибор. Про то, как он открывает порталы. Про болотный мир, где живут дикари и где время течёт иначе. Про то, как я ходил за ними в «Пятёрочку» и в мёртвые руины. Про «болотного» деда, про то, как он приходил за медалью.

Про вылазку за лекарствами. Про пять сгоревших танков, про Олега, про дрон, про то, как мы уходили, толкая грузовики.

Он слушал, не перебивая. Только лицо его становилось жёстче, глаза сужались.

— И ты хочешь вернуться, — сказал он.

— Да.

— А немцы?

— Найдутся.

Он кивнул. Молчал долго. Потом сказал:

— Пашку этого, из твоего болотного мира. Я его знал.

Я поднял голову.

— Знал?

— Ага, общались даже. — дядя Саша откинулся на спинку стула, посмотрел в потолок.

— И что? — спросил я.

— Ничего, — дядя Саша пожал плечами, всё так же глядя в потолок. — Как пропал тогда, так и всё.

— Каким он был? — спросил я.

Дядя Саша помолчал. Думал.

— Обычным. Ничего такого. Как все. Мужик как мужик. — Он откинулся на стуле, оглядел комнату. Потом спросил: — Дом-то мой как? Не видал?

Я покачал головой.

— Не был на твоей улице. Не знаю. Но в любом случае тебе сейчас туда возвращаться не с руки. Люди спросят, как так — только что чуть живой старикан загибался, а теперь козлом бегает.

Дядя Саша кивнул.

— Это ты верно говоришь. Нельзя. — Он помолчал, потом посмотрел на меня в упор. — Значит, пойду с тобой.

— Куда? — не понял я.

— В серый мир твой. За Олегом.

Я замолчал. Не знал, что ответить. Старик сидел напротив, смотрел спокойно, будто речь шла не о том, чтобы идти в радиоактивные руины, где нас уже наверняка ждут, а о том, чтобы сходить в соседний переулок.

— Дядь Саш, — начал я. — Там…

— Что там? — перебил он. — Радиация?

— Не только.

— Да и хрен на неё! Я видел такие места, что твой серый мир покажется курортом. Думаешь, не справлюсь?

— Ты только что умер, — сказал я.

— И воскрес, — ответил он. — Значит, не зря.

Я молчал. Он ждал. Потом добавил:

— Что мне тут делать? Лежать на койке и в потолок плевать? — он покачал головой. — Не дождешься.

— Дядь Саш…

— Даже не уговаривай, — перебил он. — Я решил. Без дела сидеть — это не для меня.

Мне было хорошо знакомо это его состояние, оно означало одно — старик не отступится.

— Ладно, — сказал я. — Ладно.

Он кивнул. Встал из-за стола, расправил плечи.

— Значит, решено.

Я посмотрел на него — прямого, крепкого. И подумал, что, может быть, он прав. Может, такой союзник мне сейчас и нужен.

— Решено, — сказал я.

Он усмехнулся. Подошел к окну, посмотрел на улицу.

— Оружие у тебя есть? — спросил он, не оборачиваясь. — Надо бы подобрать чего.

— Есть, — сказал я. — В сарае.

Я поднялся, вышел в сени, толкнул дверь во двор. Дядя Саша за мной — шагал ровно, уверенно, только под ноги смотрел внимательно, чтобы не споткнуться о комья истерзанной земли. Я откинул щеколду, дверь нехотя подалась.

— Туда, — я показал на дальний угол, где под полом был тайник.

Мы прошли к яме, которую я когда-то выкопал под погреб, но так и не достроил. Сверху лежали доски, заваленные мешками с мешками и садовым инструментом. Я сдвинул всё, откинул крышку. Внизу темнела квадратная дыра, из которой тянуло сыростью и металлом.

Дядя Саша присел на корточки, заглянул. Я спрыгнул внутрь, включил фонарь. Луч выхватил груду оружия на полке, наваленную как попало. Автоматы — МП-40 и МП-38, штук пять, некоторые с откинутыми прикладами, некоторые разобраны. Пистолеты — десяток, все немецкие, «вальтеры» и «парабеллумы», вперемешку с обоймами. Гранаты — колотушки, стопка, перевязаннае проволокой. В углу — патроны в цинках, ещё какие-то ящики, те что натащил с подземной базы, но даже не открывал.

— Ну ты и куркуль запасливый, — сказал дядя Саша сверху. Голос у него был удивленный, но с насмешкой.

Я пожал плечами.

— Жизнь заставила. А я не такой.

Он крякнул, спустился следом, взял в руки один из автоматов, проверил затвор, прицел, заглянул в ствол. Потом отложил, взял другой.

Я молча смотрел как сноровисто он действует.

Берет в руки каждый автомат, проверяет. Одни откладывает в сторону, другие — обратно в кучу.

— С глушителем ничего нет? — спросил он.

— Нету, — покачал я головой.

Он хмыкнул недовольно, взял МП-40 — тот, что был почище. Приладил к нему магазин, передёрнул затвор, приложил к плечу, прицелился в стену.

— Этот пойдёт, — сказал он.

Я подал ему ещё четыре магазина и подсумок с патронами россыпью. Он поблагодарил, потом выбрал пару гранат-колотушек, и пистолет — «Вальтер», с двумя обоймами.

— Ты брать будешь? — спросил он, кивнув на оставшееся.

Я отмахнулся, кивнув наверх.

— У меня там всё есть.

Он посмотрел на меня, усмехнулся.

— Ну-ну.

Мы выбрались из ямы, я прикрыл её досками, закидал мешками. Вышли из сарая, я запер дверь. Дядя Саша шагал впереди, поигрывая автоматом.

В доме он положил оружие на стол, сел. Потер пальцами, огляделся.

— Закурить бы, — сказал он. — А то век не курил.

Я полез в карман, вытащил пустую пачку, смял, выбросил в ведро.

— Кончились. И самосада нет.

Дядя Саша вздохнул, откинулся на стуле.

— Вот тоже повод сходить в твой серый мир. Чай, отберу у басурманов сигарет нормальных.

Я хотел ответить, но за окном послышался гул мотора. Машина приближалась, урчала на разбитой дороге. Я поднялся, выглянул в окно. Мимо дома, по дороге, шёл заляпанный грязью УАЗ, с мятым крылом.

Гонимый никотиновым томлением, я выскочил за ворота, махнул рукой. УАЗ затормозил, из кабины высунулся водитель.

— Совет! — крикнул я.

Он узнал меня сразу. Лицо его расплылось в улыбке, он выпрыгнул из кабины, подбежал, схватил за плечи.

— Василий! Живой! Аллах велик! — он говорил быстро, с акцентом, радостно. — Я молился, всё молился. Говорил себе: Совет, он вернётся, он всегда возвращается. И вот!

Я хлопнул его по плечу.

— Вернулся, как видишь.

Он отступил на шаг, оглядел меня с ног до головы.

— А где Олег? Где остальные?

Я не ответил. Он понял, улыбка сползла с его лица, он перекрестился — по-своему, провёл ладонью по лицу.

— Иншаллах, — сказал он тихо. — Иншаллах.

— Куревом не богат? — спросил я.

Совет кивнул, полез в карман, вытащил кисет — самодельный, из плотной ткани. Отсыпал мне щепотку табаку, протянул.

— Самосад. Но крепкий. Завернуть во что-нибудь найдёшь?

Я взял табак, поблагодарил.

— Спасибо, Совет.

— Заходи, если что, — сказал он, уже забираясь в кабину. — Всегда рад.

Уаз уехал, я постоял ещё минуту, глядя на дорогу, потом вернулся в дом. Дядя Саша сидел за столом, ждал. Увидел табак в моей руке, усмехнулся.

— Добыл?

— Добыл.

Я нашёл газету, скрутил две самокрутки. Одну протянул дяде Саше, вторую оставил себе. Прикурили от зажигалки.

Дядя Саша затянулся, выпустил струю дыма к потолку. Сидел, прикрыв глаза, с наслаждением — будто это и есть главное удовольствие в его жизни. Самокрутка тлела медленно, он держал её бережно, не торопился, а докурив до половины, затушил в пепельнице, сунул остаток за ухо.

— Вот вернёмся из твоего мира, — сказал он, глядя в потолок, — Женюсь. А потом ещё и любовницу заведу.

Я усмехнулся.

— А потянешь?

Он посмотрел на меня свысока, будто я спросил что-то глупое.

— Даже не сомневайся.

Я хмыкнул, откинулся на спинку стула.

— Ну а что, может, и правильно мыслишь. Сейчас у нас опять профицит. Мужиков вон сколько полегло. Баб куча вдовами остались. А ты у нас теперь дядька видный, заслуженный.

Дядя Саша покосился на меня, не понял — шучу я или всерьёз. Потом усмехнулся, покачал головой.

— Совет хорошего табачку отсыпал, — сказал он.

— Это точно, — кивнул я.

Дядя Саша кивнул, замолчал. Покрутил в руках остывшую самокрутку, потом сунул её в карман.

— А база в Городе? — спросил он. — Как там?

— Бросить пришлось, — сказал я. — Сам понимаешь.

Он кивнул. Не стал спрашивать почему.

— Ничего, — сказал он. — Разберёмся.

Я посмотрел на него. Сидит прямой, руки на столе, глаза спокойные. Будто не было ни смерти, ни воскрешения, ни того, что он только что выбирал оружие для вылазки в радиоактивный мир.

Дядя Саша зевнул, прикрыл рот ладонью.

— Спать охота, — сказал он. — Сил нет.

Я кивнул, показал на диван напротив — старый, пружинный, накрытый пледом.

— Ложись.

— Одеяло дать? — спросил я.

Он отмахнулся.

— И так жарко. Внутри печёт, будто печку протопили.

Я поднялся из-за стола, сунул в карман оставшийся табак, кисет, зажигалку.

— Схожу кое-куда, — сказал я. — Ненадолго.

Дядя Саша посмотрел на меня, но спрашивать не стал. Только кивнул.

Я подошёл к двери, обернулся.

— Из дома не выходи. И никому не открывай. Закройся на крючок.

Он поднял бровь, но смолчал.

— Я постучу три раза, — сказал я. — Вот так.

Я трижды стукнул костяшками по столу. Дядя Саша кивнул.

— Понял.

Я вышел в сени, притворил за собой дверь. Подождал, пока лязгнет крючок. Шагнул на крыльцо.

Пикап завёлся с пол-оборота. Я вырулил на дорогу, поехал к госпиталю.

Там творилось что-то неладное. Двери распахнуты, люди бегают, кричат.

Двое мужиков, которых я не знал, навалились на пацана. Лет четырнадцати, не больше. Худой, светловолосый, в простой рубахе. Он вырывался, рычал — по-звериному, низко, с хрипом. Губы в пене, глаза бешеные, красные. Один мужик держал его за руки, второй — за ноги. Пацан извивался, щёлкал зубами, пытался укусить. Один раз достал — парень отдёрнул руку, зашипел, на пальцах кровь.

Аня стояла в дверях, прижав ладони к лицу. Я подошёл, схватил за плечо.

— Что случилось?

Она опустила руки. Лицо белое, губы трясутся.

— Осколок в голове, — сказала Аня. — Никаких шансов. Я думала, если кровь, пока он ещё дышит… чтобы воскрес…

Она замолчала. Пацан зарычал громче, дёрнулся, вырвал одну руку, царапнул мужика по лицу. Тот охнул, но не отпустил.

— Кто он? — спросил я.

— Не знаю фамилии, — Аня смотрела на мальчишку. — Вовка. С третьей улицы. У него вся семья погибла при обстреле. Один остался. Один…

Она не договорила.

Пацан рванул с новой силой — дико, по-звериному. Мужик, что держал за ноги, пошатнулся, выпустил. Второй не удержал, мальчишка выскользнул, вскочил, метнулся прочь.

Люди шарахнулись, кто-то вскрикнул. Пацан пробежал несколько шагов, споткнулся о камень, и рухнул лицом вниз. Ударился головой о землю, дёрнулся раз, другой — и замер.

Тишина.

Я подошёл первым. Осторожно, медленно. Присел на корточки, перевернул его на спину. Глаза открыты, смотрят в небо. Зрачки расширены, но не двигаются. Пены больше нет, губы побелели.

Приложил пальцы к шее. Ничего. Кожа ещё тёплая, но пульса нет.

— Он мёртв, — сказал я.

Аня подошла, присела рядом. Проверила пульс, послушала дыхание. Потом закрыла мальчишке глаза.

— Мёртв, — повторила она.

Я поднялся. Люди стояли вокруг, смотрели. Кто-то крестился, кто-то просто молчал. Я знал, что будет дальше. Если всё пойдёт так же, как с тем немцем, парень очнётся, и всё повторится сначала. Бешеный, рычащий, с пеной у рта. И его снова придётся ловить, держать, убивать.

Подошли мужики. Те, что держали пацана. Один вытирал кровь с лица, второй зажимал след от укуса.

— Куда его? — спросил тот, что был постарше.

Аня посмотрела на меня.

— Везите на кладбище, — сказала она.

Мужики переглянулись. Один шагнул к телу, нагнулся.

— Сам отвезу. — сказал я.

Он выпрямился, посмотрел на меня. Хотел что-то сказать, но не стал. Только кивнул.

Подхватив пацана под мышки, я отнёс к пикапу, уложил в кузов. Аня стояла в дверях, смотрела.

Я сел за руль, завёл мотор. Дорога до коровника знакомая, ехал на автомате. В голове пусто.

Затормозил у ворот, заглушил мотор. Вылез, открыл борт, перекинул тело через плечо. Пошёл к двери, проволоку раскрутил с третьей попытки — пальцы не слушались.

Внутри так же темно и сыро. Я затащил тело в угол, бросил на пол. Пошёл к стене, где стоял топор. Нашарил в темноте, сжал в ладони.

Вернулся. Пацан лежал лицом вверх, глаза открыты, смотрят в потолок. Я занёс топор. Руки не дрожат. Вообще ничего не дрожит. В голове тишина.

И тут он открыл рот. Вдохнул — хрипло, глубоко, будто воздух пробивался сквозь завал. Глаза дёрнулись, зрачки сузились, нашли меня, из-за рта вырвался рык.

Я ударил ногой в грудь, повалил обратно. Он забился, зарычал, вцепился мне в голенище. Я рванулся, выдернул ногу, перехватил топор двумя руками.

Ударил. Раз. Два.

Потом положил топор, сел на пол. Руки в крови. Лицо мокрое от пота. Пацан лежит рядом, голова отдельно. Глаза закрыты.

Надо закопать.

Ноги не слушались, но я заставил себя выйти наружу. Подошёл к пикапу, вытащил из кузова лопату. Вернулся в коровник.

Выбрал место у стены, где земля помягче. Вонзил лопату, надавил ногой. Земля поддалась — сырая, тяжёлая. Копал быстро, не останавливаясь. Лопата ходила ходко, комья летели в сторону. Яма вышла неглубокая — метр, может, чуть больше. Хватит.

Вернулся к телу. Пацан лежал на спине, руки раскинуты. Я взял его за плечи, перетащил к яме, столкнул внутрь. Тело упало с глухим стуком. Поправил, чтобы лежало ровно. Потом подобрал голову, отнёс в угол, к другой стене. Выкопал там ещё яму, поменьше. Опустил, засыпал.

Вернулся к первой яме. Начал закапывать. Земля шуршала, падала на тело. Я работал молча, ровно. Когда яма сравнялась с полом, прихлопал лопатой, бросил сверху несколько досок, которые валялись у стены.

Лопату прислонил к косяку. Вытер руки о штаны. Вышел на воздух.

Да, можно говорить что угодно. Что это был уже не ребёнок. Что зверь, бешеный, опасный. Что он рычал, кусался, кидался на людей. Всё это правда. Но он был мальчишкой. Худой, светловолосый. В драной рубахе не по размеру.

Перед глазами вставало его лицо. То, каким оно было, когда он лежал на земле. Спокойное, бледное. Глаза закрыты, губы сомкнуты. Обычный пацан, каких много. А потом он открыл рот, вдохнул, и в глазах зажглась бешеная, красная муть.

Я ударил. Не думал. Просто сделал. Потому что знал: если не убью сейчас, он вскочит, и всё повторится. Его снова будут ловить, держать. Кто-то пострадает. Может, серьёзно.

Но сомнение уже сидело внутри. Грызло, не отпускало.

А вдруг он бы потом стал нормальным? Вдруг это временно? Вдруг бешенство проходит, если подождать? Мы не ждали. Я не ждал. Я убил его, как только он открыл глаза. Не дал шанса.

Может, надо было связать? Приковать, как тех. Посмотреть, что будет. Может, через день, через два бешенство прошло бы. Может, он очнулся бы человеком. Спросил бы: «Где я? Что случилось?». Как дядя Саша. Как Димка.

Тот немец — он был ранен в голову. И мальчишка тоже. Осколок в голове. Может, дело в этом? Может, травма головы не даёт воскреснуть правильно? Дядя Саша — у него было истощение, обезвоживание, но голова цела. Димка — умер от ран в грудь, голова тоже не задета. Они встали людьми.

А те, у кого повреждён мозг — становятся зверями. Или овощами. Может, так?

Я еще раз вытер руки, теперь о траву. Кровь уже почти не липла. Пошёл к пикапу, сел за руль. Посмотрел на коровник в зеркало. Тёмный, серый, с пробитой крышей. Внутри — могильник. И вопрос, на который у меня нет ответа.

Собираться мы начали за час до рассвета. Леонид приехал затемно, привез пайки — сухари, тушёнку, несколько банок с кашей. Сложил на стол.

— Это всё? — спросил я.

— Всё, что нашёл, — ответил он. — В госпитале сказали, самим не хватает.

Я кивнул. Разделил на две равные части, сунул в вещмешки.

Дядя Саша вышел из сеней, одетый уже по-зимнему. Короткий тулуп, шапка-ушанка, рукавицы за поясом. Широкий, крепкий — не узнать.

— А ты чего в лёгкой куртке? Замёрзнешь. — Глядя на меня, посетовал он.

— Не замерзну, не переживай. Ты сам-то не рано вырядился? Не сваришься? — усмехнулся я.

Он махнул рукой, вытирая пот со лба. В доме душно, и в этой летней жаре его тулуп выглядел максимально чужеродно.

— На той стороне зима, — сказал он. — Там не сварюсь.

Я проверил автомат, пистолет, нож.

Леонид сидел на лавке, смотрел на часы — старые, позолоченные, «Ракета».

— У тебя сколько? — спросил я.

— Без двадцати четыре, — ответил он.

Я поднял руку, посмотрел на свой «Восток». Стекло царапанное, циферблат пожелтел, но идут точно.

— То же самое.

Дядя Саша достал из кармана хронометр — японский, с большим циферблатом, на потёртом кожаном ремешке. Поднёс к уху, послушал, подкрутил головку, потом снова поднёс.

— Синхронно.

Мы замолчали. Леонид поднялся.

— Значит, каждые восемь часов открываю, — сказал он. — Держу десять минут. Если вас нет — до следующего раза.

— Точно, — сказал я.

Он кивнул. Подошёл к окну, посмотрел на улицу.

За окном послышался гул мотора. Фары скользнули по стене, по ковру, погасли. Дверь открылась, в сенях затопали, и на пороге появился Твердохлебов.

Он вошёл, и в комнате сразу стало тесно. Широкий, грузный, в простой рубахе с закатанными рукавами.

Огляделся.

— Собираетесь? — спросил он.

— Вроде того, — ответил я.

Он прошёл к столу, сел. Молчал. Потом сказал:

— С воздуха заметили группу немцев. Бегут по направлению к городу.

— Много? — спросил дядя Саша.

— Мотоциклы, пара грузовиков. Пехоты человек триста.

Леонид усмехнулся. Усмешка вышла кривая, но довольная.

— Городским теперь не позавидуешь, — сказал он. — Устроят им фрицы «ордунг».

Твердохлебов посмотрел на него, полез за пазуху, вытащил две пачки. Немецкие, трофейные. Положил на стол.

— Возьмите.

Я взял, протянул одну дяде Саше. Он сунул пачку в карман, кивнул.

— Спасибо, Юрий Михайлович.

Твердохлебов махнул рукой.

— Не за что. — Сдвинув брови в кучу, оглядел нас. — Присядем на дорожку.

Мы сели. Помолчали. Потом я встал, за мной — дядя Саша. Леонид поднялся, поправил костыль.

— Всё, — сказал я. — Пора.

Мы вышли во двор. Пикап стоял у крыльца, в кузове — генератор, прибор, канистра с бензином. Леонид сел за руль, я — рядом, дядя Саша забрался на заднее сиденье, придерживая автомат.

Поехали.

Дорога шла через станицу. Рассвет уже разлился по небу, и в этом сером свете руины выглядели особенно мрачно. Дома стояли с провалившимися крышами, с чёрными провалами окон. Кое-где ещё дымились головешки — вчера разбирали завалы, жгли мусор. Запах гари висел в воздухе, смешиваясь с запахом нагретой за день пыли.

— Дождика бы… — ни к кому не обращаясь, посетовал Леонид.

— Грязи нам еще только не хватало. — буркнул дядя Саша, напомнив в этот момент себя того, прошлого.

Леонид не ответил, сосредоточившись на дороге. Сворачивал, объезжал ямы, воронки от снарядов. У обочины валялся остов сгоревшего немецкого бронетранспортера, на котором кто-то намалевал белой краской нецензурное слово.

Свернули к башне. Она стояла там же, огромная, кирпичная. Место сейчас глухое, от посторонних глаз далеко. Я проверил днём — сигнал здесь был, слабый, но устойчивый. И в сером мире портал должен открыться подальше от больницы, чтобы наверняка.

Леонид заглушил мотор. Мы вылезли. Вытащили генератор, прибор, поставили у подножия башни. Дядя Саша вылез, осмотрелся. Вынул рукавицы из-за пояса, надел.

— Здесь? — спросил он.

— Здесь, — ответил я.

Подключил прибор, завёл генератор. Тот затарахтел, прибор загудел, экран засветился.

Чувствуя на себе взгляд Леонида, я покосился на него. Он стоял в двух шагах, опирался на костыль, смотрел не на портал — на мои руки. Следил за каждым движением.

Я выбрал координаты, нажал «Set».

— Запомнил? — спросил я, не оборачиваясь.

— А то, — ответил он.

Я сомневался. Достаточно ли объяснил? Показал, как включать, как крутить, какую кнопку жать. Всё ли запомнил? А если перепутает? Если забудет?

Потом отмахнулся. Три действия — включить, выбрать, нажать. Леонид мужик смышлёный, не вчера родился. Справится.

Портал открылся не сразу. Сначала лёгкая рябь, потом дрожащий воздух, будто над раскалённым асфальтом. За ним — серый свет, снег, холод.

— Удачи, — сказал Леонид.

Я кивнул.

Переход привычный — холод обжигает лёгкие, снег скрипит под ногами. Рассвет здесь ещё не наступил, но небо уже светлеет, и в этом болезненно-сером свете руины выглядят как кладбище с домами-склепами.

Выйдя из портала первым, я присел, осматриваясь. Дядя Саша вывалился следом, уверенно держа автомат на груди.

Вообще, от него просто несёт энергией. Выправка, плечи расправлены, глаза горят. Не старик — кремень. Я смотрю на него и не узнаю.

Он огляделся, дышал глубоко, с наслаждением.

— Холодно, — сказал он. — Хорошо.

Я молчал. Остановился, достал дозиметр. Стрелка прыгнула, замерла на отметке около двух. Меньше, чем я ожидал. Гораздо меньше. В прошлый раз здесь было под четыре, сейчас едва два. Другой район, другие показания.

— Чисто? — спросил дядя Саша.

— Относительно, — ответил я. — Жить можно.

Вокруг — руины, снег, пустота. Ничего знакомого. Ни больницы, ни высотки. Как и планировали, вышли мы совсем в другом месте.

— Надо повыше подняться, — сказал я. — Осмотреться.

Дядя Саша кивнул. Я выбрал самую высокую многоэтажку — панельную, шестнадцать этажей, с антеннами на крыше. Пошли к ней, проваливаясь в сугробы.

Подъезд завален. Обогнули, полезли через пролом в стене. Внутри темно, толком не видно, но лестница цела, хоть ступени кое-где и проломлены. Я пошёл первым, дядя Саша за мной, держась за перила.

На десятом этаже я остановился, прислушался. Тишина. Поднялись выше. Лестница кончилась, последний пролёт упирался в железную дверь. Я толкнул — она поддалась в натяжку, и мы вышли на крышу.

Ветер ударил в лицо, рванул полы куртки. Здесь было пусто и холодно. Вокруг — обломки антенн, погнутые, без тросов. В углу валялась ржавая бочка, на боку, занесённая снегом. У парапета — горка консервных банок, почерневших от времени.

Я достал бинокль, прильнул к окулярам.

Вокруг, сколько хватало глаз, расстилался город. Дома, улицы, заводские трубы, пустыри. Везде снег, везде тишина. Ни огонька, ни дыма, ни движения.

Слева, у горизонта, торчал строительный кран — стрела обломана, кабина съехала набок, висит на тросах. Дальше, за ним, наполовину обломанная телебашня: верхняя секция согнулась и повисла. Вдали, за домами, угадывалась река — широкая, серая, замёрзшая. На правом берегу, на удивление, уцелело «чертово» колесо. Колесо стояло криво, кабинки повываливались, но ржавая ферма ещё держалась. Рядом с ним — обгоревший остов автодрома, пустой, засыпанный сугробами.

Я медленно вёл биноклем, ища знакомые очертания. Ничего. Район чужой, незнакомый.

— Видишь что? — спросил дядя Саша.

— Пока нет.

Он молчал, не торопил. Я обвёл горизонт, задержался на каждой высотке, на каждой трубе. И наконец заметил. Далеко, на краю города, торчала знакомая двадцатиэтажка, та, с которой я осматривался первый раз. Я узнал её по излому крыши — плита там повисла, как сломанное крыло.

— Вижу, — сказал я. — Туда.

Дядя Саша взял бинокль, посмотрел, кивнул.

— Далековато.

— Километров десять, не меньше.

Он опустил бинокль, спрятал за пазуху.

— Тогда пошли, чего время терять…

Спустились быстрее чем шли наверх, успев прочувствовать разницу температур. Внизу было не так холодно, или, скорее, не так ветрено. Мы шли медленно, держась теней, обходя открытые пространства. Я впереди, дядя Саша за мной. Он шёл уверенно, легко — не старик, а охотник. Останавливался, прислушивался, снова шёл.

Руины тянулись бесконечно. Дома с пустыми окнами, обгоревшие остовы машин, покосившиеся столбы. В одном месте дорогу перегородил еще один кран, на этот раз упавший — стрела воткнулась в землю, кабина оторвалась и лежала рядом. Обогнули, держась подальше.

В одном месте я остановился, поднял руку, замер. Дядя Саша шепнул:

— Что?

Краем глаза я уловил движение — тень мелькнула за разбитым окном соседнего дома. Вроде как чья-то фигура, пригнувшись, скользнула в глубину комнаты. Я вгляделся, прищурился. Ничего. Только ветер колыхал обрывок занавески.

— Показалось.

Пошли дальше. В одном месте дорога была почти полностью разворочена — воронка от какой-то огромной бомбы. Кое-как обогнули по краю, держась за обломки стены.

Через час остановились. Дядя Саша достал термос, сделал глоток, передал мне. Горячий кофе заставил вспомнить о доме.

— Сколько прошли? — спросил он.

— Пятая часть, может.

Он кивнул, спрятал термос.

— Идём.

Дальше пошли быстрее. Я так же вёл, он прикрывал. Миновали пустырь, за ним — квартал частных домов. Заборы повалены, крыши провалились, местами из сугробов торчали только печные трубы. В одном дворе — детская площадка, качели перекручены, карусель занесена снегом.

За следующим поворотом — школа. Трёхэтажная, с выбитыми окнами, на фасаде ещё висел лозунг, буквы облупились, не разобрать. На крыше — пустой флагшток.

Еще через два часа вышли к промзоне. Ржавые трубы, разбитые цеха, груды металлолома. Снег здесь был серый, местами в масляных пятнах. Дядя Саша остановился, понюхал воздух.

— Чем-то пахнет, — сказал он.

Я тоже почуял. Горелым, химией, чем-то вроде газа. Постояли, прислушались. Тишина.

— Идём, — сказал дядя Саша. — Осторожно.

Двинулись вдоль забора, держась теней. За одним из цехов — следы. Шины, грузовик недавно проезжал. Дядя Саша присел, потрогал колею.

— Не сегодня, — сказал он. — Вчера, может.

Промзона тянулась долго. Мы обходили разбитые корпуса, перелезали через груды шлака, проваливались в ямы, присыпанные снегом. Солнце садилось, воздух становился холоднее. Конец промзоны обозначился ржавым забором с дырами.

Мы вышли к спальному району. Я узнал улицу, двор, ту высотку, где мы были в прошлый раз. Но идти напрямик нельзя — слишком открыто.

Дядя Саша молчал, только иногда останавливался, прислушивался.

Через два квартала я замер. Впереди, за полуразрушенной школой, виднелся пустырь. Тот, откуда в прошлый раз вышли танки. Я узнал его по ржавым цистернам, торчащим из снега, по бетонным блокам, сложенным в штабеля.

Интуиция кричала об опасности.

Я присел за обломком стены, достал бинокль. Дядя Саша замер рядом, не дышал.

В бинокль я разглядел фигуры. Пятеро, нет — семеро. В камуфляже, с автоматами. Они стояли у цистерн, курили, переговаривались. Рядом — два бронетранспортёра с заглушенными моторами. Особо не прятались, да и от кого?

— Засада, — шепнул я.

Дядя Саша взял бинокль, посмотрел.

— Нас ждут? — спросил он.

— Наверняка.

Идти напрямую нельзя, ежу понятно. Оставалось одно — в обход. Да и это не гарантирует что не напоремся на такой же пост или просто наблюдателя в окне. Дроны тоже нельзя исключать, противник технологично подкован, это факт.

Он вернул бинокль, потёр глаза.

— Обходим?

— Ну а что ещё остается?

Мы отползли назад, углубились во дворы, стараясь на открытых местах не светиться. Прошли, встали под козырьком. Осмотрелись — и дальше, до следующего укрытия. В одном месте пришлось лезть через пролом в заборе. Дядя Саша зацепился тулупом за арматуру, порвал и долго матерился по этому поводу.

Солнце уже почти село, и сильно похолодало, когда мы подобрались почти к цели. Идти оставалось совсем недолго, но искать Олега впотьмах не было никакого желания.

— Не успеваем, — сказал дядя Саша. — Надо искать ночлег.

Мы свернули в ближайший двор, решив поискать место в панельной пятиэтажке. В подъезде было темновато, поэтому я включил фонарь, повёл лучом. Стены в трещинах, ступени выщерблены, перила сломаны. На первом этаже — несколько дверей, все сорваны с петель.

— Может, в подвал? — предложил дядя Саша и, не дожидаясь ответа, шагнул на ведущую вниз лестницу.

Я подошёл следом. Спустились. Внизу — длинный коридор, по бокам какие-то кладовки. Дядя Саша толкнул одну дверь — заперто. Вторую — открылась.

Комнатка оказалась небольшой, метра два на три. Бетонные стены, такой же потолок. В углу — старая кушетка, набитая ватой, которая вылезала наружу. На стене — железная труба канализации.

— Подойдёт, — сказал я.

От желания разжечь костёр пришлось отказаться — мы сейчас находились под самым носом у противника, и дым мог легко выдать. Но просто подогреть еду не возбранялось.

Я достал из вещмешка две таблетки сухого спирта, положил их на бетонный пол, чиркнул зажигалкой. Из того же комплекта вытащил подставочки, установил над таблетками. Достал банку с кашей, вскрыл ножом, поставил подогреваться. Дядя Саша молча протянул свою банку с тушёнкой — я поставил на вторую подставку.

Прежде чем банки зашипели, нагреваясь, ждали довольно долго — минут десять, может, больше. Показалось, что даже в комнате стало чуть теплее.

Когда ужин основательно разогрелся, я сдвинул обе таблетки вместе, добавил третью. Достал алюминиевую кружку. Кофе в термосах кончился ещё по дороге — последние глотки мы выпили часа три назад. Оставалась только вода.

Налил из фляги, поставил кружку на огонь.

Закипело быстро. Пузыри побежали со дна, кружка задымилась. Я снял кружку с огня, сыпанул туда растворимого кофе — щедро, не жалея, — и кусочек сахара. Размешал ножом, отдал дяде Саше.

Он взял, отхлебнул осторожно, обжигаясь, прикрыл глаза. Потом вернул.

— Хорош, — сказал он. — Горячий.

Я пил, грея руки об алюминий. Кофе горчил, сахар почти не чувствовался, но на холоде и такой напиток заходил на «ура».

Дядя Саша достал сигареты — те, что дал Твердохлебов. Вытащил одну, прикурил от зажигалки, выпустил дым в потолок. Сидел, смотрел на красный огонёк.

— Как думаешь искать наших? — спросил он.

Я отставил кружку, облизал пересохшие губы.

Стоило рассказать про сон? Сны мне снились вещие — факт. Но этот — странный. Мало того что в нём я убил кучу подготовленного народа голыми руками, так ещё и в виде призрака. Или как назвать того, кто делает что-то реальное во сне? И проснувшись, я был уверен — это было наяву. Чувствовал хруст позвонков, тяжесть тел, которые падают на бетон.

А теперь сомневался. Чем больше проходило времени, тем сильнее сомневался. Может, действительно просто приснилось? Может, мозг сыграл шутку и мы сейчас топаем не пойми куда?

— Не знаю, — сказал я. — Могу только предполагать.

— И?

— Если Олег жив, он будет уходить к центру, там, где домов погуще. Выберет что-то с обзором, отдельно стоящее.

Дядя Саша кивнул, ничего больше не спрашивая. Я передал ему кружку, достал свою пачку сигарет, прикурил, затянулся, задумался о том, что ничего в последнее время не понимаю, ибо мозг мой не рассчитан на такие нагрузки. Я обычный, самый простой человек. В школе математику не с первого раза писал. Русский вообще не давался — эти разборы предложений, падежи, спряжения. Да и сейчас, оно понятно, своих выручать идём, но ведь не только?

Действуя на грани здравого смысла и интуиции, я знал одно: здесь, в этом «походе», должно решиться что-то большее. Что-то, чего я пока не знаю. Но без чего нельзя обойтись. Что это? Где это? — Я не знал. Не было даже предположений.

Забрать Олега и тех, кто выжил? Да, это важно. Ради этого мы пришли. Но ведь не только. Я чувствовал — есть ещё что-то. Какая-то нить, которую нужно ухватить. Какой-то узел, который нужно развязать.

Я никогда не верил в судьбу. Не верил в предначертанное, в то, что кто-то наверху решает за нас.

Но сейчас я верил в одно: надо идти. Надо делать. Не думая, не просчитывая. Просто делать. Потому что если я остановлюсь, если начну сомневаться — всё рухнет.

Как в той притче, где мудреца спросили: «Как ты узнаёшь, куда идти?» Он ответил: «Я делаю шаг и смотрю, куда он меня приведёт».

Вот и я делал шаг. А куда он приведёт — увидим.

Дядя Саша докурил, затушил окурок о стену.

— Спать давай, — сказал он. — Завтра рано вставать.

Я кивнул, с завистью глядя, как он устроился на своей половине, закутавшись поплотнее в тулуп.

Надо было тоже что-то посерьёзнее надеть. Куртка так-то тёплая, но спать комфортней было бы в чём-то посерьёзнее. Жалея о своей непредусмотрительности, я положил под голову вещмешок, поставил автомат у стены, так, чтобы можно быстро взять, выключил фонарь и едва закрыв глаза, уснул.

Проснулся от холода. О том, что наступило утро, я узнал от дяди Саши — он уже копошился с таблетками сухого спирта и негромко матерился.

— Вставай, — сказал он. — Пора.

Я поднялся, пошевелил плечами, присел пару раз. Убедившись, что за ночь ничего не отмерзло и не отвалилось, вышел в «уборную» — тёмный угол коридора.

Вернулся, помог дяде Саше с подогревом завтрака. Достал сухари, банку с тушёнкой, кашу. Воды хватало — я проверил флягу, полная. На крайний случай можно натопить снега.

Дождались, когда консервы зашкварчат, сняли с огня. Добавили ещё одну таблетку, поставили кружку с водой, и принялись за еду. Пока ели, дважды вскипятили воду — чтобы не только хлебнуть кофе сейчас, но и залить немного кипятка в термос. На улице холодно, горячее питьё очень помогает.

Позавтракав и собравшись, вышли из подвала.

Солнце уже поднялось, но по сравнению со вчерашним днём заметно посвежело. Точнее — похолодало. Мороз щипал щёки, дыхание вылетало густым паром, снег под ногами скрипел громче, чем вчера. Воздух казался плотным, колючим.

Осмотревшись и не заметив ничего подозрительного, двинулись дальше. Так же держались стен, обходили открытые места. Шли долго — больше часа, наверное. Двигались на северо-запад, туда, где за домами угадывалась знакомая высотка. По пути миновали несколько кварталов: разбитые девятиэтажки, сгоревший универсам с обрушенной вывеской, длинную стену цеха с выбитыми окнами. В одном дворе нашли остов грузовика со сплющенной кабиной, на снегу валялись деревянные ящики, в основном разбитые.

Первый патруль заметили у перекрёстка. Трое в камуфляже, с автоматами. Я замер за углом, поднял руку. Дядя Саша прижался к стене. Ждали. Патруль ушёл в другую сторону, скрылся за домами.

— Давай, — шепнул я.

Перебежали через дорогу, нырнули в арку.

Второй патруль, даже скорее пост, увидели издалека — два бронетранспортёра на перекрёстке, солдаты вокруг. Обогнули кварталом, через дворы. В одном месте пришлось лежать в сугробе, пока мимо не прошёл МРАП с пулемётом на крыше.

К девятиэтажке вышли примерно через час. Я узнал её сразу — панельная, серая, с изломанной крышей. Двор пуст, окна черны, тишина.

Подошли к подъезду. Следов не было — ночью нападал снег, и даже если они когда-то и были, теперь всё замело.

Пошли наверх. Лестница знакомая — ступени, пролёты, площадки. На пятом этаже — тёмное пятно на стене. Всё как во сне.

На девятом дверь сорвана с петель. Я вошёл первым. В квартире пусто. Ни Олега, ни трупов, ни хоть чего-то, что указывало бы на реальность моего сна. Только на полу тёмные разводы — если пофантазировать, их можно принять за следы волочения. И всё.

— Пусто, — сказал дядя Саша. Он стоял в дверях, осматривался.

Я подошёл к окну, но выглядывать не стал. Заглянул сбоку — видимость была так себе. Никого.

Закончив с квартирой, поднялись выше. Лестница кончилась, последний пролёт упирался в железную дверь. Её явно не так давно открывали — петли смазаны, засов не заржавел.

Сначала вышел я, потом дядя Саша. Мы дружно присели, чтобы не маячить.

Вокруг — дома, улицы, заводские трубы, пустыри. Я достал бинокль.

Слева, за кварталом, виднелась разрушенная больница. Дальше, за ней, угадывалась вторая база. Я насчитал не меньше десятка единиц техники: бронетранспортёры, грузовики, несколько легковых машин. А у самого края — два танка. Необычные, с низкими силуэтами, с башнями, сдвинутыми назад. Таких я раньше не видел.

Дядя Саша протянул руку.

— Дай сюда.

Я передал ему бинокль. Он прильнул к окулярам, долго смотрел. Потом опустил, потер глаза.

— Серьезно… — пробормотал он.

Я кивнул и забрал у дяди Саши бинокль, спрятал за пазуху.

— Что думаешь? — спросил он.

Я посмотрел на базу. На танки, на бронетранспортеры, на солдат, которые копошились между машинами. Потом перевел взгляд на окрестные дома.

— Олег не ушёл далеко, — сказал я. — Он знает, что портал откроется где-то рядом, и будет ждать.

— А как мы дадим знать, что пришли?

Я покачал головой.

— Никак. Остаётся искать.

Я прикинул. Если бы я был на месте Олега, выбрал бы место с хорошим обзором. Низкие здания отпадают — с них ничего не видно. Нужно видеть базу врага, видеть подходы. И иметь пространство для отступления.

— Как минимум двухподъездный, высотный дом, — сказал я вслух. — Чтобы в случае опасности выйти через другой подъезд. Квартира с окнами на две стороны, а лучше на три.

Дядя Саша кивнул.

— И много таких домов вокруг?

Я огляделся. Прикинул расстояние до базы, до соседних улиц.

— Не больше десятка.

Определившись с критериями, мы спустились с крыши обратно в квартиру. Дядя Саша отхлебнул из термоса — кофе еще не остыл. Я сделал глоток, заткнул пробку.

— Пошли.

Двинулись вдоль домов, прекрасно понимая что любая встреча с противником в такой близости от их базы закончится плачевно. Благо идти недалеко, ближайшая высотка стояла напротив — три подъезда, десять этажей. Дорогу перебежали быстро, замерли. Прислушались. Тишина.

Зашли в подъезд. Я придержал дверь, чтобы не хлопнула.

Первый этаж. Четыре двери. Все открыты — петли ржавые, косяки расщеплены. Я заглянул в первую. Пусто. Сорванные обои, разбитое окно, на полу — битое стекло, старые газеты, обрывки тряпья. Всё серое, в пыли.

Вторая — то же самое. Третья — ещё хуже, дверь валяется на полу, внутри обгорелые стены, копоть. Четвёртая — пустая комната, только старая железная кровать без матраса.

Пошли на второй этаж. Те же четыре двери, все открыты. В квартирах — следы давнего разграбления. Выбитые рамы, ободранные стены, сломанные батареи. Кто-то выдирал трубы, выносил всё, что можно. И судя по толстенному слою пыли, было это очень давно.

Третий этаж. Четвёртый. Пятый.

На пятом я задержался у окна. Окна выходят на базу — отсюда видно технику, движение. Хорошая позиция для наблюдения, но квартира пуста. Никто здесь не сидел — пыль лежит ровным слоем, нет ни следов, ни вещей.

Шестой. Седьмой. Восьмой. Везде одно и то же. Запустение, разруха, ни признака жизни.

Девятый — пусто.

Десятый, последний этаж. Четыре квартиры — всё те же выбитые двери, пустые комнаты, пыль на полу. Я выглянул в окно на лестничной клетке. Внизу — двор, гаражи, пустырь. Никого.

Посмотрел на часы. Прошёл почти час.

— Час на один подъезд, — сказал я. — Если так дальше пойдёт, проверим все дома через неделю.

Дядя Саша прислонился к стене, достал сигарету. Прикурил, выпустил дым в потолок. Я достал термос, отхлебнул кофе. Он уже поостыл, но пить можно. Передал дяде Саше, достал дозиметр. Стрелка прыгнула, замерла. Я присмотрелся — доза выше, чем вчера. Значительно. Вчера было два с небольшим, сейчас — почти три с половиной.

— Фонит, — сказал я. — Как себя чувствуешь?

Дядя Саша затянулся, посмотрел на меня.

— Лучше всех, — сказал он. — Никогда так хорошо не было.

Я убрал дозиметр. Докурили, допили кофе. Дядя Саша затушил окурок о стену, сунул в карман.

— Что дальше? — спросил он.

— Дальше — следующий подъезд.

— А если не найдём?

— Найдём, — сказал я. — Должны.

Мы вышли из первого подъезда, перевели дух. Двор пуст, тишина. Я посмотрел на часы. Через сорок минут Леонид откроет портал в очередной раз.

Зашли в следующий подъезд. Та же планировка, те же выбитые двери, пыль, запустение. Четыре квартиры на этаже. Поднимались молча, быстро. На пятом я задержался у окна, выглянул — база на месте, техника не двигалась.

Этот подъезд прошли быстрее, за сорок минут. Никого.

— Пусто, — сказал я.

Дядя Саша глянул на потолок.

— Через крышу может?

— Пошли.

Мы поднялись по лестнице, я толкнул дверь — не заперто.

Вышел, пригнулся, осмотрелся. Ветер сильный, позёмка метёт по бетону. Дядя Саша выбрался следом, тоже присел.

— Вон туда посмотри, — он показал рукой на девятиэтажку напротив. Расстояние приличное — метров четыреста, не меньше.

— Что там?

— Мелькнул кто-то.

Я пригляделся. Окна чёрные, стёкла выбиты, за ними — темнота.

— Где?

— Пятый этаж, третье окно от угла, рядом с забитым.

Я достал бинокль, навёл. Окно пустое, никакого движения. Подождал минуту — ничего.

— Может, показалось? — спросил я.

— Не показалось, — ответил он твёрдо.

Я убрал бинокль.

— Ладно. Сначала добьём третий подъезд. Потом идём туда.

Спустились. Третий подъезд оказался таким же пустым, как и первые два. Выбитые двери, разграбленные квартиры, пыль. Мы проверили все этажи, все квартиры. Никого.

Я посмотрел на часы — проверка всего дома заняла два с половиной часа.

Не задерживаясь, перебежали двор, обошли пятиэтажку, следом вторую. Нужный нам дом стоял через дорогу.

Подошли к подъезду. Зашли. Внутри темно, на площадках — те же выбитые двери, та же пыль.

Первый этаж. Четыре квартиры. Пусто. Второй — пусто. Третий — пусто.

На четвёртом я задержался. Прислушался. Тишина. Только ветер гудит в разбитых окнах.

— Чисто, — прошептал дядя Саша.

Пошли на пятый.

Я поднялся первым, держа автомат стволом вверх. Дядя Саша за мной. На площадке я остановился, осмотрелся.

Зашёл в первую квартиру. Пусто. Вторую — пусто. Третью — пусто.

Четвёртая дверь была прикрыта. Я толкнул её, шагнул внутрь. Сделал ещё шаг и замер.

В дверях одной из комнат стоял Олег. Грязный, заросший, в чужой форме. На лице — улыбка.

— Знал, что придёшь, — сказал он.

Я опустил автомат.

— Олег, твою ж мать…

Дядя Саша шагнул в квартиру, кашлянул.

— Живой, чёрт.

Олег замер, глядя на дядю Сашу. Я видел как расширяются его глаза, как меняется лицо. На нем удивление, неверие, будто призрака увидел.

— Карлыч? — хрипло выдавил он.

Дядя Саша усмехнулся, поправил автомат на плече.

— Он самый.

Олег замолчал. Смотрел долго, пристально. Заметил, наверное, что старик выглядит не так, как раньше. Крепче, моложе, свежее. В глазах — вопрос.

— Ты… — начал Олег и снова замолк.

— Потом расскажу, — сказал дядя Саша. — Времени мало.

Олег кивнул, всё ещё не отводя взгляда.

Я шагнул в комнату.

Внутри темно, окно забито фанерой, завешано тряпками, свет едва пробивается сквозь щели. На полу — три армейских спальника, в углу — куча снаряжения.

Штабс-капитан стоял у окна, чуть отодвинув край тряпки. Увидел меня, кивнул.

Второй сидел на спальнике, прислонившись к стене. Молодой, бледный, глаза запавшие.

Третий лежал на матрасе, укрытый шинелью. Лицо белое, восковое, глаза закрыты. Дышал тяжело, с хрипом. Рядом с ним — автомат, аптечка, пустые ампулы.

Все трое были одеты в чужую зимнюю форму. Утеплённые комбинезоны серого цвета, на ногах — высокие ботинки с толстой подошвой. У штабс-капитана на воротнике — нашивка с тремя полосками. Оружие тоже трофейное — короткие автоматы с коллиматорами, пистолеты на поясах.

Я повернулся к Олегу.

— Откуда форма? Оружие?

Тот усмехнулся, кивнул на кучу снаряжения в углу.

— Трофеи, — сказал он.

Я кивнул. Понятно.

Подошёл к раненому, присел на корточки, потрогал лоб — горячий.

— Что с ним? — спросил я, поднимаясь.

Олег подошёл, остановился рядом.

— Не жилец, — сказал он тихо.

Я посмотрел на часы. Половина четвертого. До заката — часа три, не больше.

— Надо уходить, — сказал я. — Но до темноты не успеем. Ночуем здесь, утром выдвигаемся. Согласен?

Олег посмотрел на меня, потом на своих.

— А разве есть варианты? — спросил он.

Я покачал головой.

— Тогда располагайтесь, — сказал Олег, скинул автомат, сел на спальник.

Я кивнул. Достал из вещмешка остатки провианта — сухари, консервы. Дядя Саша разложил таблетки сухого спирта, чиркнул зажигалкой.

Пока тушенка грелась, мужики шумно тянули носами, словно пытаясь наестся запахом.

— Налетай! — объявил дядя Саша.

Отказаться не пытались. Штабс-капитан подвинулся ближе, молодой солдат подполз на спальнике. Даже раненый открыл глаза, когда запах особенно сильно пошёл по комнате.

Ели молча, быстро. Тушёнка жирная, каша гречневая, сухари. Я смотрел на Олега. Он сидел, поджав колени к груди, ел жадно, торопливо. Но руки дрожали. Мелкой, постоянной дрожью. После перерождения она была у него всегда. Тело не держало тепло, внутренний огонь не зажигался.

Он доел свою порцию, вытер ложку о штанину. Я передал ему кружку с горячим кофе — только закипел. Он взял обеими руками, прижал к груди, отхлебнул.

— Знаешь, что сделаю, когда придём домой? — сказал он.

— Что? — спросил я.

— Баню затоплю. И на сутки засяду.

Я усмехнулся. Дядя Саша тоже.

— И угоришь, — сказал он.

— Не угорю, — ответил Олег. — Я осторожно.

Он допил кофе, поставил кружку на пол. Замолчал вдруг. Смотрел на свои руки, на трясущиеся пальцы.

— Как там Димка? — спросил он тихо. — Поправляется?

Я посмотрел на него. В глазах — страх. Боится услышать ответ.

— Да, — сказал я. — На поправку идёт.

Олег выдохнул. Кивнул. Больше не спрашивал.

Про то, что Димка умер и воскрес, я решил не говорить. Не сейчас. Не здесь.

Дядя Саша достал сигареты, вытащил две, одну протянул Олегу, одну мне. Прикурили от зажигалки. Дым поплыл к потолку, смешиваясь с паром от еды.

В комнате заметно потеплело. Не плюс, но около нуля уже точно было. Я расстегнул куртку, снял перчатки. Пальцы отходили.

Олег курил жадно, затягивался глубоко, выпускал дым носом.

— Кайф, — сказал он.

Дядя Саша кивнул.

— Михалыч дал перед выходом, немецкие.

Олег затянулся, выпустил дым в потолок. Помолчал.

— А с трофеями что? Лекарства удалось забрать? — спросил он.

Я кивнул, повернулся к штабс-капитану, потом перевёл взгляд на молодого солдата.

— Да. Почти всех ваших на ноги поставили. — Я помолчал. — Вы, я смотрю, тоже радиопротекторами воспользовались?

Олег усмехнулся, почесал щетину.

— Ага. По два блистера уже сожрали каждый. Хорошая штука, помогает. — Он зевнул, прикрыв рот ладонью. — Ненадолго, правда. Как появляется вкус такой противный во рту, так сразу жрём.

Я докурил, затушил окурок, привычно сунул в карман.

— Прежде чем здесь расположиться, вы в той девятиэтажке были? — спросил я, посмотрев на окно.

Олег поднял голову, проследил за моим взглядом. Удивился.

— А ты откуда знаешь?

Я не ответил. Задал другой вопрос:

— Трофеями там разжились?

Олег помолчал. Кивнул.

— С этим вообще мистика какая-то, — сказал он, понизив голос. — Мы уже помирать собрались. Попрощались даже. Думали всех положат.

Он замолчал, снова посмотрел на свои руки.

— А эти… — Олег неопределённо махнул рукой в сторону окна. — Сами по себе передохли. Как шли, так и легли дружненько… С шеями переломанными.

Сделав вид что удивляюсь, я сменил тему.

— Сам знаешь, каких только чудес не бывает. Мы с тобой тому живые примеры.

Олег помолчал. Кивнул.

— Это да, — сказал он.

Дядя Саша ухмыльнулся. Поправил автомат, прислонился к стене. Штабс-капитан смотрел на нас, переводил взгляд с одного на другого. Прислушивался, но в разговор не лез.

И тут снаружи донёсся звук. Низкий, тяжёлый, нарастающий.

Вертолёт.

Я поднял голову. Олег замер, не докурил. Дядя Саша пригнулся, схватил автомат.

Все подошли к окнам. Я прильнул к щели между фанерой и рамой.

Над базой зависли сразу несколько машин. Три грузовых — массивные, с толстыми боками и задранными хвостовыми балками. Два винта, верхний и хвостовой, вращались в разные стороны, поднимая снежную пыль.

И пара боевых. Узкие, вытянутые, с хищными носами, за которыми угадывались тандемные кабины. Пилот и стрелок сидели друг за другом, не рядом. Под носом торчала пушка, по бокам — пилоны с ракетами. «Апачи». Я слышал о них, но никогда не видел вживую. Они кружили над базой, заходили на посадку, опускались на площадку между ангарами. Лопасти рубили воздух, звук стоял такой, что дрожала фанера на окнах.

Я насчитал пять штук. Может, больше — за домами не видно.

— Твою ж мать, — выдохнул Олег. — Откуда столько?

Дядя Саша молчал. Смотрел в другую щель, цедил сквозь зубы:

— Чую по наши души подкрепление подогнали.

Я отодвинулся от окна, выпрямился.

— Может и по наши…

Олег кивнул, потушил сигарету.

— Уходить надо. Чем раньше, тем лучше.

— Уйдём, — сказал я. — С рассветом.

Штабс-капитан отошёл, сел на спальник.

— Раненого нести — проблема, — сказал он.

— Ничего, не надорвётся, — ответил дядя Саша. — Не бросать же.

Я посмотрел на часы. Половина седьмого, скоро стемнеет.

Я сидел у окна, вглядывался в щель между фанерой и рамой. Ночь не кончалась. Темнота давила, не хотела отпускать. Где-то далеко завывала собака, потом смолкла. Ветер стих, и в наступившей тишине слышалось только редкое потрескивание льда на стёклах.

Все спали. Олег посапывал на спальнике — ровно, с присвистом. Штабс-капитан Борисов иногда ворочался, натягивая шинель на уши. Раненый снайпер дышал тяжело, с хрипом, из горла рвался влажный звук. Дядя Саша дремал у стены, подложив под голову вещмешок.

Часы на моём запястье показывали половину шестого. Скоро рассвет.

Я подвинулся к окну, прижался лицом к щели. На базе горели редкие огни — жёлтые квадраты в окнах, тусклые лампы на столбах. Вертолёты чернели на земле, их силуэты казались застывшими чудовищами. Никакого движения.

Потом небо начало светлеть. Сначала едва заметно — серый налёт на черноте. Потом всё больше. Мутный, свинцовый свет разлился по домам, по пустырям, по снегу.

И тут, прямо на моих глазах, из-за угла пятиэтажки, метрах в трёхстах, вышли восемь человек. В той же форме — серая зимняя экипировка, короткие автоматы с коллиматорными прицелами. Шли цепью, спокойно, уверенно, переступая через сугробы. Направлялись прямо к нашей девятиэтажке.

— Подъём, мужики! — громко прошептал я.

Дядя Саша открыл глаза мгновенно. Схватил автомат, пальцы легли на цевьё. Олег сел, не спрашивая — рывком, сжимая нож. Борисов поднялся, выглянул в щель.

— Восемь человек, — сказал я. — Идут сюда.

— Заметили? — спросил Олег. Голос хриплый, невыспавшийся.

— Не знаю.

Дядя Саша уже стоял у окна, вглядывался в просвет. Лоб прижат к фанере, дыхание оставляет влажное пятно.

— Не похоже, что заметили, но ищут, — сказал он. — Знают, что мы где-то рядом.

Восемь фигур рассредоточились у подъездов. Двое зашли в первый, двое — во второй. Остальные остались снаружи, в наш пока не пошли.

— Что делать? — спросил штабс-капитан.

— Ждать, — ответил я.

Мы замерли. Я слышал своё дыхание, стук сердца.

И тут в небе загудело.

Сначала я подумал — вертолёты с базы поднялись. Но звук шёл с другой стороны, выше и однороднее, как вой турбин.

Я выглянул в щель. С востока, на бреющем, шла пара самолётов. Узкие, стреловидные, с треугольными крыльями и раздвоенными хвостами. Воздух вздрогнул от их грохота.

— Что это? — прошептал Олег.

— Воздушная разведка, — ответил дядя Саша. Не оборачиваясь.

Самолёты ушли за горизонт, гул стих, и снова навалилась тишина. Только ветер гнал позёмку по подоконнику.

Я снова посмотрел на группу у подъездов. Они замерли, ждали. Один из них держал в руке планшет, подсвеченный голубоватым экраном, водил пальцем по стеклу.

И тут я заметил дрон.

Маленький, чёрный, он поднимался вдоль стены соседнего подъезда. Медленно, рывками. Зависал у каждого окна, заглядывал внутрь, поблёскивая камерой на брюхе. Я слышал его жужжание — тонкое, назойливое.

— Твою мать, — выдохнул Олег.

Я смотрел на дрон, не отрываясь.

— Убираем следы. Быстро.

Мы похватали спальники, скидали в угол, накрыли рваным брезентом. Дядя Саша собрал пустые банки, окурки, унёс в дальнюю комнату.

Раненого снайпера вдвоём с дядей Сашей перетащили в крохотную ванную. Плечо упёрлось в дверной косяк, пришлось поворачиваться боком. Постелили спальник, уложили, накрыли шинелью.

— Лежи тихо, — прошептал я. — Мы вернёмся.

Раненый открыл глаза, кивнул. Губы шевельнулись, но звука не вышло.

Я оглядел квартиру. Вроде чисто. На всякий случай прикрыл дверь в ванную, кое-как воткнув её в проём.

Не задерживаясь более, мы выскользнули на лестничную клетку, бесшумно спустились на пятый этаж. Выбрали квартиру с окнами на две стороны.

Дядя Саша встал у окна, выглянул. Олег сел у стены, прижал автомат к груди.

— Дрон? — спросил он.

— Улетел, — ответил дядя Саша. — Но эти ещё внизу.

Я подошёл к окну, выглянул сбоку. Фигуры в серой форме стояли у нашего подъезда. Двое зашли внутрь.

Мы замерли. Я слышал шаги на лестнице. Медленные, осторожные. Остановились на втором этаже. Потом снова пошли.

Третий. Четвёртый.

На пятом шаги замерли. Скрипнула дверь в соседнюю квартиру.

Я выглянул в коридор. Пусто. Прижался к стене, поднял автомат стволом вверх. Олег замер у двери, сжимая нож. Дядя Саша присел у окна, следил за улицей.

Соседняя дверь скрипнула снова. Шаги приближались к нашей.

— Идут, — прошептал я.

Дверная ручка дёрнулась. Я кивнул Олегу. Он прижался к стене, замер, нож на уровне пояса.

Дверь открылась. Первый солдат шагнул внутрь, держа автомат на уровне груди.

Олег ударил сзади. Рукояткой ножа, в висок. Тяжело, глухо. Солдат обмяк, не вскрикнув. Олег подхватил его под мышки, оттащил в угол, положил на пол.

Я прильнул к щели в двери. Второй стоял в коридоре, смотрел в другую сторону. Бесшумно ступая, я вышел на лестничную клетку.

Он обернулся. Глаза расширились, рот открылся.

Я ударил. Руками, как во сне. Схватил за голову, рванул до хруста позвонков. Тело обмякло, упало на пол с глухим стуком.

Не откладывая, мы оттащили трупы в квартиру, прикрыли дверь.

К дому подъехал бронетранспортёр. Серый, с пулемётной турелью, такой же, как те, что были в «болотном» мире. Остановился у подъезда, двигатель работал на холостых, выхлопная труба дымила. Из люка высунулся солдат, огляделся.

— Твою мать, — выдохнул Олег.

Дядя Саша прильнул к другой щели.

— Слева ещё идут, — сказал он. — Четверо.

Олег присел, перебрался на другую сторону окна, заглянул сбоку.

— И справа четверо.

— Все подходы перекрыли, — сказал я. — Пешком нам не уйти.

Мы замолчали. Я смотрел на бронетранспортёр, на солдат, которые рассредоточивались по дворам.

Олег отошёл от окна, прислонился к стене. Провёл ладонью по лицу.

— Есть идея, — сказал он.

— Какая?

— На мне их форма. Я спущусь вниз. Попробую забрать бронетранспортёр.

— С ума сошёл? — прошептал дядя Саша.

— А есть другие варианты?

Вариантов не было. Я перевёл взгляд на часы.

— Сколько их внутри? — спросил я.

— Скорее всего, десант — это те типы, что шарят по дому. В БТРе — водитель и стрелок. Может, ещё кто. Но вряд ли. Это просто их транспорт.

— А если не получится?

— Тогда не знаю.

Олег проверил автомат, передёрнул затвор. Сунул за пояс пистолет.

— Если всё пройдёт хорошо, я подъеду с торца. Выходите через окно квартиры на первом этаже, там пока никого нет, не заметят. И раненого заранее спустите, чтобы время не терять. — сказал Олег и вышел. Шаги затихли на лестнице.

Штабс-капитан кивнул молодому солдату.

— За мной.

Они выскользнули в коридор, побежали наверх.

Мы с дядей Сашей остались у окон. Я смотрел на бронетранспортёр.

Олег появился из подъезда. Шёл неторопливо, держа автомат стволом вниз. Солдаты у соседних домов не обратили на него внимания — он выглядел так же, как все.

Подойдя к БТРу, Олег нырнул в открытый люк. Пропал внутри.

Прошла минута. Другая.

Думал — всё, не вышло. Но тут двигатель бронетранспортёра взревел. Машина дёрнулась, развернулась на месте, срывая наст, и не спеша поехала к торцу дома. Солдаты у соседнего подъезда покрутили головами, но никак не отреагировали.

— Есть! — выдохнул дядя Саша.

В этот момент на лестнице послышались шаги. Дверь приоткрылась, вошли штабс-капитан и молодой солдат. Между ними — раненый снайпер. Он опирался на их плечи, с трудом переставляя ноги. Лицо белое, губы синие, но он держался.

Олег тем временем загнал бронетранспортёр к торцу дома, почти вплотную к окну. Мотор работал на холостых, из выхлопной трубы вырывался сизый дым.

— Пора, — сказал я.

Мы вышли в коридор, закрыли за собой дверь. Я спустился первым, выглянул в окно. Бронетранспортёр стоял у стены. Солдат в округе не видно — все разошлись по подъездам.

Дождавшись остальных, я вылез через окно, принял раненого и, не задерживаясь, дотащил его до нашего нового транспорта.

Олег уже открыл задний люк бронетранспортёра.

Внутри оказалось тесно. Вдоль бортов — две скамейки. Под ними два тела в серой форме. Посередине — узкий проход. Сверху свисают провода, торчат рычаги. В потолке — люки, один открыт, через него видно серое небо.

Я уложил раненого на скамейку, под голову подсунул вещмешок. Он зажмурился, но не вскрикнул. Только сжал зубы.

Дядя Саша влез следом, сел напротив. Штабс-капитан и молодой солдат — рядом с раненым. Я остался у люка, держал автомат наготове.

— Все? — спросил Олег из водительского отсека.

— Все, — ответил я.

Люк закрылся автоматически, с шипением гидравлики. Олег рванул рычаги. Двигатель взревел, бронетранспортёр дёрнулся и покатил вперёд, лязгая гусеницами по утоптанному снегу.

— Куда? — крикнул Олег.

— Прямо, проём между домами, — ответил я. — К пустырю.

Он кивнул и уткнулся в смотровую щель. Бронетранспортёр набирал ход, снег летел из-под траков, стучал по броне.

Я прильнул к прибору наблюдения. За домами, в сером свете, угадывался пустырь.

— Впереди засада! — крикнул Олег.

Я перевёл взгляд. Метрах в трёхстах, поперёк дороги, стояли две грузовые машины и танк с повёрнутой в нашу сторону башней. Ствол смотрел прямо на нас.

— Обходим! — скомандовал я.

Олег крутанул рычаги. Бронетранспортёр вильнул, свернул в переулок, снося невысокий заборчик. Доски затрещали, разлетелись в щепки.

Мы вылетели на соседнюю улицу. Проехали квартал — и снова впереди пост. Бронетранспортёр, два грузовика, солдаты с автоматами.

— Назад! — крикнул дядя Саша.

Олег сдал назад, развернулся, поехал в другую сторону. Гусеницы взвизгнули на голом асфальте.

Третий пост стоял в конце улицы — два «Хаммера» с пулемётами, за ними — грузовик с тентом. Солдаты замерли, глядя на нас.

— Всё перекрыли, — сказал я. — Кругом.

Олег загнал бронетранспортёр в тупик — двор, заваленный обломками, с трёх сторон высокие стены.

— Дальше не проедем, — сказал он.

Я посмотрел на часы. До очередного открытия портала — сорок минут.

— Район обложили, — сказал дядя Саша. — Не прорвёмся.

— Пешком? — спросил штабс-капитан.

— Пешком нас засекут с дронов, — ответил я. — Поднимут вертолёты, и тогда точно каюк.

Мы замолчали. В бронетранспортёре стало тихо, только двигатель урчал.

— Что предлагаешь? — спросил Олег.

Я смотрел на карту, которую достал из кармана убитого спецназовца. Путных мыслей не возникало.

— Может, попробуем прорваться на БТРе? — спросил молодой солдат.

— Не выйдет, можно даже не пытаться, — ответил дядя Саша.

Я убрал карту. Посмотрел на тела под скамейками — два солдата в серой форме, которых убил Олег, когда захватывал бронетранспортёр.

— Есть идея.

— Какая? — спросил дядя Саша.

— Мы с тобой тоже переодеваемся в их форму, — я кивнул на тела.

Дядя Саша посмотрел, усмехнулся.

— А дальше?

— Захватываем вертолёт.

Тишина. Олег присвистнул.

— С ума сошёл?

— Если сделать всё грамотно, тревогу не поднимут. Или поднимут, но не сразу. Времени уйти хватит.

Штабс-капитан Борисов смотрел на меня, я на дядю Сашу.

— Нет-нет! — замахал тот руками. — Я такую махину не подниму, даже не думай.

— Ты ж летал на вертолётах?

— Летал. Лет сто назад, и это был крошечный МИ-2. А тут что? Паровоз с пропеллером?

— Ладно. Тогда захватим с пилотом, — не уступал я.

Снова все замолчали. Только двигатель урчал за перегородкой.

— А если пилот заартачится? — возразил Борисов.

— Тогда будем убеждать.

Дядя Саша кивнул.

— Может, и вариант… С натяжкой, конечно, но… Техника родная, форма тоже. Ещё б язык знать… На каком они говорят-то?

— Английский вроде.

— Я могу, — внезапно подал голос молодой солдат.

— Что можешь? — все дружно повернулись к нему.

— По-английски могу.

— Мы тут все полиглоты, в школе учились. Только надо так, чтобы чисто, чтобы не заподозрили ничего. Так сможешь?

Молодой кивнул.

Дядя Саша почесал щетину, Олег сдвинул брови, штабс-капитан уважительно посмотрел на своего подчинённого.

— Ладно. Всё равно другого выхода нет, надо пробовать, — подытожил я и, наклонившись к телу, принялся расстёгивать разгрузку. Дядя Саша принялся за второго.

Переодевались быстро, молча. Дяде Саше одежда пришлась впору, мне же пришлось основательно сжаться, чтобы запихнуть свою тушу. Выдохнув, я затянул ремни, подогнал разгрузку. Дядя Саша натянул шлем, поправил.

— Как? — спросил он.

Я оглядел его.

— Сойдёт.

— Тогда выдвигаемся, чего ждать?

Олег развернул бронетранспортёр, вывел из тупика. Поехали к базе — напрямик, не прячась, уверенно, по-хозяйски. Я сжимал автомат, смотрел в смотровую щель.

Проехали мимо поста. Солдаты глянули, но не остановили. Видимо, катающиеся бронетранспортёры здесь были обыденностью.

Вертолётная стоянка располагалась в стороне от основной базы, за ангаром. Пять машин стояли в ряд — три грузовых, два боевых. Издалека они казались игрушечными, но теперь, вблизи, грузовые «Чинуки» подавляли размерами. Два винта, спереди и сзади, огромные грузовые люки. Под широкими крыльями висели блоки НАРСов — по десятку труб в каждом, и по две ракеты на пилонах. Боевые «Апачи» стояли рядом — узкие, хищные, с удлинённой пушкой под носом и ракетами на крыльях. Это впечатляло.

У одного из грузовых, ближнего к нам, возились двое.

Я присмотрелся. Один — в лётном комбинезоне цвета хаки, с непохожей на наши нашивкой на рукаве и со шлемом в руке. Второй — в такой же серой форме, как у нас, с автоматом.

— Тормози, — сказал я.

Олег остановил БТР метрах в двадцати от вертолёта. Мотор заглушил.

Отстегнув от борта носилки, мы переложили на них раненого.

— Тебя как зовут? — спросил я молодого.

— Денис, — ответил тот.

— Так вот, Денис. Пойдёшь первым, скажешь, что у нас раненый полковник, приказ коменданта — срочно в госпиталь.

Парень кивнул, вылез из люка. Пошёл к пилоту, не спеша, держа автомат стволом вниз.

Я смотрел через щель. Денис что-то сказал. Пилот ответил, пожал плечами. Денис заговорил снова — быстро, настойчиво. Пилот кивнул, махнул рукой.

— Выходим, — сказал я.

Мы с Борисовым подхватили носилки с раненым. Пошли к вертолёту.

Пилот смотрел на нас, ждал. Мы занесли носилки внутрь, поставили на пол. Внутри оказалось просторно — вдоль бортов откидные сиденья, чуть выше люки для стрелков.

Пилот и второй зашли следом.

Я развернулся, достал пистолет. Ткнул стволом в лицо пилоту.

— Не двигайся.

Борисов сделал то же самое со вторым. Тот замер, поднял руки.

Денис быстро заговорил по-английски. Пилот побледнел, кивнул. Второй тоже.

По трапу поднялись Олег с дядей Сашей.

— Скажи, чтобы взлетали. Иначе — пуля.

Денис перевёл. Пилот кивнул, повернулся к кабине.

— Все внутрь, — скомандовал я. — Закрыть аппарель.

Олег нажал кнопку. Гидравлика зашипела, тяжёлая рампа медленно поднялась, с глухим стуком встав на место. Внутри стало темнее, зажглись тусклые лампы.

Дядя Саша прошёл в кабину, опустился в кресло второго пилота. Пристегнулся, оглядел приборы. Потрогал рычаги, покрутил головой.

— Ну и наворочено, — пробормотал он. — Ни хрена не понимаю.

— Разберёшься, — сказал я.

Борисов и Олег подошли к бортовым пулемётам — по одному с каждого борта. Олег проверил затвор, прильнул к прицелу. Борисов сделал то же самое. Люки для стрелков открывались наружу, пулемёты на турелях вращались плавно, без люфта.

Я остался с Денисом и вторым нашим пленником. Пилот запустил двигатели.

Сначала завыла вспомогательная силовая установка — высокий, пронзительный звук. Потом лопасти начали вращаться — медленно, тяжело, быстрее. Вертолёт завибрировал, загудел. Снежная пыль ударила в иллюминаторы, закружилась белой пеленой.

— Взлетай, — сказал я.

Денис перевёл. Пилот потянул рычаги. Машина оторвалась от земли плавно, почти невесомо. Я прильнул к стеклу. База уходила вниз, солдаты бежали, махали руками, но никто не стрелял.

— Скажи ему, — я кивнул Денису. — Курс на восток.

Денис перевёл. Пилот кивнул, развернул машину.

Я смотрел вперёд, на серое небо, на проплывающие внизу руины. Курс на восток я выбрал специально — на случай погони. Пусть ищут там, а портал оставался на юго-западе. Через несколько минут мы изменим направление.

Пилот развернул машину, и мы пошли на снижение. Внизу, у разрушенных корпусов завода, висело серое марево портала. Я прильнул к стеклу, вглядываясь в дрожащий воздух.

— Садись рядом, — сказал я. — Вон туда, на пустырь.

Денис перевёл. Пилот кивнул, потянул рычаги. Вертолёт заложил круг, снижаясь. Снег за окном завертелся, побежал вверх.

И в этот момент марево дрогнуло, сжалось и исчезло. Будто кто-то выключил свет.

— Твою мать! — выдохнул я.

— Опоздали, — сказал дядя Саша из кресла второго пилота.

Я посмотрел на часы. Стекло запотело, но стрелки я разглядел. Леонид открывал портал ровно на десять минут. Мы не успели.

— Что делать? — спросил Олег из грузового отсека.

— Ждать, — ответил я. — Следующий раз через восемь часов.

— Восемь часов торчать здесь? — дядя Саша покачал головой. — Нас найдут.

— А куда мы денемся? Портал откроется здесь.

— Можем уйти в другое место, потом вернуться, — сказал Олег.

— И пропустить открытие? Нет, — ответил я.

Мы заспорили. Голоса перекрывали друг друга, гулко отдаваясь от металлических стен. Пилот смотрел на нас, не понимая ни слова.

И тут над нами, на бреющем, пронеслись самолёты. Похожие на те что мы уже видели — узкие, стреловидные, с раздвоенными хвостами. Они прошли так низко, что вертолёт задрожал, зазвенели разболтанные панели.

Все замолчали.

— Ну вот, — сказал дядя Саша. — Теперь ждите гостей.

— Взлетай, — скомандовал я. Денис перевёл. — Уходим отсюда.

Пилот не спорил. Потянул рычаги, вертолёт оторвался от земли. Я смотрел вниз, на пустырь, где только что висел портал. На снегу уже не было марева, только следы от раскидавших снег лопастей.

— Куда? — спросил пилот через Дениса.

— К реке, — ответил я. — Найдём место, где спрятаться.

Мы полетели на запад. Город оставался слева, серый, мёртвый, припорошенный снегом. Внизу тянулись поля, редкие перелески, снежные равнины. Я искал глазами излучину, овраг, низину — что-то, что могло бы укрыть такую махину.

Через десять минут показалась река. Серая, замёрзшая, с разводами снега на льду. Она делала широкую петлю, и внутри этой петли, в низине, земля уходила вниз, образуя естественную ложбину. Склоны пологие, но достаточные, чтобы скрыть вертолёт.

— Туда, — я показал на излучину. — Сядь в ложбину, у самого берега.

Пилот кивнул, снизился. Вертолёт прошёл над рекой, зашёл на посадку. Внизу мелькнули кусты, сугробы, обрывистый край, покрытый наледью.

Мы сели. Лопасти подняли снежную пыль, засыпали стёкла мелкой ледяной крупой. Пилот заглушил двигатели, и стало тихо.

— В принципе почти не видно, — сказал дядя Саша, оглядывая склоны. — Если специально не искать.

— А если будут искать? — спросил Олег.

— Тогда мы услышим их раньше, чем они увидят нас, — ответил я.

Пилот сидел в своём кресле, косился, но не рыпался. Оружие мы не убирали. Денис пристроился сзади между креслами, придерживая автомат.

— Спроси у него, — я кивнул на пилота. — Дальность у машины какая? Сколько может лететь без дозаправки?

Денис перевёл. Пилот ответил, Денис перевёл обратно:

— Говорит, без дополнительных баков — около двух тысяч километров. С подвесными — больше двух с половиной.

— А скорость?

Пилот пожал плечами, назвал цифры. Денис перевёл:

— Крейсерская — двести шестьдесят километров в час. Максимальная — триста. Но при такой скорости расход топлива выше.

— Сколько людей поднимает?

— Сорок пять солдат с полной выкладкой. Или груз до десяти тонн.

Я присвистнул. Десять тонн — это сила.

— А вооружение? — спросил дядя Саша. — Что на нём есть?

Пилот повернулся к нему, потом снова к Денису. Денис перевёл ответ:

— На этом варианте — три пулемёта: два по бокам и один на рампе. Все калибра двенадцать и семь. Плюс на пилонах висят по две ракеты «Стингер» для самообороны и блоки с неуправляемыми ракетами.

— А пушка? — спросил я.

— Пушки нет.

Дядя Саша хмыкнул.

Пилот добавил ещё что-то, Денис перевёл:

— Говорит, может перевозить технику не только внутри, но и снаружи.

Я кивнул. Впечатляющая машина. Жаль, что не заберёшь такую с собой. Было бы что поменьше…

— Спроси у него ещё. Кто они такие, откуда, что здесь делают.

Денис заговорил по-английски. Пилот напрягся, посмотрел на нас. Ответил. Денис перевёл:

— Говорит, они наёмники. Работают на корпорацию.

— Корпорацию? — переспросил я. — А правительства? Государства?

Пилот выслушал вопрос, усмехнулся. Криво, одними уголками губ. Покачал головой. Ответил. Денис перевёл:

— Говорит, настоящих государств больше нет. Рухнули после войны. Но есть образования, которые называют себя государствами. По сути — те же корпорации, только с другой вывеской. Там вместо зарплаты — идеология. Патриотизм, возрождение нации, всё такое. Платят копейки, зато требуют умирать с криками «За Родину!».

Дядя Саша хмыкнул.

— А корпорации?

Пилот усмехнулся шире. Ответил. Денис перевёл:

— Корпорации платят. Хорошо платят. И не просят умирать за идею. Только за контракт.

— А кто с ними воюет? — спросил дядя Саша.

Пилот ответил. Денис перевёл:

— Тут вообще все воюют со всеми за контроль над старыми военными складами и заводами. А ещё — за аномалии.

— Аномалии? — я насторожился.

Пилот заговорил оживлённее, показывая руками, чертил в воздухе круги. Денис переводил:

— Места, где пространство искажено. Такие аномалии появляются по всей территории. Корпорации охотятся за ними, потому что через порталы можно получить ресурсы, технологии, даже людей. А эти, — он кивнул куда-то в сторону востока, — «государственники», они тоже охотятся. Только они хуже вооружены поэтому почти всегда проигрывают.

Я переглянулся с дядей Сашей. Тот сидел, сжимая кружку, лицо окаменело.

— А здесь что, тоже аномалия? — спросил я.

Пилот кивнул. Ответил. Денис перевёл:

— Да, это одна из стабильных, поэтому базу и держат рядом.

Я посмотрел на пилота. Он сидел спокойно, но в глазах — напряжение. Понимал, что разговор идёт не просто так.

— Скажи ему, — я кивнул Денису, — пусть пока отдыхает.

Денис перевёл. Пилот кивнул, закрыл глаза, откинулся в кресле.

Я сел на откидное сиденье у борта, положил автомат на колени. Дядя Саша устроился напротив, достал сигарету, но курить не стал — только покрутил в пальцах, разминая табак.

Мы расслабились. Вертолёт стоял в ложбине, двигатели остывали, внутри стало прохладно, но терпимо. Я прикрыл глаза, прислушиваясь к завываниям ветра снаружи. Олег возился с раненым, поправлял бинты. Борисов и Денис уже дремали, привалившись друг к другу.

Пилот в кабине сидел неподвижно. Я краем глаза следил за ним, но он казался спокойным — закрыл глаза, откинулся в кресле, руки на подлокотниках.

И только я расслабился, подумал что ничего неожиданного можно не ждать, как он резко дернулся, сунул руку под кресло и выдернул блеснувший в тусклом свете пистолет.

— Стоять! — заорал я, вскакивая. Автомат скользнул по коленям, но я не успел его перехватить.

Он выстрелил.

Первую пулю я почувствовал плечом — удар, жжение, словно раскалённый прут воткнули в мякоть. Меня развернуло, голова мотнулась. Вторая пришла в грудь, чуть ниже ключицы. Что-то хрустнуло, перехватило дыхание, я рухнул на колени, не удержав автомат. Тот упал на пол.

— Василий! — крикнул дядя Саша.

Я пытался поднять руку, но она не слушалась. Потолок вертолёта поплыл, закачался. Звуки стали глухими, далёкими, будто ватой заложило уши. Пилот выстрелил ещё раз, кто-то закричал по-английски, потом по-русски, потом всё смешалось в один сплошной гул.

Я свалился лицом вниз. Пол был холодный, жёсткий.

Темнота.

Очнулся от тряски. Вертолёт летел.

Первое, что почувствовал — голод. Дикий, выворачивающий желудок. Словно внутри кто-то скрёб когтями, кусал изнутри. Я облизнул пересохшие губы, попытался сглотнуть — во рту сухо, как в пустыне, язык прилип к нёбу.

Потом вспомнил. Меня снова убили и я снова воскрес.

Осторожно открыв глаза, понял что лежу на спальнике, под головой — чей-то вещмешок.

Рядом дремал Олег. Сидел на корточках, прислонившись к борту, автомат на коленях. Голова опущена, глаза закрыты. За ним, в глубине грузового отсека, маячила ещё одна фигура — Борисов, кажется. Тоже спал, укрывшись шинелью.

Я приподнялся на локте. Тело слушалось плохо — слабость, дрожь в руках. Пальцы не сгибались. Язык по-прежнему прилипал к нёбу.

— Олег, — позвал я.

Он встрепенулся мгновенно. Открыл глаза, увидел меня, подскочил. Присел рядом, заглянул в лицо.

— Василий! — крикнул он, перекрывая шум двигателей. — Живой?

Я кивнул, хотел сказать «как видишь», но из горла вырвалось что-то нечленораздельное.

Он схватил меня за плечо, сжал, потом отпустил. Лицо у него было осунувшееся, глаза красные, под ними чёрные круги, щетина.

— Долго ты в этот раз, — сказал он. — Больше суток провалялся. Мы уж с Карлычем думали — всё, каюк.

Я попытался сесть. Олег помог, подхватил под спину.

— Воды дай, — прохрипел я.

Олег достал флягу, открутил крышку. Я сделал глоток — тёплая, противная, с привкусом железа, но язык ожил. Ещё глоток. Ещё.

— Что с пилотом? — спросил я, возвращая флягу.

Олег скривился.

— Завалил я его, — сказал он.

— А там кто? — покосился я на кабину.

Олег усмехнулся.

— Карлыч. Старый чёрт! Больше прибеднялся.

Я повернул голову. В полумраке кабины виднелся силуэт — дядя Саша сидел в левом кресле, смотрел на приборы, иногда трогал рычаги. Прямая спина, уверенные движения.

Зная особенность пробуждения, Олег полез в вещмешок, достал консервы, открыл. Тушёнка, каша. Холодные, с белыми хлопьями жира. Я взял банку, зачерпнул ложкой. Жевал, глотал, не чувствуя вкуса. Голод выл внутри, требовал ещё.

Олег подал вторую банку. Я опустошил и её. Потом третью. Четвёртую.

На четвёртой отпустило. Желудок успокоился, перестало мутить. Вытер руки о штаны, откинулся на спальник.

— Куда летим? — спросил я, глядя в потолок.

Олег помолчал. Потом ответил, перекрикивая гул двигателей:

— А чёрт его знает. Пытались к порталу, но там вертушки крутятся. Пришлось удирать.

— Заметили?

— Не успели, наверное. Карлыч низко шёл. Метров десять, не больше.

Я кивнул. Дядя Саша всегда знал, что делал.

— А сейчас?

— Сейчас летим куда-то на юг. Он говорит, надо оторваться подальше, подождём, пока остынут, успокоятся, потом вернёмся к порталу.

Вертолёт тряхнуло, бросило вниз. За иллюминатором проплыл лес, потом поле, потом снова лес. Низко, очень низко — казалось, лопасти вот-вот заденут верхушки деревьев.

В грузовом отсеке зашевелились. Борисов сел, протёр глаза, зевнул. Увидел меня — и замер.

Глаза у него стали круглыми, рот открылся, застыл.

— Ты… — сказал он. — Ты же…

Он замолчал. Переводил взгляд с моего лица на пятна крови на разгрузке, на рваные дыры в комбинезоне.

— Спокойно, — сказал Олег. — Потом объясню.

Борисов перевёл взгляд на него, потом снова на меня. Сглотнул.

— Потом, — повторил он. Кивнул. Отвернулся, уставился в стену.

Я закрыл глаза. Вертолёт гудел, трясся, нёс нас над мёртвой землёй. В груди саднило, плечо ныло, но голова работала ясно, сытость сделала своё дело. Хотел спросить что-то, но внезапно почувствовав разливающееся по телу тепло, задремал.

Проснулся от тишины.

Резко, будто кто-то ткнул в плечо. Открыл глаза. Вертолёт не двигался. Двигатели молчали.

Я сел. Тело слушалось уже лучше — слабость осталась, но дрожь прошла. В груди ныло, плечо болело, но уже совсем не много, — «эффект памяти».

В отсеке темно. Только тусклые лампы аварийного освещения горели под потолком, отбрасывая жёлтые круги на пол. Олег спал рядом, свернувшись на спальнике, подложив под голову вещмешок. Борисов и Денис — напротив, вдоль стены. Раненый лежал на носилках.

Я поднялся, держась за борт. Ноги дрожали, но держали. Подошёл к иллюминатору, прижался лбом к холодному стеклу.

Снаружи темно. Ни луны, ни звёзд. Небо затянуто облаками, такими низкими, что, казалось, висят над самой землёй. Внизу — снег, какие-то здания, силуэты деревьев.

Я повернулся к кабине. Дядя Саша сидел в кресле пилота, откинувшись на спинку. Глаза закрыты, руки на коленях. Дышал ровно, но я знал — не спит.

— Карлыч, — позвал я тихо.

Он открыл глаза сразу, на самом деле не спал. Повернул голову, посмотрел на меня. В свете приборов лицо казалось каким-то потусторонним.

— Очухался? — спросил он.

— Очухался. Где мы?

Он потянулся, зевнул, прикрывая рот кулаком.

— А чёрт знает. Какой-то поселочек у черта на куличках. Сел, чтобы по-ночуге не влететь во что-нибудь.

— Далеко от портала?

— Километров четыреста, наверное. Может, больше.

Я посмотрел на светящиеся в темноте стрелки часов, они показывали восемь. Сначала не сообразил, сопостовляя с темнотой за окном, но потом понял что кончился завод пока я был в отключке.

С рассветом позавтракали. Олег разогрел на сухом спирте каждому по банке с кашей. Дядя Саша включил обогрев — из вентиляционных решёток потянуло тёплым воздухом, и в грузовом отсеке стало почти уютно.

Штабс-капитан Борисов и Денис смотрели на меня с опаской. Косились, отводили взгляды, но молчали. Я жевал кашу, не обращая внимания. Потом Борисов не выдержал:

— Как это?

— Потом, — сказал я, не поднимая головы. — Всё потом.

Он замолчал. Денис сидел рядом, сжимал ложку, смотрел в пол.

Олег разлил кипяток по кружкам, бросил в каждую по щепотке кофе. Кофе кончался — на дне пакета оставалась горстка.

— Что делать будем? — спросил он. — В городе нас ждут.

— Лететь на этой махине — самоубийство, — сказал дядя Саша. — Заметят, собьют. В лучшем случае.

— В худшем — возьмут в плен, — добавил я. — А нам плен не нужен.

Дядя Саша почесал щетину.

— Может, подлететь поближе, бросить вертолёт и пешком? — предложил Денис.

— Как вариант, — согласился Олег.

За бортом что-то загудело.

Сначала показалось что усилился ветер. Но звук нарастал, становился плотнее, тяжелее, заполнял собой всё пространство.

— Тихо! — сказал я, поднимая руку.

Все замерли. Ложки застыли в воздухе. Дядя Саша в кабине повернул голову, прислушался, прижав наушник к уху.

— Самолёты, — сказал он.

Мы выскочили из вертолёта. Снег скрипел под ногами, ветер ударил в лицо, бросил горсть ледяной крупы. Я поднял голову.

В небе, недалеко, шёл бой. Два истребителя атаковали пару вертолётов. Один вертолёт, неуклюжий, похожий на Ми-8, дымил. Из двигателя валил чёрный дым, машина теряла высоту, шла на вынужденную, раскачиваясь из стороны в сторону. Второй вертолёт — боевой, приземистый, с двумя винтами, К-52, «Аллигатор» — пытался уйти, стрелял тепловыми ловушками. Ослепительные вспышки рассыпались в воздухе.

Истребитель развернулся, зашёл с хвоста. Ракета сорвалась с пилона, устремилась к цели, оставляя за собой белый след. Попадание. К-52 вспыхнул, загорелся, пошёл к земле, разваливаясь на лету.

В небо взлетели два парашютных купола. Пилоты катапультировались, их фигурки закачались под белыми шёлковыми шапками.

— Твою мать, — выдохнул Олег.

— Свои? — спросил Борисов.

— Не знаю, — ответил я. — Но у них Ми-8. Эти вряд ли на таких летают.

— Что делать? — спросил Денис.

Я смотрел на дым, на парашюты, которые медленно опускались к лесу. Потом перевёл взгляд на дымящий Ми-8. Он сел жёстко, на брюхо, из двигателя валил дым, но открытого огня пока не было.

— Летим к Ми-8, — сказал я. — Карлыч, за штурвал.

Дядя Саша уже бежал к кабине, прыгая по сугробам.

Машина оторвалась от земли и почти сразу, буквально через пару минут, мы сели метрах в двустах от места вынужденной посадки подбитого вертолёта.

Тот прямо на наших глазах полыхнул, пламя лизнуло фюзеляж и поднялось к небу неровными языками.

Из-за дыма видно было плохо, но то что от пожарища бежали две фигуры, я заметил. В лётных комбинезонах, без шлемов. Пригибались, оглядывались, то и дело падая в снег.

Не сговариваясь, мы побежали к ним. Фигуры заметили нас, остановились. Один упал на колено, вскинул пистолет, замер на секунду, выцеливая, и выстрелил.

Не попал.

Пуля взвизгнула где-то справа, взметнула фонтанчик снега. Я присел, махнул рукой своим.

— Стоять! — крикнул я. — Не бежим!

Олег замер, Борисов и Денис тоже. Дядя Саша, оставшийся у вертолёта, обернулся.

— Они нас за врагов приняли, — сказал я, тяжело дыша. — Познакомиться не выйдет. Только друг друга перестреляем.

Я показал на парашюты, которые уже скрылись за зданиями.

— Идём туда.

Борисов с сомнением посмотрел в сторону, где опустились парашюты, потом на меня.

— А если они тоже стрелять начнут?

— Ну… — развел я руками.

Мы развернулись и пошли к поселку. Он сначала показался мне небольшим, но теперь я видел что ошибался. Не город, но что-то вроде ПГТ тысяч на десять жителей. Пейзаж вокруг привычный — разбитые улицы, обгоревшие остовы машин, покосившиеся столбы.

Парашюты спустились прямо на застройку. Один зацепился за балкон третьего этажа пятиэтажки, второй — упал на крышу гаража, белый купол распластался по ржавому железу, надуваясь ветром.

— Туда, — я показал на первый.

Мы подбежали сзади. Пилот нас не видел, он возился с застёжкой, висел на парашюте, не доставая ногами до земли. Олег подпрыгнул, перерезал стропы, пилот рухнул в сугроб.

Я шагнул ближе, нагнулся помочь — и замер.

Девушка. Молодая, бледная, в лётном комбинезоне. На щеке — ссадина, из рассечённой брови сочится кровь, смешиваясь со снегом. Она подняла голову, откинула волосы со лба, и я узнал её.

— Катя?

Она моргнула, вгляделась. Глаза расширились — узнала. Но потом взгляд скользнул по моей форме, по серому комбинезону с чужими нашивками, по автомату на груди.

В её глазах мелькнул страх. Потом — ярость.

Она рванулась, сунула руку за пояс, выхватывая пистолет. Я не успел среагировать — Олег оказался быстрее. Перехватил её запястье, вывернул, пистолет упал в снег. Борисов подскочил с другой стороны, прижал её к земле.

— Спокойно! — крикнул я. — Свои!

Девушка билась, вырывалась, дышала тяжело, хрипло.

— Отпустите! — закричала она. — Суки!

— Катя, это я! — я наклонился, заглянул в лицо. — Помнишь?

Она замерла. Смотрела на меня, переводила взгляд с лица на форму, с формы на лицо.

— Форма трофейная, — сказал я быстро. — И вертолёт трофейный. Мы не враги.

Олег ослабил хват. Борисов отступил на шаг, но автомат не опустил.

Катя села в снегу, тяжело дыша. Провела рукой по лицу, вытирая кровь.

— Трофейная, — повторила она. Голос сел, сорвался.

— Трофейная, — подтвердил я. — Свои мы. Свои.

Второй лётчик не подавал признаков жизни. Я кивнул Олегу:

— Идите туда. Быстро.

Олег и Борисов побежали к нему. Я остался с Катей. Она исподлобья смотрела на меня, явно всё ещё не доверяя.

Через пару минут притащили второго пилота. Тот не шевелился, лицо белое, на груди — тёмное пятно, кровь пропитала комбинезон. Его положили на снег, сунув что-то под голову.

— Ранен, — сказал Олег. — Но живой.

— Несем к вертолёту, — скомандовал я.

Катя поднялась, пошатнулась. Я придержал её под локоть.

— Идти можешь?

— Могу, — ответила она.

Я подхватил раненого под мышки, Олег — за ноги. Катя пошла рядом, придерживая его голову. Борисов прикрывал с автоматом.

— Как скоро сюда прилетят эти? — спросил я, кивнув в сторону, где кружили истребители.

Катя пожала плечами.

— Полчаса. Может, меньше. Они добивают всех, кто успел катапультироваться.

— Понял.

Я посмотрел на дымящий Ми-8. Там, у пожарища, мелькали две фигуры. Бежали к лесу.

— Этих ловить не будем, — сказал я. — Уж извини.

Катя снова пожала плечами.

Мы дотащили второго пилота до «Чинука». Дядя Саша уже открыл задний люк, запускал двигатели — лопасти медленно раскручивались.

Затащили, уложили рядом с нашим раненым. Катя села на скамейку, прижалась спиной к борту.

Вертолёт оторвался от земли. Я прильнул к иллюминатору. Внизу остались разбитые улицы, дымящий Ми-8, и две фигуры, которые всё ещё бежали к лесу.

— Куда теперь? — перекрикивая двигатель, прокричал дядя Саша из кабины.

Я не ответил. Смотрел вниз, на уходящий посёлок. Мысли крутились.

Первое, что пришло в голову — спросить у Кати, и отправиться к ней, к ее «коллегам».

Но я вспомнил допрос пилота «Чинука». Как он говорил про корпорации. Про то, что настоящих государств больше нет. А те, кто называет себя так, — те же корпорации, только с идеологией вместо зарплаты.

— Катя, — позвал я.

Она подняла голову. Лицо бледное, на виске запёкшаяся кровь.

— Где ваша база?

Катя отвела взгляд. Помялась, закусила губу. Пальцы теребили край разорванного рукава.

— Я не могу… — начала она.

— Понимаю, — перебил я. — Не доверяешь.

Она промолчала. Я смотрел на неё, прикидывая. Не из Омска же они летели? Слишком далеко.

— База где-то неподалёку, — сказал я. — Временная? Перевалочная?

Катя подняла голову, посмотрела на меня, сразу отвела взгляд.

— Я не хочу врать, — сказала она. — Но и сказать не могу.

— Я не враг тебе, Катя. И ничего дурного не задумал. Хочу отвезти тебя и твоего напарника туда, где вам помогут. И всё.

Она молчала. Я ждал.

— Есть вариант, — сказала она наконец. — Вы садитесь там, где я скажу. Я включу маяк. Мои прилетят, заберут нас.

Я обдумал. Вполне нормальный расклад. Наверняка в группе будет кто-то способный принимать решения.

— Хорошо, — сказал я. — Где садиться?

Катя кивнула, поднялась, пошатнулась — голова закружилась. Я поддержал.

— В кабину можно?

— Можно.

Она прошла вперёд, я — за ней. Дядя Саша обернулся, взглянул вопросительно, но промолчал.

Катя опустилась в кресло второго пилота, пристегнулась. Посмотрела на приборы, на карту на планшете.

— Курс двести двадцать, — сказала она. — Левее, мимо леса.

Дядя Саша хмыкнул, но машину развернул.

Я вернулся в грузовой отсек, сел на скамейку. Олег смотрел на меня.

— Доверяешь?

— А выбора нет, — ответил я.

Вертолёт шёл на юго-запад. Внизу проплывали поля, перелески, снежные равнины.

Летели почти час прежде чем впереди показались какие-то постройки.

Не город и не посёлок. Что-то техническое. Шахта.

Я прильнул к иллюминатору. Сначала увидел терриконы — чёрные, обугленные, засыпанные снегом. Конусы вздымались на десяток метров, осыпавшиеся, поросшие редким кустарником. Дальше — бетонные корпуса с выбитыми окнами, провалившимися крышами. Один цех стоял без стены — зиял рваным проёмом, из которого торчала ржавая арматура.

Над входом в шахту возвышался копёр — металлическая вышка, когда-то поднимавшая клеть. Теперь она покосилась, одна опора подогнулась, и вся конструкция накренилась, будто собиралась рухнуть. Тросы болтались, намотавшись на барабан лебёдки. Клеть в которой спускались шахтёры — валялась на боку у подножия, сплющенная, с вырванной дверцей.

Вокруг — горы железного лома, кучи ржавых вагонеток. Некоторые лежали на боку, другие стояли, вмёрзшие в снег по оси. Повсюду кабели, порванные, торчащие из земли.

— Здесь? — спросил дядя Саша.

— Здесь, — ответила Катя. — Садитесь на площадку у того корпуса, слева.

Дядя Саша кивнул, снизился. Вертолёт заложил круг над бывшим административным зданием, потом сел на утрамбованный снег.

Лопасти подняли снежную пыль, засыпали стёкла.

Катя достала из кармана небольшой приборчик — серую коробочку с антенной и красной кнопкой. Похоже на старую автомобильную сигнализацию. Она нажала кнопку, и приборчик запищал — коротко, два раза.

— Всё, — сказала она. — Через час, может, раньше, за нами прилетят.

Катя спрятала приборчик, села на ступеньку люка, обхватила колени руками. Смотрела на развалины, на покосившийся копёр.

Мы ждали.

Прошло минут тридцать. Тишину нарушал только ветер, гулявший по руинам. Я успел выкурить сигарету, потом ещё одну. Дядя Саша стоял у люка, всматривался в горизонт.

Наконец послышался шум.

Сначала далёкий, едва различимый. Потом нарастающий, тяжёлый, рокочущий. Ощущение будто сюда летела целая эскадрилья.

Катя поднялась, выскочила из вертолёта, отбежала в сторону. Встала на открытом месте, задрав голову, замахала руками.

Я выглянул следом.

В небе показались две машины. Первыми шли «Крокодилы» — Ми-24. Приземистые, агрессивные, с пушками под носом и ракетами на пилонах. Они шли низко, парой. Сделали круг над шахтой, разворачиваясь, зависли, разглядывая девушку и наш «Чинук».

— Осматриваются, — сказал дядя Саша.

За ними, чуть поодаль, показался Ми-8. Тяжёлый, грузовой, с открытым люком, из которого торчал пулемёт. Он не спешил садиться — ждал, пока «Крокодилы» проверят обстановку.

Ми-24 сделали ещё один круг. Один завис над нашим вертолётом, второй — над Катей. Потом, видимо, убедившись, что угрозы нет, они разошлись в стороны, освобождая место.

Ми-8 пошёл на посадку. Сел метрах в ста, подняв снежную пыль.

Из люка выпрыгнули двое в камуфляже, с автоматами. Побежали к Кате. Она что-то крикнула им, показала на наш вертолёт.

Один из солдат кивнул, достал рацию, что-то сказал. Потом подошёл к нам, остановился напротив.

— Вы кто? — спросил он напряженно, но не враждебно.

— Свои, — ответил я. — Подобрали ваших лётчиков.

Солдат посмотрел на «Чинук», прищурился.

— Откуда это у вас?

— Трофей, — ответил я, тут же добавляя — Мне нужно поговорить с главным.

— Я главный, — ответил солдат. — Командир эвакуационной команды.

— Можете провести нас на свою базу?

Солдат покачал головой.

— Такие решения не я принимаю. Ладно бы вы пешком… — он снова посмотрел на «Чинук». — А с этим…

Он махнул рукой и побежал к Ми-8. Я остался стоять у люка, смотрел, как он скрылся внутри.

Тем временем остальные солдаты вынесли раненого пилота, погрузили в Ми-8. Катя пошла следом, обернулась, кивнула мне.

Ми-24 всё ещё кружили над нами, не поднимаясь, не уходя. Ждали.

Солдат отсутствовал недолго — минуты две, может, три. Выскочил из люка, подбежал ко мне. В руках — планшет.

— Смотри, — он открыл планшет, там была карта. Мы сейчас здесь — он ткнул пальцем, — перелетите сюда. — еще один тычок тем же пальцем — Пятьдесят километров на юго-восток, и ждите.

— Чего ждать?

— С вами свяжутся, — ответил солдат. — Не выключайте.

Он сунул мне в руку небольшую рацию, развернулся и побежал к Ми-8. Забрался внутрь, люк закрылся.

Ми-8 взлетел, за ним потянулись «Крокодилы», прикрывая. Сделали круг над шахтой и ушли на юго-запад, быстро превратившись в точки на сером небе.

Я постоял, глядя им вслед. Потом повернулся и пошёл к «Чинуку».

Забрался внутрь. Олег, Борисов, Денис — все смотрели на меня. Дядя Саша выглянул из кабины.

— Ну? — спросил он.

— Велели лететь в другое место, — сказал я. — Пятьдесят километров на юго-восток. Там ждать.

— Чего ждать? — спросил Олег.

— Сказали свяжутся, объяснят.

Олег помолчал. Потом спросил:

— Ты им веришь?

Я сел на скамейку, вытер лицо рукавом.

— Никому я не верю, — ответил я. — Но попытаться стоит.

— А портал? — спросил Борисов.

— К порталу сейчас не пробиться, нас собьют, даже не заметят. А здесь… — я посмотрел на рацию, повертел в руках, — здесь хоть какой-то шанс. Выяснить, что здесь происходит. Может, найти союзников.

Олег пожал плечами.

— Ладно. Ты главный.

— Карлыч, — сказал я, показывая точку на карте — взлетай.

Дядя Саша кивнул, запустил двигатели. Лопасти завертелись, «Чинук» оторвался от земли.

Летели недолго — минут пятнадцать, не больше.

Внизу показалась деревня.

Небольшая, дворов на тридцать. Дома развалившиеся, половина сгоревших. Крыши провалились, стены почернели, из окон торчали обгоревшие рамы. Кое-где ещё держались печные трубы, в одном дворе стоял целый с виду трактор, наполовину занесённый снегом.

— Здесь? — спросил дядя Саша.

— Похоже, — ответил я.

Он облетел деревню, выбирая место для посадки. Сел на пустыре у околицы, рядом с уцелевшим сараем. Заглушил двигатели.

Я выглянул в иллюминатор. Вокруг — снег и разруха.

— Что теперь? — спросил Олег.

— Ждать, — я положил перед собой рацию, добавил громкости.

Время тянулось медленно. Через час Олег достал вещмешок, заглянул внутрь.

— Еда кончается, — сказал он. — Осталось три банки тушёнки и две каши.

Экономить не стали. Есть хотели все, холод и радиация делали свое дело. Отрыли обе каши, и пару банок тушенки. Разогрели, поделили на порции. Борисов подогрел воду в котелке и заварил последний кофе.

Перекусили, и снова принялись ждать. Кто-то просто сидел, кто-то дремал. Я рассматривал трофейную карту. Ничего особо ценного на ней не было, пометки какие-то, да короткие надписи ручкой на полях.

Неожиданно прямо перед носом вертолета появилась пара машин, что-то похожее на Уазы, но сильно длиннее и с другими фарами.

Они шли по разбитой дороге, и объезжая сугробы, натужно рычали моторами.

— Кто это? — спросил Олег, хватаясь за автомат.

— Сейчас узнаем, — ответил я.

Машины остановились почти вплотную к вертолёту, метрах в десяти. Из первой вышли четверо, из второй — двое. Все в камуфляже, в шлемах, с автоматами. Никаких опознавательных знаков. Остановились, держа оружие стволами вниз.

Я поднялся, вышел из вертолёта, подошёл ближе, встал напротив.

Один из мужчин — коренастый, чернявый, шагнул вперёд.

— Вы хотели поговорить? — спросил он.

— Да, — ответил я. — Хотел.

— Тогда пройдемте в машину.

Он повернулся и пошёл, даже не оглядываясь. Я двинулся следом.

Машина оказалась не «Уазом». Что-то другое. Короткая, широкая, с плоским капотом и большими колёсами на толстенных покрышках. Кузов угловатый, из серого металла, без блеска. На крыше — дополнительный люк, заваренный наглухо. Фары утоплены в решётки, поверх них — сетка. На бампере — лебёдка с тросом, намотанным на барабан.

Мужчина открыл заднюю дверь, жестом пригласил садиться. Я забрался внутрь.

Салон оказался тесным, как в обычном УАЗе. Панель приборов простая, с парой тумблеров и вольтметром.

Дверь захлопнулась. Мужчина сел на переднее сиденье.

— Дмитрий, — сказал он, протягивая руку.

— Василий, — ответил я, пожимая.

Мы замолчали. Я не знал, с чего начать. Дмитрий тоже не спешил. Смотрел на меня, ждал.

— Хорошего вы там шороху навели, — сказал он наконец, кивнув куда-то в сторону.

Я промолчал, понимая что он имеет ввиду рейд за лекарствами.

Дмитрий усмехнулся, достал сигарету, прикурил. Дым поплыл к потолку.

— От нас-то чего хотите? — спросил он.

Я решился.

— Нам надо попасть в одно место. Но там скорее всего нас ждут.

— Какое место?

— Далеко отсюда, на карте могу показать.

Дмитрий выпустил дым, посмотрел на меня.

— Что там? — спросил он. И тут же ответил сам, усмехнувшись: — Обратно хотите?

Я кивнул. Не ожидал, что он так быстро догадается.

— Да ты не тушуйся, — сказал Дмитрий, стряхивая пепел в жестяную банку. — Всё я понимаю. Ехали себе, ехали, а тут бац — провалились в нашу зимушку. Частенько такое случается. Только не выйдет у вас вернуться, не реально это.

— Не реально? — переспросил я.

— А ты как думал? — Дмитрий посмотрел на меня. — Брешь она ждать не станет. Откроется, выплюнет, и исчезнет. Вашего брата у нас достаточно.

— В каком смысле?

Дмитрий затянулся, выпустил дым. В тесном салоне стало сизо.

— В прямом. Частенько к нам народ кидает из других реальностей.

— Реальностей? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал удивлённо. — Это как? Мы вообще где?

Дмитрий усмехнулся, погасил окурок.

— Понимаю… Поверить в такое сложно, принять еще сложнее. Но ты не расстраивайся, у нас тут тоже жить можно. Вы вон смотрю уже и техникой обзавелись, не теряетесь!

Он откинулся на спинку сиденья, хрустнул шеей.

— И никто не возвращается? — спросил я.

Дмитрий пожал плечами.

— Почему никто? Возвращаются. Только редко. И куда — никто не знает. Брешь каждый раз новая. А та, через которую вы сюда попали, уже наверняка закрылась.

— Откуда вы знаете? — спросил я.

— А мы тут живём, — ответил Дмитрий. — Наблюдаем. Изучаем. Есть у нас такие, кто этими… аномалиями занимается. Их вокруг много. Одни открываются, другие закрываются. Те, что стабильные, — те под колпаком все. А такие, как ваша, — временные. Их не предскажешь.

Я молчал, переваривая услышанное.

А ведь он думает, что мы случайно провалившиеся. Потеряшки, которых выкинуло в этот мир.

Так даже лучше. Пусть считают нас безобидными. Пусть думают, что мы ничего не знаем. Это даёт нам свободу.

Дмитрий не торопил. Достал новую сигарету, прикурил, выпустил дым в потолок.

— Сейчас, — сказал он наконец, стряхивая пепел, — дам вам человечка. Покажет, куда лететь. Недалеко тут, полчаса лёту.

— А почему сразу не пригласили? — спросил я.

Дмитрий усмехнулся.

— Надо было убедиться сначала. Мало ли. А теперь всё нормально, не переживай.

— Ладно, — сказал я. — Пойду, своим передам…

— Иди, — кивнул Дмитрий. — Сейчас к вам человек подойдёт.

Я открыл дверь, вылез из машины, пошёл к вертолёту, стараясь, чтобы походка была ровной, без спешки. Забрался внутрь — все смотрели на меня.

— Ну? — спросил дядя Саша из кабины.

— Приняли нас за случайных попаданцев, — сказал я тихо, чтобы не слышали снаружи. — Думают, мы ничего не знаем.

— А это плохо? — спросил Олег.

— Наоборот. Пусть так и думают. Мы ничего не знаем, мы просто жалкие потеряшки.

— А дальше? — спросил Борисов.

— Дальше они дадут нам проводника. Покажут, куда лететь. Говорит, недалеко. Полчаса.

— И что там? — спросил Денис.

— Не знаю. Но надеюсь, не ловушка.

Почти сразу к вертолёту подошёл человек. Молодой, в камуфляже, с автоматом. Берцы хрустели по снегу, ствол смотрел в землю. Он открыл дверь, забрался внутрь, уселся в кресло второго пилота. Представился Володей, потом молчал, только смотрел на приборы.

Мы тоже не разговаривали. Я думал полетим сразу, но взлетели мы лишь часа через два, когда с ним связались по рации. Динамик хрипел, пробивались обрывки команд. Он дёрнул головой, что-то ответил, и махнул рукой — можно.

Летели недолго. Минут через десять внизу показались постройки. Сначала редкие дома, потом плотнее. Не город — посёлок, хоть и крупный. Почти в центре — база. Основательная, огороженная колючей проволокой в три ряда. По углам — вышки, на них пулемёты. Внутри — техника, люди в форме. Всё это напоминало ту больницу, которую мы недавно штурмовали. Отличие — в форме солдат. У военных корпорации серая, а тут пятнистая, лесная. И техника другая — не бронетранспортёры, а тяжелые внедорожники, десяток снегоходов и несколько «Уралов» с зенитками в кузовах.

«Чинук» сел на площадку перед воротами. Лопасти продолжали вращаться, с шумом разгоняя снежную пыль. Я выглянул в иллюминатор. За мутным стеклом — двор, люди, техника.

Мы вышли. Ворота открылись с лязгом, и к нам подбежали двое санитаров с носилками. Дышали тяжело, изо рта валил пар.

— Раненый где? — спросил один, поправляя шапку.

— В вертолёте, — ответил я.

Они забрались внутрь, вытащили нашего снайпера. Он лежал на спальнике, бледный, губы синие. Санитары уложили его на носилки, унесли в сторону одноэтажного здания с красным крестом на двери.

— Медблок, — сказал провожатый, заметив мой взгляд. — С ним всё будет в порядке.

— Надеюсь, — ответил я.

— А вас прошу в столовую.

Он повёл нас через двор. База гудела — работали двигатели, перекликались люди, где-то стучали молотки. Запах солярки и мазута смешивался с морозной свежестью. Всё по-деловому, спокойно, без суеты.

Столовая располагалась в бывшей школе. Двухэтажное здание из красного кирпича, с застекленными окнами. Внутри горел свет — жёлтый, тусклый. Как минимум электричество тут имелось.

Мы зашли внутрь. Полы бетонные, стены обшарпанные, но чисто.

Прошли в столовую.

Помещение оказалось большим. Вдоль стен — длинные деревянные столы, скамейки. В углу — раздача, за которой возились повара в белых колпаках.

На потолке висели лампы, некоторые не работали, но света хватало. Пол тот же крашеный бетон, местами вытертый до дыр. На стенах плакаты про еду, и ещё один, с изображением автомата Калашникова и подписью: «Наша сила — в единстве!»

— Садитесь, — сказал провожатый, показывая на один из столов. — Сейчас вам принесут поесть.

Мы сели. Я огляделся. В столовой было человек двадцать — солдаты в пятнистой форме, несколько женщин в гражданском, один старик в телогрейке. Ели молча, быстро, ложки звенели о миски. На нас поглядывали, но без враждебности — скорее с любопытством.

Через минуту подошла женщина с подносом. Лицо серьезное, руки красные, в трещинах. Поставила перед нами миски с каким-то супом, тарелки с кашей, кружки с чем-то темным, может чаем, а может компотом.

— Ешьте, — сказала она.

Суп был жидкий, с непонятными хлопьями и кусочками мяса. Каша тоже странная, я никак не мог понять из чего она. Вроде пшено, но в то же время не похоже. Вспомнились рассказы Кати про фермы с крысами и прочие нюансы.

— Спасибо, — сказал я, стараясь не думать о происхождении продуктов.

Женщина кивнула, ушла.

Мы ели молча. Я жевал кашу, размышляя: что дальше? Играть роль потеряшек или раскрыть карты? Катя промолчала — значит, у неё свои причины. Узнать бы какие.

Провожатый Володя сидел за пустым столом рядом с нами, я позвал его, отодвигая тарелку.

Он поднял голову.

— А где девушка-лётчица? Её уже привезли? Она здесь?

Володя отвёл взгляд, помялся. Пальцы забарабанили по столу.

— Я не в курсе, — сказал он наконец, и добавил, уходя от темы, — ешьте. Потом отведу вас в вашу комнату.

Понимая что расспрашивать дальше бесполезно, я вновь принялся за еду.

Володя ждал.

Когда прием пищи был закончен, он поднялся, отодвинул скамейку.

— Идёмте.

Мы вышли из столовой, поднялись на второй этаж.

— Вам сюда, — Володя открыл дверь.

Комната оказалась небольшой, но уютной, насколько это понятие применимо к военной базе. Три пары двухъярусных кроватей вдоль стен, серые одеяла, подушки в наволочках. На подоконнике даже герань в горшке. На стене выцветшая картина с изображением лесного пейзажа — сосны, озеро.

— Отдыхайте, — сказал Володя, и вышел, закрыв за собой дверь.

Я подошёл к окну. Внизу — двор, техника, силуэты людей. Уже темнело, свет от прожекторов падал на снег, делал его особенно желтоватым. По-домашнему.

И ещё мне было спокойно. Не было преследующей последнее время тревоги. Интуиция тоже молчала. Неужели всё будет хорошо?

— Тёплая, — сказал Денис, касаясь батареи. — Отопление работает.

— Да, — кивнул Борисов. — У них тут всё серьёзно.

Я снял куртку, повесил на спинку кровати. Олег стянул ботинки, забрался на верхнюю койку, сразу зарылся в одеяло. Я видел что он мерзнет, хотя и пытается скрыть дрожь чтобы не привлекать внимания.

— Доверяешь? — спросил он, глядя на меня.

— Не больше, чем раньше, — ответил я. — Но выспаться не мешает.

Он кивнул, соглашаясь.

Я лёг на соседнюю нижнюю койку. Матрас пружинил, от подушки пахнуло стиральным порошком — свежим, неожиданным в этом мире.

Уснул сразу, тут же провалившись в сон.

В реальный сон.

Я стоял в кабинете. Большом, высоком. Стены обиты тёмным деревом, на полу — паркет, натёртый до блеска. За столом — мужчина лет пятидесяти. Форма на нём напоминала российскую из моего времени, но без погон. Только нашивка на рукаве — щит и меч.

Кабинет выглядел богатым, хотя обставлен был по-спартански. Книги на полках, карты на стенах. Никаких безделушек, только необходимое. За спиной мужчины — портрет Суворова в тяжёлой раме.

С противоположной стороны стола стояли двое. Тоже в форме, но другой. Не такая строгая, скорее полевая. Нашивки другие — волк, скалящий пасть.

Главный смотрел на них спокойно, ждал.

— Докладывайте, — наконец сказал он.

Один из двоих, тот, что повыше, шагнул вперёд, развернул планшет. Экран тускло светился.

— На восточном направлении заметили колонну корпорации. Три бронетранспортёра, пять грузовиков. Пехоты — до роты. Движутся к старой промзоне.

— К аномалии? — спросил главный, прищурившись.

— Да. Похоже, хотят закрепиться.

— Отобьём?

— Скорее всего.

Главный кивнул. Откинулся на спинку кресла.

— Дальше.

Второй, тот, что пониже, тоже развернул планшет.

— На юго-западе — нападение на наш конвой. Охрана отбилась, но один грузовик сожгли. Потери — двое убитых, трое раненых.

— Кто?

— Не выяснили. Противник действовал из засады и сразу ушёл.

Главный снова кивнул, потёр переносицу.

— Что с вертолётами?

Докладывающий нахмурился.

— Потеряли пару. Ми-8 и К-52.

Главный помолчал. Потом спросил:

— А что с «Чинуком»? Что там за фрукты вообще?

Докладывающий замялся, переглянулся со вторым.

— Сложно сказать. Говорят, из другого мира. Случайно попали через аномалию.

— Случайно? — Главный поднял бровь. — На «Чинуке»? С оружием? В форме корпорации?

— Говорят, трофей.

— И вы поверили?

Докладывающий переглянулся со вторым.

— Проверим, — сказал он. — Пока они под присмотром.

— Если танкисты, — главный посмотрел на них обоих, — как они вертолёт подняли?

Докладывающий пожал плечами.

— Выясним.

— Выясните. — Главный откинулся на спинку кресла. — Что с новой аномалией?

Второй шагнул вперёд, развернул планшет.

— Сильнейшая из всех, что мы видели. Радиационный фон зашкаливает. Даже под стимуляторами войти не можем, потеряли две группы, не доходят и до границы.

— Дистанционно пробовали?

— Бесполезно.

— Аномалия стабильная?

— Пока да. Держится уже неделю.

Главный встал, подошёл к карте на столе. Взял указку, ткнул в точку.

— Усилить наблюдение. И разобраться с теми, кто на «Чинуке».

— Есть, — ответили оба.

Главный кивнул. Докладывающие развернулись и вышли. Дверь за ними закрылась с глухим стуком.

Проснулся я уже в темноте. Свет в комнате не горел, за окном ночь — густая, беззвёздная. Часы показывали половину третьего.

Сон не выходил из головы. Я знал — такие сны не снятся просто так. Каждый из них что-то значил. Этот не исключение.

Аномалия. Сильнейшая из всех. Радиация, высокая даже для людей под стимуляторами.

В голове выстроилась логическая цепочка. Аномалия — равно портал. И если туда нельзя войти, значит, кто-то не хочет, чтобы туда входили. Может, это место типа стойбища дикарей, только с более агрессивной свалкой заражённого железа? Защита какого-то важного механизма системы?

Мысль показалась правильной. Во всяком случае, её направление.

Я перевернулся на спину, уставился в потолок. Надо попасть в эту аномалию. У меня устойчивость к радиации выше, чем у обычных людей. Я могу попробовать пройти туда.

Что я там найду? Рубильник, которым можно отключить мир Степи от остальных? Или что-то другое?

Спать совсем не хотелось.

Я сел, спустил ноги с койки.

Встал, подошёл к двери. Прислушался. За дверью тихо — ни шагов, ни голосов.

Открыл, вышел в коридор. Темно, только тусклая лампочка под потолком давала жёлтый круг света.

Отойдя к окну, я достал сигарету, прикурил. Затянулся. Дым потянулся наверх, заклубился под лампочкой.

Как узнать, где эта аномалия? Наверняка любой вопрос про неё привлечёт внимание. Вызовет подозрения. А этого допускать нельзя. Надо, чтобы они продолжали считать нас случайными потеряшками.

Значит, действовать нужно во сне. Но как? Ждать пока само приснится? Или поспособствовать?

Время три, до рассвета еще можно уснуть. Не откладывая, я докурил, вернулся в комнату, лёг на койку.

Закрыл глаза. Усиленно думал о задаче. Аномалия. Где она? Что там? Как туда попасть?

Я представлял карту, которую видел во сне. Кабинет, стол, главный. Докладывающие. Они говорили про аномалию, но не называли место. Значит, надо увидеть больше. Надо, чтобы сон повторился. Или продолжился.

Сосредоточившись, я дышал ровно, животом. Гнал мысли о портале, о доме, о возвращении. Только аномалия. Только ответ.

Веки тяжелели. Я проваливался в темноту, стараясь удержать в голове одну мысль: найти. Увидеть. Запомнить.

Сон пришёл не сразу. Сначала чернота, потом — звуки. Голоса, те же, что и в прошлый раз. Шаги, скрип половиц.

Я снова стоял в углу кабинета. Главный сидел за столом, перед ним — те же двое в полевой форме.

— По аномалии, — сказал главный. — Идеи есть?

Докладывающий, тот, что повыше, шагнул вперёд. Развернул планшет.

— Фон не падает. Попытки войти пока прекратили, учёные разрабатывают варианты.

— Корпы?

— Тоже. Но они стягивают технику к периметру. Готовятся к чему-то.

— К чему?

— Информации нет. Может, хотят прорваться.

Главный кивнул и наклонился к карте на столе. Я вгляделся в неё, запоминая ориентиры и выделенную жирным отметину — красный крест.

А потом я проснулся. В комнате всё так же темно, только тусклый свет из окна — луна или прожекторы.

Не теряя времени, потянулся к куртке, что висела на спинке кровати. Полез в карман, вытащил трофейную карту. В полутьме ничего не видно — только серые пятна.

Встал, бесшумно прошёл к двери. Осторожно открыл, вышел в коридор, встал под лампочкой.

Развернул карту, всмотрелся. Водил пальцем, искал знакомое. Реку, лес, дорогу. То, что запомнил во сне.

Ничего не сходилось. Слишком много деталей, слишком мало ориентиров. Я крутил, переворачивал карту. Бесполезно.

И когда уже отчаялся, решив, что на ней просто нет нужного участка, вдруг увидел. Река, что делала широкую петлю. За ней — лес. А за лесом — дорога. Да, уверенности стопроцентной не было, но интуиция подсказывала — туда. Именно туда.

Наступило утро. Свет пробивался сквозь окна, в комнате стало серо. Кто-то постучал в дверь — три коротких удара.

— Вставайте, — сказал наш вчерашний провожатый Володя, заглядывая. — Через полчаса завтрак в столовой. После завтрака с вами встретится командир.

Я сел на койке, потёр лицо. Кожа саднила, под глазами круги.

— Как там наш раненый? — спросил я.

— Ему сделали операцию, пока без сознания, но врачи говорят что шансы невелики.

— Спасибо. — поблагодарил я.

Он кивнул и вышел, стуча подошвами по коридору.

Олег сел, свесил ноги. Потянулся, зевнул.

Остальные тоже поднялись.

Оделись. Вышли на улицу покурить. Утро морозное, по сравнению со вчерашним днем хорошенько похолодало. Дышать тяжело, воздух щиплет ноздри. База уже гудела — люди спешили по своим делам, техника прогревала двигатели. Где-то рядом завели «Урал», он затарахтел, плюнув черным дымом из выхлопной трубы.

Мы отошли к стене, подальше от чужих глаз и ушей. Я достал сигареты, раздал всем. Закурили.

— Почему бы не рассказать им всё как есть? — спросил Денис. — Ну, кто мы, откуда. Может, помогут.

— Нельзя, — ответил я, выпустив дым в морозный воздух. — Сначала надо понять, кто они такие и что им от нас нужно.

— А если будут допрашивать? — спросил Олег, стряхивая пепел.

— Держаться одной версии. Мы — танкисты. Заброшены сюда аномалией. Ничего не знаем, ничего не понимаем. Хотим вернуться домой.

— Кто будет говорить? — спросил Денис.

— Борисов, — сказал я. — Ему врать проще, можно просто недоговаривать. А мы будем молчать, только поддакивать.

Штабс-капитан кивнул.

— Добро.

Докурили. Пошли в столовую.

Там уже было людно. Солдаты в пятнистой форме завтракали, переговаривались вполголоса. Ложки звенели, стучали кружки.

Мы сели за тот же отдельный стол в углу. Женщина-повариха принесла миски с кашей, такой же жидковатой, и кружки с тёплым напитком. На вкус — какая-то химия.

— А хлеба нет? — спросил я.

Повариха удивлённо посмотрела на меня. Застыла на секунду.

— Хлеб у нас редкость, — сказала она.

Я кивнул, поблагодарил. Женщина ушла, покачивая головой.

Ели молча. В отличие от ужина, каша была совсем пресной и категорически невкусной. Я зачерпывал ложкой, жевал, глотал без удовольствия.

Борисов доел первым, отодвинул миску. Вытер губы тыльной стороной ладони.

Чуть позже завершили трапезу остальные.

Провожатый Володя, который всё это время стоял у входа, подошёл к нам.

— Закончили? — спросил он.

— Да, — ответил я.

— Тогда идёмте. Командир ждёт.

Мы поднялись, вышли из столовой. Володя повёл нас через двор к соседнему зданию. Оно было меньше школы, но тоже из красного кирпича. Внутри недавно отремонтировано: свеже побелённые стены, крашеные двери, на батареях сушились какие-то тряпки.

Поднялись на второй этаж. Ступени здесь скрипели, перила шатались. Коридор второго этажа был узким, с несколькими дверями. Володя остановился у одной из них, хотел постучать, но тут она открылась и оттуда вышел человек.

Я узнал его сразу. Это был главный военный из сна. Лет пятидесяти, крепкий, подтянутый. Форма без погон, на рукаве та же нашивка с щитом и мечом. Он посмотрел на нас спокойно, без удивления. Взгляд тяжёлый, цепкий.

— Ждите, — сказал он провожатому. — Я сейчас подойду.

Тот кивнул, отошёл к стене. Человек повернулся и скрылся за соседней дверью.

Мы стояли в коридоре. Я чувствовал, как зарождается тревога, точнее — сомнение. Правильно ли я поступаю? А может, надо как предлагал Денис, просто выложить всё?

Через несколько минут главный вернулся, открыл дверь кабинета и пригласил нас зайти.

Мы зашли. Кабинет оказался тем же, из сна. Просторный, с высокими потолками. Стол из тёмного дерева, за ним кресло. У стены — шкаф с книгами и папками. На подоконнике — герань, как в нашей комнате.

Главный обошёл стол, сел в кресло. На нас не посмотрел. Откинулся на спинку, сложил руки на столе.

— Рассказывайте, — бросил он сухим, без эмоций, голосом.

Борисов сделал шаг вперёд.

— Что именно?

— Кто вы, как сюда попали, откуда у вас этот вертолёт. — Главный кивнул в окно. Я проследил за его взглядом — сквозь мутное стекло виднелся хвост «Чинука».

— Мы танкисты, — сказал Борисов. — Ваши нам объяснили что оказались мы здесь через какую-то брешь. Вертолёт трофейный. Забрали у тех, кто нас раздолбал.

Главный поднялся, подошёл к шкафу. Достал папку, раскрыл, заглянул в неё. Я видел только его спину — широкую, напряжённую. Листы шелестели.

— Что дальше думаете делать? — спросил он, не оборачиваясь.

Борисов пожал плечами.

Главный хмыкнул. Закрыл папку, положил на место. Повернулся к нам, показал на стулья у стены.

— Присаживайтесь.

Мы сели. Я положил руки на колени, старался держаться расслабленно. Стул жёсткий, деревянный, давил под лопатки.

— У нас останетесь? — спросил он напрямую.

Борисов снова пожал плечами.

— Нам бы домой…

Главный наморщился. Потер переносицу.

— Ты совсем не представляешь, что произошло?

— Представляю, — ответил Борисов.

— Обратного пути нет, — главный покачал головой. — Конечная остановка. Теперь это, — он обвёл рукой кабинет, окно, двор за ним, — ваш новый дом. А мы, в том числе я, ваша новая семья.

Он помолчал, давая нам время переварить.

— Да и потом, не всё ли равно? У вас на родине сейчас самый ад, а у нас уже улеглось. Соглашайтесь. Тем более выхода другого всё равно нет.

— Подумать надо, — сказал Борисов.

— Думайте, — главный встал. — В отличии от выхода, время у вас пока есть.

Он подошёл к двери, открыл её.

— Лейтенант, проводи наших гостей.

Мы поднялись, вышли в коридор. Главный закрыл за нами дверь. Наш провожатый Володя, внезапно оказавшийся лейтенантом — хотя никаких погон или чего-то подобного на нём не было, — ждал у стены. Смотрел на нас спокойно, не спешил.

— Идёмте, — сказал он.

Мы пошли.

Коридор второго этажа тянулся узким пеналом, лампочки под потолком мигали с мерным гудением, словно дышали. В дальнем конце, у лестницы, замерли двое в камуфляже. Автоматы висели на груди, стволы смотрели в пол.

— Охрана, — выдохнул Олег, едва шевеля губами.

— По наши души, — ответил я, чувствуя, как напрягаются плечи.

Володя обернулся, скользнул взглядом по лицам, но смолчал. Отпер дверь нашей комнаты, пропустил внутрь, придержал створку.

— Отдыхайте, — сказал он и уже взялся за ручку снаружи.

Я задержался на пороге, упёрся ладонью в косяк.

— Почитать что-нибудь есть? Скучно просто сидеть.

Володя задумался, постучал пальцем по бедру. Кивнул.

— Сейчас принесу.

Он вышел. Мы зашли в комнату. Я сразу направился к окну. Внизу, во дворе, техника темнела громоздкими тенями. У входа появилась охрана — двое, переминались с ноги на ногу, пар вырывался изо рта облачками. Мороз крепчал, стекло покрылось тонким ледяным узором.

Олег рухнул на койку, уставился в потолок, заложив руки за голову.

— Заперли? — спросил он, не поворачивая головы.

Я дёрнул ручку. Дверь подалась с лёгким скрипом.

— Нет. Но охрана — и здесь, и внизу.

— Вежливый конвой, — усмехнулся Олег, и койка под ним скрипнула.

Я отошёл от двери, сел на свое место. Пружины отозвались глухим звоном.

Через несколько минут вернулся Володя. В руках — стопка книг. Истрёпанные, в мягких обложках, углы страниц загнуты, корешки потрескались. Протянул мне. Я ощутил шершавую бумагу и запах старой типографской краски.

— Больше ничего не нашёл, — сказал он.

Я перебрал томики. Чехов, Гоголь, Достоевский. «Повести», «Мёртвые души», «Преступление и наказание». В самом низу лежал тонкий сборник стихов — Есенин, обложка с размытым портретом.

— Приду перед обедом, — Володя кивнул и вышел.

Дверь закрылась с сухим щелчком. Шаги затихли в коридоре.

Я положил книги на подоконник. Открыл Чехова наугад.

— Будешь читать? — спросил Олег, зевая.

— А что ещё делать? — ответил я, водя пальцем по строчкам.

Он повернулся на бок, натянул одеяло до подбородка.

Я открыл «Скучную историю». Читал первую страницу, потом вторую. Слова складывались, но смысл ускользал, как вода сквозь пальцы. Мысли возвращались к аномалии, к карте, к красному кресту на пожелтевшей бумаге.

Денис взял Гоголя, уселся на свою койку. Листал без интереса, вглядывался в картинки, которых почти не было. Борисов стоял у окна, смотрел во двор, пар от дыхания оседал на стекле.

— Что думаешь? — спросил он, не оборачиваясь.

— Думаю, они нас проверяют, — ответил я. — Не верят.

— И что будет?

— Володя сказал — отдыхайте, — напомнил я. — Давайте отдыхать.

В итоге провалялись до обеда. Я лежал, перелистывал Чехова, но строки не задерживались в голове. Олег спал, свернувшись калачиком, одеяло натянул на самые уши. Денис разглядывал Гоголя, переворачивал страницу за страницей, вздыхал. Борисов то ложился то вставал у окна, наблюдая за происходящим. Дядя Саша уснул сразу, как по команде, и теперь выдавал дребезжащие рулады, похожие на работу старого дизеля.

В коридоре изредка скрипели половицы — кто-то ходил, тяжело топая.

Ровно в двенадцать постучали.

— Обед, — донёсся голос Володи из-за двери.

Мы поднялись. Я отложил книгу, Олег сел, потёр лицо ладонями. Денис сунул Гоголя под подушку, будто боялся, что отберут. Дядя Саша потянулся, зевнул с хрипом, буркнул, что не голоден, и отвернулся к стене, накрывшись с головой.

Володя ждал в коридоре. Охрана у лестницы стояла на прежних местах — двое, автоматы прижаты к груди. Проводили нас взглядами, но с места не сдвинулись.

В столовой было людно. Солдаты в пятнистой форме сидели за длинными столами, жевали молча, ложки постукивали о миски. Запах стоял густой, тяжёлый — снова каша. Мы сели за свой отдельный стол в углу, подальше от остальных.

Женщина-повариха принесла миски, поставила перед каждым. Каша та же, что утром. Жидковатая, серая, с редкими вкраплениями чего-то мясного. Пар поднимался лениво, запах аппетита не вызывал.

— Опять эта дрянь, — проворчал Олег, зачерпывая ложкой. — Без соли, без масла. Чем они нас кормят?

— Ешь, — сказал я. — Не дома.

Олег хмыкнул, но жевать не перестал, только скривился.

Я глотал, почти не жуя, чтобы не чувствовать вкуса. Каша обжигала нёбо, но я терпел.

— Что с нами дальше будет? — спросил я Володю, который сидел за соседним столом и пил из кружки что-то тёмное.

Володя пожал плечами, отставил кружку.

— Не знаю. Наверное, отправят в тыл. Там размещение, работа. Мужчины нужны везде.

— А вертолёт? — спросил Борисов, не поднимая головы от миски.

— Тут не скажу, — повторил Володя. — Решат командиры.

Дальше ели молча. Когда миски опустели, Володя поднялся, кивнул нам.

— Идёмте.

Охрана у выхода посторонилась, пропуская нас в холод. Мороз щипал щёки, снег скрипел под ногами, ветер нёс колючую крупу. Володя повёл нас обратно к нашему зданию.

В коридоре второго этажа охрана стояла на тех же местах. Один из них кивнул Володе, тот ответил коротким движением головы.

— Отдыхайте, — сказал Володя у двери. — Вечером приду.

Мы зашли в комнату. Я подошёл к окну. Внизу, у входа, двое в камуфляже переговаривались, курили, притопывали ногами.

Делать было нечего, и я снова лёг на койку, взял Чехова, но уже не читал, так, пялился больше. Снова и снова возвращаясь к карте, к аномалии, к красному кресту.

Вскоре опять пришел Володя. Без стука — просто открыл дверь, вошёл, прикрыл за собой.

— Ваш товарищ умер, не приходя в сознание, — сказал он ровно.

Я сел на койке. Олег замер. Денис отложил книгу, захлопнув её с глухим стуком. Борисов отвернулся к окну, плечи напряглись.

— Когда? — спросил я.

— Час назад. Врачи сделали всё, что могли. Но осколок задел позвоночник, кровотечение остановить не вышло.

Я молчал. Смотрел на Володю. Он стоял, переминался с ноги на ногу.

— Соболезную, — сказал он и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком.

В комнате стало тихо.

— Царствие небесное, — тихо произнёс Борисов, не оборачиваясь.

Денис перекрестился.

Я взял Чехова, но читать не стал. Положил книгу на тумбочку, закрыл глаза и сразу провалился в сон.

Тот же кабинет. Высокие потолки, тёмное дерево, паркет с мелкими царапинами. Главный сидел за столом, перед ним двое в полевой форме. Нашивка с волком на рукаве поблёскивала в свете настольной лампы. Я стоял в углу, как обычно. Меня не видели.

— Не верю я им, — сказал главный.

— На первый взгляд ничего подозрительного. Обычные мужики, никаких отклонений, — ответил тот, что повыше.

— Это ничего не значит.

— Согласен.

Главный откинулся на спинку кресла, заскрипела кожа. Постучал пальцами по столу — три быстрых удара.

— Жаль, что раненый не выдержал. Мог бы рассказать больше.

— Доза была стандартной, — сказал второй, пониже. — Но сердце остановилось. Не рассчитали.

— Химия всегда риск, — главный поморщился. — Что с телом?

— В морге. Завтра похороним.

— Пусть приходят. Посмотрим на их реакцию.

Я стоял в углу, смотрел на них. Они убили снайпера. Не осколок — они. Скополамин или что-то подобное.

— Что с аномалией? — спросил главный.

— Корпы пытались пройти, — ответил высокий. — Не смогли. Часть погибла на подступах, часть вернулась ни с чем.

— Выводы?

— Кроме радиации там что-то ещё. То что влияет на технику.

— Аномалия не расширяется?

— Пока нет.

Главный кивнул. Встал, подошёл к окну, отдёрнул занавеску.

— Топливо когда привезут?

— Через два дня. Машины уже в пути.

— А «Чинук»? — главный повернулся к докладывающим. — Что с ним?

— Стоит на площадке, — сказал высокий. — Заправили, осмотрели. Машина в порядке.

— Перегоните на запасную базу. Пусть будет подальше от основных объектов.

— Есть.

— И наблюдение не ослаблять. Если что-то пойдёт не так — сообщать сразу.

Докладывающие кивнули.

Потом разговор перешёл на другое — поставки, ремонт техники, смену караулов. Ничего важного.

Я вышел из кабинета сквозь стену. Коридор пуст, лампы горели вполнакала. Двинулся к лестнице. Ступени скрипели под ногами, несмотря на мою призрачность — звук возникал сам собой, словно мир подстраивался под моё присутствие.

На втором этаже я столкнулся с солдатом. Он нёс поднос с кружками, смотрел под ноги. Я не успел увернуться. Наткнувшись на меня, он дёрнулся, едва не уронил поднос. Подхватил, покрутил головой, выругался сквозь зубы.

Чует.

Здание медблока я узнал по красному кресту над дверью — краска облупилась, но символ ещё угадывался. Вошёл прямо сквозь дверь — легко, без усилий. Коридор был пуст, только в конце горела лампа под металлическим абажуром.

Дверь с надписью черной краской «Холодная».

Два стола. Два тела, накрытые простынями. Я подошёл к первому. Откинул край ткани. Незнакомый мужчина, лет сорока, лицо спокойное, даже умиротворённое. Вернул простыню.

Второе тело — снайпер. Кожа бледная, губы синие. Глаза закрыты. Я постоял, глядя на него. Потом несильно ударил себя по руке. Чувствуется. Значит, я здесь по-настоящему. Могу действовать.

Осмотрев шкафы вдоль стены, нужного я не нашел. Поэтому выйдя обратно в коридор, прошёл дальше, заглядывая во все подряд двери. В одной из комнат увидел стеллажи с инструментами и каким-то коробками. На столе — шприцы в упаковке, бинты, ампулы.

Взяв один шприц, крупный, на десять кубиков, я прошел сквозь дверь, запоздало понимая что шприц пройти не должен. Но он прошёл, чем добавил в мою копилку уверенности ещё пару очков.

Снайпер по прежнему лежал на столе. Я подошёл, закатал рукав. Нашёл вену — синяя полоска под кожей. Игла вошла не с первого раза, пришлось сосредоточиться, чтобы почувствовалось сопротивление. Но кровь пошла, тёмная, густая, реальная, не призрачная.

Набрав полный шприц, я перешёл к его руке. Нашёл вену, ввёл иглу, медленно выдавил кровь. До последней капли.

Вынул шприц, сунул его в карман. Постоял, глядя на снайпера. Ничего не изменилось.

Зная, что немедленной реакции не будет, я вышел из морга. Прошёл сквозь стену на улицу. Холода я не чувствовал, хотя воздух, по ощущениям, вдыхал. Зато снег так и скрипел под ногами, плюс за мной оставались следы — неглубокие, словно весил я раз в десять меньше, но вполне отчётливые. Подойдя к нашему зданию, я поднялся по лестнице, и не обращая внимания на охрану, — мужики так и стояли у окна, прошёл сквозь дверь комнаты.

Лёг на койку.

И тут же проснулся от того, что кто-то тронул меня за плечо. Открыл глаза — в комнате темно, только тусклый свет из-под двери. Рядом стоял Олег.

— Володя пришёл, — шепнул он. — Ужинать зовёт.

Я сел. Голова гудела, во рту пересохло. Провёл рукой по лицу — ладонь мокрая. Сон не выходил из головы.

Проверил руку в месте укола. Болит и четкий след от иглы. Сунул руку в карман, шприц на месте.

Остальные уже поднялись. Дядя Саша натягивал куртку, Денис зашнуровывал ботинки, Борисов стоял у окна, вглядывался в темноту.

Володя ждал в коридоре. Охрана у лестницы — те же двое с автоматами на груди.

— Покурить можно? — спросил я.

Володя кивнул. Мы вышли на улицу. Мороз теперь щипал щёки, дыхание клубилось густым паром. Отошли к стене, подальше от охраны. Я достал сигареты, раздал всем. Огонёк зажигалки осветил наши лица.

— Что случилось? — тихо спросил Олег, прикуривая, выпуская дым в сторону.

— Сейчас объясню, — ответил я, затягиваясь. — Главное — нашего снайпера убили, вколов какую-то химию на допросе.

— То есть? — не понял Денис, закашлявшись от дыма.

— Они нам не верят, пытались разговорить его, он, похоже, сообразил, что что-то не так, и молчал. Вот они и того…

— И что делать? — спросил дядя Саша, без обычной бравады присущей ему в последнее время.

— Уходить.

— Куда? — спросил Олег.

— Есть одно место.

— Как ты собрался это сделать? — задал вопрос дядя Саша. — Тут охраны больше, чем в концлагере.

— Придумал кое-что, — сказал я. — Детали — позже. Главное — быть готовыми.

— А если не получится? — подключился штабс-капитан Борисов, вдавив окурок в снег.

— Тогда будет плохо, — ответил я.

Никто не ответил, и тут Володя появился на крыльце, хлопнув дверью.

— Ужин остынет, — сказал он, потирая руки.

Мы пошли в столовую. Сегодня там было тихо, солдаты сидели по столам, ели молча, только ложки постукивали. Мы сели в свой угол.

Женщина-повариха принесла миски. Каша — та же, что утром и в обед. Жидковатая, серая. И ещё одна тарелка — с мутной жидкостью, в которой плавали разваренные крупинки. Тюря.

Дядя Саша ткнул ложкой в кашу, понюхал, отставил.

— Что это за баланда? — спросил он, кивнув на тюрю.

Володя сидел за соседним столом, ел свою порцию, не глядя по сторонам.

— Обычная еда, — ответил он, не поднимая головы. Потом добавил: — Бывает и что-то поинтереснее, но это редкость. Ничего не растёт, зверья почти нет. В реках рыба не водится — радиация. Так и живём.

Я посмотрел в свою тарелку. Всё невкусное, пресное, но даже после такого малого количества есть не хочется. Значит, с питательностью всё в порядке. Скорее всего, что-то сбалансированное, выработанное из того, что всё же произрастает на убитой радиацией земле.

После ужина Володя повёл нас обратно, и когда мы зашли в комнату, закрыл дверь снаружи на ключ. Замок щёлкнул громко, отчётливо.

Олег сразу повернулся ко мне.

— Что за место?

Перебивая его, я поднял руку, приложил палец к губам. Потом показал на стены, на потолок, на дверь. Олег кивнул — понял. Подошёл к двери, прислушался.

Через минуту я сел на койку, остальные собрались вокруг, склонив головы. Говорил шёпотом, почти беззвучно, они наклонялись, ловили каждое слово.

— Нас могут слушать. Жучки, микрофоны. Технологии у них есть, а после того, что они сделали со снайпером, я ничему не удивлюсь.

— Думаешь, уже поставили? — спросил Денис так же тихо, прикрывая рот ладонью.

— Пока мы обедали — могли. Времени хватало.

— И что делать? — спросил Борисов, его дыхание было частым.

— Говорить шёпотом. Громко — не о важном.

Согласившись, все разошлись по своим местам.

Я же задумался.

План был рискованным. Почти безумным. Если никто не может войти в аномалию, почему мы сможем? Почему не сгорим от дичайшего радиационного фона? Вопрос открытый.

Но в то же время я был полностью уверен, что у нас получится. Не умом — нутром. Чувствовал, что всё будет хорошо. Что наша кровь, наша мутация — это ключ. И даже если будут жертвы, отступать нельзя.

Тем более, какие у нас ещё варианты? Остаться здесь? Бред. Ждать, пока они начнут допрашивать нас так же, как снайпера? Тоже не выход.

Я откинулся на спинку койки, закрыл глаза, делая вид, что отдыхаю. Но мысли не уходили. Одна цеплялась за другую, крутилась вокруг одного и того же вопроса.

Прибор.

Он явно принадлежал этим людям. Экипаж сбитого вертолёта носил такую же форму, то же оружие. Те же нашивки. Значит, прибор — их. У них есть технология. У них есть учёные, инженеры, техника. Почему же они сами не открывают портал в нужный мир? Ведь это дало бы им доступ к ресурсам, к новым землям, к безопасному миру без радиации.

Ответа я не знал.

Отлежав руку под головой, перевернулся на бок, поджал колени. Мысли переключились на побег.

Во сне я могу выходить. Могу действовать. Значит, надо использовать это. Разобраться с охраной, открыть дверь, провести своих к «Чинуку». Главному докладывали, что вертолёт заправлен и проверен, но его наверняка охраняют. Сколько человек? Пара? Или больше?

Я смогу. С каждым новым выходом я всё больше понимал, как это работает. В какой-то мере я действительно становился богом этого мира. Не всесильным, но достаточно действенным, чтобы обезвредить нескольких часовых.

И вдруг в голову пришла другая мысль.

А что, если поговорить с главным? Прийти к нему ночью, и спросить прямо. Без уверток, без игры в потеряшек. Сказать: «Я знаю, кто вы. Знаю, что вы сделали со снайпером. Знаю про аномалию. Знаю, что вы ищете проход в чистый мир. Я могу вам его дать, давайте договариваться».

Если что-то пойдёт не так — его можно просто убить.

Я поморщился. Убивать этих людей не хотелось. Да, они не пожалели снайпера, но ведь не специально. Хотели разговорить, переборщили с дозой. Что бы я сам сделал на их месте? Оказавшись в мире, где каждый может быть врагом, где идёт война с корпорациями и еще не пойми с кем, где радиация убивает медленно, но верно. Я бы тоже не церемонился.

Да. Новый план созревал постепенно. Сначала поговорить. Попробовать договориться. Если нет — уходить по первому варианту. Через сон, через охрану, через вертолёт.

Но чтобы понять, реален ли этот план, нужно было уснуть прямо сейчас.

Я закрыл глаза, сосредоточился. Дышал ровно, животом. Слушал, как за окном воет ветер, как скрипят половицы под чьими-то шагами в коридоре.

Веки тяжелели. Комната поплыла, растворилась в темноте.

Я заснул.

Очнувшись во сне, даже не заметил перехода. Только когда поднялся, а моё тело осталось лежать на койке — грудь мерно вздымалась, веки подрагивали, — до меня дошло: я уже в «режиме». Так про себя я назвал это состояние. Реальность истончилась, мир приобрёл лёгкую зыбкость, будто смотришь сквозь нагретый воздух над костром.

Осмотрелся. В комнате темно, только полоска света из-под двери. Втянул носом воздух — не почувствовал ничего. Ни пыли, ни сырой извёстки, ни табака с лестницы. Уповая на бестелесность, попробовал совсем не дышать, но лёгкие настойчиво требовали воздуха. Откуда-то изнутри поднимался ритмичный толчок, заставляя грудную клетку расширяться. Оставив эксперименты, шагнул к двери, провёл ладонью по шершавой крашеной поверхности — и прошёл сквозь неё, ощутив мгновенное сопротивление, похожее на плёнку холодной воды. По коже пробежал озноб.

В коридоре по-прежнему горела одинокая лампа под потолком. Она жужжала, как пойманная муха, и свет её дрожал. Охрана у окна сидела, навалившись спинами на стену. Парни дремали: один свесил голову на грудь, второй приоткрыл рот, дышал ровно и хрипловато. Грудь его мерно вздымалась под бушлатом. На подоконнике стояла пепельница из консервной банки, полная окурков, и пластиковая бутылка с водой, запотевшая изнутри. Рядом валялась пустая пачка из-под сигарет.

Я пошёл дальше, ступая неслышно. Куда идти — не знал. Главный мог быть где угодно, но начать решил с кабинета, который уже видел во сне.

Спустился по лестнице. Ступени скрипели под невидимой ногой, эхо гуляло в пролёте, отражаясь от бетонных стен. Внизу, у выхода, охраны не оказалось. Видимо, замёрзли и ушли греться в караулку. Только на вышке маячил силуэт часового — фигура в бушлате переминалась, вглядываясь в темноту, пар вырывался изо рта облачками. У ворот в будке горел тусклый жёлтый свет, да клубился парок из жестяной трубы.

Прежде чем искать главного, я свернул к вертолётной площадке. Шёл через двор, но холода не ощущал. Морозный воздух должен был щипать лицо, но я чувствовал лишь нейтральную прохладу — словно вода комнатной температуры. «Чинук» темнел на площадке, лопасти обвисли, на них налип снег. Вокруг — ни души. Всё отлично просматривалось с вышки, но у самой машины охранения не выставили. Я обошёл вертолёт, провёл рукой по металлу борта — пальцы оставили полосы на инее, иней захрустел под ногтями.

Двинулся обратно, в сторону административного корпуса. Следы мои тянулись цепочкой по снегу: неглубокие, но чёткие, человеческие. Ветер сметал с наста колючую крупу, заметал их постепенно. Я не мёрз, не дышал паром, но каждый шаг оставлял отметину в этом мире.

В кабинете главного горел свет. Я встал у двери, прислушался. Ничего не услышал, просунул голову в дверь — дерево прошло сквозь виски с холодком. Главный стоял лицом к окну и курил, рассматривая что-то за стеклом. Окурок тлел в пальцах, дым поднимался к потолку сизыми кольцами. Просочившись полностью, я прошёл к столу, сел на стул, стоящий рядом. Подождал, пока он докурит. Потом постучал костяшками пальцев по столешнице.

Главный вздрогнул, повернулся. Я открыл рот, пытаясь заговорить, но звука не было. Напрягшись, я представил свой голос как нечто материальное, и у меня получилось. Звук вышел гулким, как далёкое эхо, и совершенно неузнаваемым. Само же тело приобрело прозрачные очертания, вроде марева над асфальтом. Главный смотрел широко открытыми глазами и явно думал о том, чтобы позвать на помощь. Я сказал:

— Не стоит. Я не причиню тебе вреда. Сядь.

Главный сел. Я видел, что ему не по себе, он напуган, но держится на удивление собрано. Явно не робкого десятка, не просто так занимает свой пост.

Он помолчал, переваривая. Потом сказал, даже заявил:

— Ты не человек.

— Угадал.

— Что тебе нужно?

Я посмотрел на него. В свете лампы его лицо казалось потусторонним — острые скулы, глубокие морщины, седина на висках.

— Хочу договориться.

Главный замер. В тишине слышно было как он дышит, и как сквозняк шевелит штору. Он медленно положил ладони на столешницу, прижал пальцы к дереву — словно искал опору. Кончики пальцев чуть подрагивали.

— О чём? — спросил он. Голос звучал ровно, но он сильно нервничал.

Я качнулся вперёд. Воздух вокруг меня дрогнул, пошёл рябью, словно вода в стакане.

— Для начала мне нужно кое-что узнать у тебя.

Он молчал. Хмурился. Желваки заходили под кожей. Я видел, как бегают его зрачки — от двери к столу, от стола к пустому углу, где я стоял в прошлый раз. Мозг работал, перебирал варианты, искал лазейку.

Я ждал. Тишина сгущалась.

— Зачем вы здесь? — спросил я.

Он хмыкнул, дёрнул плечом. Промолчал. Достал из пачки новую сигарету, повертел в пальцах, но зажигалку не тронул. Постучал фильтром по столу.

Я дал тишине поработать. Пусть привыкает к моему присутствию. К тому, что я здесь, хоть и не совсем видим. К тому, что от меня не спрятаться за дверью или за спинами охраны.

Потом заговорил снова.

— Давай так. Если ты мне всё честно расскажешь, я помогу тебе найти проход в последний живой мир. Ты ведь его ищешь?

Он напрягся. Спина выпрямилась, плечи застыли. Сигарета замерла в пальцах. Он посмотрел прямо перед собой — туда, где по его расчётам находилось моё лицо. Взгляд упёрся в пустоту, но не дрогнул.

Кивнул. Несмело, будто сам себе не веря.

— Откуда ты знаешь про живой мир? — спросил он. Голос сел, просел на полтона.

Я усмехнулся. Звук вышел странный — глухой, объёмный, словно эхо в колодце. Контуры моего тела на миг уплотнились, воздух зарябил сильнее. Мне это начинало нравиться.

— Оттуда, что я его бог. Бог этого мира.

— Бог, — повторил он без выражения. Потом хмыкнул, уголок рта дрогнул. — Не похож.

Я развёл руками — жест получился смазанным, воздух колыхнулся вокруг прозрачных контуров.

— Какой есть.

Главный откинулся на спинку кресла. Заскрипела кожа. Он потянулся к зажигалке, щёлкнул ею, пламя осветило его лицо снизу — глубокие складки у рта, прищур.

— Допустим, — сказал он, выпуская дым в потолок. — Но зачем богу договариваться со смертным?

Я подался вперёд. Стул подо мной скрипнул — звук вышел настоящий, деревянный, совсем не призрачный.

— Ты ищешь проход в живой мир. Я могу его дать. Но сначала — ответы.

Он молчал, крутил сигарету в пальцах, сбивая пепел в жестянку. Взгляд бегал по комнате, цеплялся за пустые углы, неизменно возвращаясь ко мне.

— Что ты хочешь узнать? — спросил он наконец, голос стал ниже, осторожнее.

— Зачем вы здесь? Ваша база, ваши люди. Какова цель?

Главный затянулся глубоко, задержал дым, выпустил тонкой струёй.

— Выживаем, — ответил он коротко.

Я покачал головой. Движение отразилось в оконном стекле мутным пятном.

— Этого мало. Я видел ваши карты, ваши приборы. Вы ищете аномалию. Ищете проход. Зачем он вам?

Он поджал губы. Потушил окурок, вдавив его в пепельницу с хрустом.

— Чтобы уйти, — сказал он тихо. — Этот мир умирает. Радиация жрёт всё. Вода заражена, почва отравлена, зверьё вырождается. Ещё лет десять — и здесь не останется никого.

— То что вы хотите уйти в живой мир, я знаю. Я спросил зачем вы лезете в аномалии? Что вы там ищете?

Главный снова нахмурился. Он посмотрел на лампу, на тени в углах, куда угодно, лишь бы не на мутный силуэт перед собой.

— Мы не знаем что там. В такой аномалии вполне может оказаться переход в живой мир. — сказал он. Голос стал глуше, словно он говорил сквозь зубы.

Я подался вперёд. Воздух вокруг меня снова дрогнул, тени на стене качнулись.

— Вы можете ходить по мирам без использования аномалий?

Он кивнул. Коротко, резко.

— Да.

— Но только по тем где уже были?

— Да.

— И что будет, когда найдёте живой мир?

Он поднял голову. Взгляд упёрся в пустоту, но теперь в нём не было страха.

— Уйдём туда.

Я усмехнулся. Звук вышел тихим, похожим на шорох песка. Контуры моего тела на миг стали чётче — плечи, голова, руки на столе.

— А если я скажу, что там уже своя цивилизация? И вам там будут не рады. Тогда что?

Главный выпрямился. Отодвинул кресло, встал. Прошёлся до окна, остановился спиной ко мне. Плечи напряжены, руки в карманах.

— У нас есть оружие, — сказал он, не оборачиваясь. — У нас есть сила. Мы отстоим своё право на место в том мире.

Я покачал головой. Движение получилось медленное, тяжёлое. Воздух вокруг меня пошёл рябью. Главный вздрогнул, обернулся. В его глазах мелькнуло что-то похожее на страх, но он тут же задавил его, сжал челюсти.

— Мы не можем остаться здесь, — не дождавшись ответа, сказал он. — Это смерть. Медленная, верная смерть.

— Я знаю.

— Тогда что ты предлагаешь?

Я встал. Стул отодвинулся с резким скрипом. Главный дёрнулся, но усидел на месте.

— Другой путь. Но для этого ты должен рассказать мне всё. Без утайки.

Он смотрел на меня долго. Потом медленно опустил глаза к столу. Достал новую сигарету, закурил. Руки чуть дрожали, но он справился с зажигалкой со второго раза.

— Ты не бог, ты дьявол, — внезапно огорошил он, затянулся так, что сигарета истлела почти наполовину, и словно ужаленный, вскочил.

Мне показалось, он на меня кинется, но я никак не ожидал, что будет наоборот. Главный решил уйти через окно, прыгнул отчаянно, почти красиво, и вылетел на улицу под звон разбившегося стекла. Штора рванулась следом, зацепилась за раму и затрепетала на ветру.

Я застыл на секунду от неожиданности. Потом подался вперёд, выглянул вниз.

Второй этаж. Не высоко. Но внизу, под окном, валялись камни — обломки бетона, груда щебня, оставшаяся от разобранной клумбы. Главный упал головой прямо на них. Тело дёрнулось раз, другой — и замерло. Кровь растеклась по снегу, тёмная, почти чёрная в свете прожекторов. Лица не разглядеть — оно было повёрнуто в сторону. Ветер трепал воротник его кителя.

Я ждал. Смотрел на базу. Никто не бежал, не кричал. Часовой на вышке переминался, глядя в другую сторону. У ворот в будке горел свет, дымила труба. Звон разбитого стекла заглушил ветер — он выл, мёл позёмку, бил в стены. Никто не услышал. Или услышали, но не придали значения.

Я отступил от окна. Посмотрел на пустое кресло, на остывшую чашку чая с тёмным осадком на дне, на пачку сигарет, оставленную на столе.

Странно. Вряд ли он предпочёл смерть разговору со мной. Просто что-то перемкнуло, испугался и сиганул. Думал, невысоко, зима, сугробы. Не рассчитал.

В любом случае договариваться больше не с кем. И не задерживаясь более, я взял со стола карту, сунул её за пазуху — бумага захрустела, прижалась к груди — и вышел из кабинета сквозь дверь.

Коридор был пуст. Лампочка под потолком мигала, отбрасывая жёлтые круги на стены. Двигаясь к лестнице, я рассчитывал попасть наверх, на вышку. Часовой на ней — самое опасное звено во всей системе охраны. Он видит то, что происходит за забором, там, где стоит вертолёт. Снизу тот кусок не просматривается, а с вышки — пожалуйста.

Никого не встретив, я поднялся на последний этаж, прошёл сквозь дверь.

Вышка была здесь, и наверх, на сам «насест», вела узкая железная лесенка. Поднялся я быстро, стараясь сохранять материальность, чтобы не упасть сквозь ступени. Пока лез, вспомнил Леонида, когда он был в подобном обличии. Видимо, со мной что-то похожее, но летать я почему-то не могу. Хотя сейчас такое умение очень бы пригодилось.

Всё же пару раз провалившись — нога уходила в пустоту, и приходилось цепляться за поручни, — я долез до «насеста». Часовой стоял спиной, переминался, глядя в темноту. Бушлат нараспашку, автомат на груди. Бесшумно подойдя сзади, я ударил ребром ладони по шее — получился аккуратный шлепок, как по мокрой тряпке. Тело обмякло, завалилось набок. Я подхватил, придержал, опустил на дощатый настил. Стянул ремень с его штанов, связал руки за спиной. Проверил пульс на сонной артерии — жив. Оттащил к парапету, прислонил к стене. Не замёрзнет, будем взлетать, переполошатся, найдут его здесь.

Хотел забрать автомат, но он не становился невидимым когда я брал его в руки. Со стороны это выглядело максимально пугающе — оружие словно летело само по себе. Увидит кто-нибудь, тревогу поднимут однозначно. Решив не рисковать, я зашвырнул его подальше в снег, чтобы часовой, если очнётся раньше времени, не воспользовался.

Закончив с этим, спустился вниз. Хотел прыгнуть прямо с вышки, но побоялся — вдруг материальность подведёт, и я разобьюсь, как главный.

Поэтому, повторив проделанный путь наоборот, вышел наружу через двери, обогнул здание, подошёл к сторожке у ворот, и уже там прошёл прямо через стену. Кирпичи показались плотным туманом.

Двое. Один сидел на табурете, читал книгу при свете настольной лампы. Второй лежал на топчане, натянув одеяло на голову. Я подошёл к тому, что читал. Ударил — он сполз на пол, не издав ни звука, только книга выпала из рук и захлопнулась. Второй даже не проснулся. Вырубив и его коротким ударом в висок, я связал обоих, заткнул рты кляпами из их же портянок, оттащил в угол.

Собрал оружие, вышел. Так же зашвырнул его в снег.

Затем, не откладывая, вернулся в наше здание. Поднялся на второй этаж. Охраны у двери почему-то не было. Не зная, радоваться или огорчаться, хотел поискать, но вдруг мир дёрнулся, задрожал. Края расплылись, звуки стали далёкими. Меня втянуло обратно в тело, как в воронку.

Я открыл глаза. Надо мной стоял дядя Саша, тряс за плечо. Сам перепуганный, бледный.

— Показалось, ты не дышал, — сказал он нервно. — Я думал, всё, помер.

— Жив, — ответил я хрипло. — Одевайтесь. Быстро.

Олег сел на койке, не спрашивая. Денис и Борисов зашевелились. Дядя Саша хотел спросить, но я шикнул.

— Потом. Одевайтесь.

Мы натянули куртки, зашнуровали берцы. Я подошёл к двери, дёрнул — заперта. Навалился всем телом, что-то треснуло,, и она открылась. Шума почти не было.

— За мной.

Мы выбежали в коридор. На лестнице столкнулись с охранниками — они поднимались с первого этажа, видимо возвращаясь на пост. Олег ударил первого в лицо, тот рухнул, заливая ступени кровью. Второй выстрелить не успел — я перехватил ствол, дёрнул на себя, сбил с ног. Он ударился затылком о стену и обмяк.

— Вяжите, — сказал я.

Борисов стянул ремни, заткнул рты кляпами. Мы забрали оружие, оттащили бесчувственные тела к стене, подальше от прохода, и выбежали на улицу. Двор был по прежнему пуст, только прожекторы лили белый свет на снег. Я повернул за угол, держась теней. Снег скрипел под ногами, но ветра не было. «Чинук» по-прежнему чернел на площадке.

Я остановился.

— Стойте, — сказал я. — Надо забрать тело снайпера.

— Зачем? — спросил Олег, тяжело дыша.

— Потом объясню. За мной.

Я повёл их к зданию с красным крестом. Дверь оказалась не заперта — толкнул, вошёл. Внутри горел привычный уже тусклый свет, пахло хлоркой и лекарствами.

Не задерживаясь, мы прошли в морг. Тело снайпера лежало на столе, накрытое простыней. Я откинул край — лицо бледное, спокойное. Губы синие, глаза закрыты. Не ожил.

— Забираем, — сказал я.

— Он мёртв, — сказал Денис, косясь на труп.

— Я знаю.

Борисов и Денис подхватили тело под мышки и за ноги. Судя по тому, как они напряглись, оно было тяжёлым, одеревеневшим. Я пошёл первым, за мной дядя Саша, следом Борисов с Денисом и телом, замыкал Олег.

Вышли на улицу. Пересекли двор, так же держась теней. Часовой на вышке так и сидел, связанный. В сторожке у ворот было тихо.

Добежали до «Чинука». Я открыл люк, помог затащить тело внутрь.

Дядя Саша уже усаживался в левое кресло. Я — в правое. Олег, Борисов и Денис остались в грузовом отсеке, разбежавшись по пулеметам.

Не теряя времени, дядя Саша во всю щелкал тумблерами на панели, зажигая лампочки, заставляя гудеть приборы. Нажал кнопку запуска вспомогательной силовой установки. Турбина завыла, набирая обороты, потом стабилизировалась. Вертолёт задрожал, чихнул, закашлял, выпустил облачко сизого дыма — и затарахтел ровно. Лопасти начали вращаться, медленно, тяжело.

— Прогреваем, — сказал дядя Саша, следя за приборами. Стрелки ползли в зелёные зоны.

Минута, другая. Внезапно, перебивая шум двигателей, завыла сирена, среагировав на молотящий лопастями вертолёт. Звук резанул по ушам.

— Взлетай, — сказал я.

Дядя Саша потянул какие-то рычаги. Вертолёт вздрогнул, приподнялся, оторвался от земли. Снежная пыль закружилась вокруг, закрывая обзор. Машина зависла на месте, покачиваясь, и спустя мгновение медленно пошла в верх.

«Чинук» набирал высоту.

Дядя Саша потянул ручку на себя — плавно, с расчётом, — машина задрала нос. Внизу база уменьшалась, огни таяли в снежной мгле, сирена выла всё тише, пока не смолкла совсем. Только двигатели гудели ровно, да лопасти стучали по морозному воздуху.

— Курс? — спросил дядя Саша. Глянул на меня краем глаза, пальцы на рычагах чуть сжались.

— На север, — ответил я, прижимая карту к колену. — Сначала на север.

Он кивнул. Резко, коротко. Развернул машину, и «Чинук» лёг на новый курс. Лопасти стучали ровно, ритмично, будто сердце. Я смотрел на карту, сверял ориентиры: река, лес, дорога.

— Аномалия на востоке, — сказал я, не поднимая головы. — Но пусть думают, что мы уходим на север.

— Заметаем следы? — спросил дядя Саша. Усмехнулся, но усмешка вышла кривая, невеселая.

— Пробуем.

Мы летели низко, над самой землёй. Под нами мелькали поля, перелески, замёрзшие реки. Дядя Саша вёл машину умело, словно специально родился чтобы ей управлять. Я смотрел в зеркало. Небо за кормой было пустым — ни огоньков, ни силуэтов.

— Думаешь, пошлют погоню? — спросил Олег, высовываясь из грузового отсека.

— Наверняка, — ответил я. — Держитесь.

Пролетели километров сто. Я смотрел на карту, выискивая ориентиры: старый мост, линию электропередач, развалины фермы. Дядя Саша молчал, следил за приборами. Стрелки плясали, лампочки мигали.

— Поворачивай на восток, — сказал я.

Он кивнул. «Чинук» качнуло — мягко, но ощутимо. Я прильнул к стеклу, высматривая ориентиры.

Вдалеке, на горизонте, увидел сияние. Сначала подумал — город, его ночные огни. Но пригляделся: нет, не город. Свечение было ровным, белесым, похожим на полярное. Оно поднималось от земли, разливалось по небу, мерцало. Края дрожали, будто от жара.

— Что это? — хрипло спросил дядя Саша.

— Аномалия, — ответил я, сверяясь с картой.

Я не ожидал, что она будет такой огромной. Обычные порталы оставались почти невидимы, пока не подойдёшь вплотную. Здесь же свечение било в глаза, давило на сетчатку, переливалось.

— Прямо туда? — спросил дядя Саша.

— Прямо.

И тут ожила рация. Зашипела, заскрежетала, потом сквозь помехи пробился голос — женский, чёткий, с металлическими нотками:

— Борту семь три ноля шесть. Повторяю, борт семь три ноля шесть — приказываю сесть. Повторяю… Приказываю сесть…

Я узнал голос. Катя.

— Чёрт! Догнали все же.

Судя по всему, борт с цифрами — это мы. Нас нашли, и сейчас держат в прицеле.

Словно подтверждая мои мысли, рядом с кабиной пронеслась трассирующая очередь. Пули взвизгнули, ушли в небо. Зелёные огоньки прочертили темноту, оставили на секунду след в воздухе.

— Предупредительная, — спокойно сказал дядя Саша.

Я посмотрел в зеркало. Сзади, в километре, шли два «Аллигатора». К-52. Низкие, приземистые, с пушками под носом и ракетами на пилонах. Они летели парой, крыло в крыло, синхронно, как на параде.

— Чинук, — голос Кати из рации стал жёстче, — садись. Иначе собьём.

— Слышал? — спросил я дядю Сашу.

— Слышал.

Я знал что она не врала. Наш «Чинук» — грузовик, тихоходный, неповоротливый. К-52 — боевые машины, быстрые, манёвренные. Одна очередь из пушки — и всё.

— Что делать? — спросил дядя Саша.

— Оторваться можем?

Он зло усмехнулся. Покачал головой.

— На этом? Ты в своём уме?

Я смотрел на сияние. Оно приближалось, росло, и уже заполнило полнеба. До аномалии — пара минут лёту, не больше.

Сзади снова очередь. Теперь ближе. Показалось, что пули цокнули по борту — коротко, сухо, как камешки по стеклу.

— Последнее предупреждение, — сказала рация Катиным голосом.

— Врубай форсаж, — сказал я дяде Саше.

— Какой форсаж? — огрызнулся он. — Это не истребитель, а корыто!

— Ну хоть газу поддай, не тормози. Правь прямо на сияние.

Дядя Саша посмотрел на меня пару секунд. Потом кивнул. Потянул рычаги, и двигатели взревели — громче, злее, на пределе. Вертолёт задрожал, завибрировал, набрал скорость. Лопасти застучали чаще, звук стал выше, резче.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь… — сказал он сквозь зубы.

Я замер, боясь дышать. Ждал очереди. Или ракеты. Сияние приближалось, росло, закрывало небо. В зеркалах висели «Аллигаторы». Они шли на перехват — я видел, как они меняют строй, расходятся в стороны.

— Быстрее! — крикнул я.

Дядя Саша выжимал всё, что можно. Вертолёт трясло, всё вокруг дребезжало. Приборы зашкаливали, лампочки мигали красным.

Не знаю почему, но аллигаторы куда-то пропали из зеркал. И почти сразу, хотя мы ещё были далековато, сияние накрыло нас — словно протянуло руку помощи. Воздух стал плотным, тяжёлым, как перед грозой. В ушах вата. Лопасти застучали по чему-то невидимому — глухо, вязко, будто по воде.

— Сука! — выкрикнул дядя Саша.

И мир перевернулся.

Я зажмурился. В ушах зазвенело, голова раскалывалась, к горлу подкатила тошнота. Вертолёт трясло, бросало из стороны в сторону, будто щепку в шторм.

— Держитесь! — крикнул дядя Саша. Голос пробился сквозь гул, но звучал далеко.

Внезапно болтанка успокоилась. Я открыл глаза. За стеклом — серая муть, клочья тумана. Ни земли, ни неба. Только белесая пелена, в которой кружились хлопья, похожие на пепел.

Вертолёт вывалился из мути. Под нами — болото. Коричневая вода, кочки, редкие корявые деревья. Небо низкое, серое, давит на плечи. Я узнал это место — гниль, торф, сырость.

— Болотный мир, — сказал я.

— Болотный? — переспросил дядя Саша.

— Да.

Я прильнул к стеклу. Внизу, прямо под нами, увидел сооружение. Огромное — размером с сотню футбольных полей. Конструкция из ячеек, похожих на пчелиные соты. Они тянулись рядами — металлические, тёмные, с маслянистым блеском. Края ячеек поблёскивали, переливались тусклым светом.

— Что это? — спросил дядя Саша. Голос его сел, стал тише.

— Не знаю.

— Садимся?

— Нет, — сказал я, разглядывая соты. — Ищи место подальше от этой хреновины.

Дядя Саша поднял вертолёт выше, облетел конструкцию. Соты тянулись на километры, уходили в туман, терялись в серой дымке. Он развернул машину, полетел к взгорку. Там, на возвышенности, рос лес — чахлый, низкий, без листьев. Среди деревьев нашлась поляна, достаточно большая для посадки.

— Пойдет? — спросил он.

Я кивнул.

Вертолёт снизился. Лопасти сгребли туман, разогнали его. Под нами — сухая земля, корявая, потрескавшаяся, местами поросшая жёсткой травой. Дядя Саша выровнял машину, посадил, заглушил двигатели.

Какое-то время все сидели молча, приходили в себя. Не выдержав первым, я вылез из кабины. В лицо ударила прохлада и сырость. Привычно воняло гнилью — резко, тошнотворно.

Олег вылез следом, огляделся. Повертел головой, прищурился.

— И где это мы? — спросил он.

— Болотный мир, — ответил я.

— И что здесь?

Я пожал плечами. Рассказывать о том, в чём сам не понимаю, не хотелось. Сказал лишь про внезапное наступление темноты и её абсолютную непроглядность. И про то, что когда свет выключается, не видно даже собственной руки.

Дядя Саша вышел из кабины, потянулся, сплюнул.

— Значит, надо дождаться ночи, переночевать, а утром лететь.

— Лететь куда? — спросил Денис, выбираясь из люка.

— Искать.

— Что искать? — Борисов подошёл ближе, прищурился.

Я посмотрел на соты. Они чернели внизу, на равнине. Металлические ячейки поблёскивали, переливались тусклым, маслянистым светом.

— То, зачем мы здесь.

Никто не спросил, как мы узнаем, что это. Я и сам не знал. Но чувствовал — увидим, поймём.

Решив погреться, мы быстро собрали хворост. Дядя Саша сложил костёр, чиркнул зажигалкой. Пламя занялось не сразу — сыро, ветер мешал. Со второй попытки затрещало.

Я достал галеты — две пачки, последние. Вскрыл одну, раздал. Олег открыл флягу, налил воды в котелок. Поставил на огонь.

Костер разгорелся, и мы расселись вокруг. Кто на пеньки, кто просто на землю. Треск огня, запах дыма, давали ощущение спокойствия, которого нам всем так не хватало всё последнее время.

Вода закипела. Олег разлил по кружкам. Кипяток обжигал губы, грел ладони. Пили молча, только иногда кто-то дул на кружку или выдыхал пар.

— Мой дед был генералом, — сказал Денис, глядя в огонь. — Отец — полковником. Оба погибли.

Он замолчал, повертел кружку. Потом добавил:

— Я продолжатель династии. Только совсем не так представлял своё будущее.

— А как представлял? — негромко спросил Олег.

— Не знаю. Не в болоте, наверное.

Борисов хмыкнул. Подбросил веток в огонь.

— А я хотел учителем стать. Историю мечтал преподавать.

— Почему не стал? — спросил Денис.

— Родители настояли. — Он помолчал. — Но не жалею.

Костер трещал, дым щипал глаза. Галеты крошились, пахли пресным тестом.

— А ты? — спросил Олег у дяди Саши.

— Что я? — Дядя Саша подбросил ветку, поправил костёр. — Я лётчик. Всю жизнь летал. И сейчас летаю. А что будет — не знаю. И знать не хочу.

Он зевнул, потянулся.

— Поспать бы…

И только он это сказал, как свет «выключился». Без щелчка, без затухания — просто пропал. Мне это привычно, а вот спутники мои вдоволь поудивлялись, пытаясь чиркать зажигалками или нащупать костер.

Пока они развлекались, я подошёл к вертолёту, позвал.

Мужики зашаркали, зашевелились. Кто-то чертыхнулся, споткнувшись. Но заползли.

Устроились кто где, стараясь расположиться подальше от трупа.

— Тело вынесем, — сказал я.

— Зачем? — спросил Олег.

— Сам подумай.

Он хмыкнул, потом нехотя буркнул:

— Понял.

Я мертвецов не боялся, но хорошо помнил, как вёл себя бешеный немец. И совсем не хотел, чтобы такое существо ожило в чреве вертолёта в полной темноте. Если не он, так мы сами друг друга переубиваем. Ну а очнётся — додумается голос подать, откроем.

Мы нащупали снайпера, вытащили из вертолёта. Положили на землю, в стороне от костра. Я постоял, прислушался. Никаких лишних звуков.

— Всё, — сказал я. — Залезаем.

Расположились стандартно. Дядя Саша и я сели в кресла пилотов. Олег, Денис, Борисов — в салоне. Сиденья там относительно мягкие, чем-то обитые. Удобно.

Долго не разлеживались, захрапели сразу. Сказывались нервы последних дней.

Я же не спал. Смотрел в темноту и думал.

Как быть дальше? Лететь к сотам? Или искать что-то ещё? Дед говорил, что болотный мир — перекрёсток. Может, там, в сотах, — ключ. Или вход. Или выход.

Не находя решения, я перебирал варианты до тех пор, пока не провалился в сон.

Не такой, как обычно. Не тот, где я выходил из тела. Другой. Мягкий, тягучий. Словно плывёшь в тёплой воде.

Я стоял у своего автобуса. Того, на свалке, у посёлка дикарей. Вокруг — груды хлама, ржавое железо, битое стекло.

Вдали чернели хижины.

Горел костёр. Перед огнём сидел дед. Жарил сосиски на палочке. Огонь лизал мясо, оно шипело, капало жиром.

Я вышел из тени, сел рядом. Дед не обернулся. Смотрел на костёр.

— Сколько торчу здесь, — сказал он, — всегда хотел шашлыка. Не такого, — он кивнул на сосиску, — а настоящего. С помидоркой, на речке, под пивко… Эх…

Я молчал. Дед поднес сосиску ко рту, подул на неё.

— Ты вот думаешь, всемогущ стал, — сказал он. — Бессмертный. Сквозь стены ходишь. Богом себя ощущаешь? Да?

Я кивнул, соглашаясь.

— Зря ты так думаешь. На самом деле никакой ты не бог. Инструмент.

— Инструмент?

— Есть задача — дали тебе сил новых, возможностей необычных. Решишь вопрос — отберут.

Дед сунул сосиску в рот, прожевал. Смачно, аппетитно.

— Вроде дикарей, — продолжил он. — Они ведь тоже инструмент. Только не такой универсальный. Но так же не умирают.

— Получается, и ты инструмент? — спросил я.

Дед хмыкнул. Уголок рта дрогнул.

— Получается.

Он достал откуда-то сигареты, протянул мне. Я взял, закурил, затянулся.

— А как тогда с кровью быть? — спросил я. — Почему моя кровь людей оживляет?

Дед помолчал. Подбросил несколько веток в костёр. Пламя взметнулось, осветило его лицо — морщины, седые брови, прищур.

— Представь, что миры — это компьютеры в игровом клубе, — сказал он. — Стоят себе, работают. В каждом свои программы, свои данные. А системные администраторы, эти компьютерные боги, следят, чтобы всё было в порядке.

— Администраторы-боги? — переспросил я.

— Ну да, те, кто создал систему.

— А кто они?

— Неважно, кто они. Важно, что они есть. И когда какой-то компьютер начинает болеть, они его лечат.

— От чего?

— Да хотя бы от заразы которая жрёт данные, ломает программы, портит железо. Борясь с ней, администраторы запускают антивирус. Если не помогает — переустанавливают систему. А если совсем плохо — форматируют диск.

— И всё?

— Не всё. Иногда информацию спасают — переносят на резервный диск. Но причину заразы стараются не пустить туда. Чтобы здоровые компьютеры не заразились.

Я смотрел на огонь. Дым поднимался к небу, таял, смешивался с серой мутью.

— И где здесь я?

— Ты — антивирус, — сказал дед. — Тебя запустили, чтобы найти заразу и уничтожить. Или изолировать.

— А дикари?

— Тоже программы. Только попроще. Они питают систему — таскают заражённое железо, подпитывая какие-то её устройства.

— А кровь?

Дед помолчал. Потом сказал:

— Кровь — это код. Твой код. Он перезаписывает повреждённые участки. Но не всегда правильно.

Я затянулся, выпустил дым.

— И что мне делать?

— То, для чего тебя создали таким, — ответил дед. — Найти заразу. Изолировать. Или уничтожить.

— Где?

— Там, — дед кивнул в сторону, где чернели соты. — Или там. — показал он в другую сторону. — А может, вообще вон там. — махнул рукой за спину.

Потом встал, отряхнул штаны.

— Всё. Мне пора.

— Куда?

— А я знаю? — усмехнулся дед. — Может, в другое место. Может, в другой мир. Может, в никуда.

Он протянул руку. Я пожал.

— Не поминай лихом, — сказал дед и растворился в темноте. Просто взял и исчез, будто его и не было.

Я остался у костра. Смотрел на угли. Красные, тлеющие, шипящие.

Потом проснулся.

В кабине темно. Дядя Саша дышал рядом, спал. В салоне кто-то всхрапнул, заворочался.

Я сидел, смотрел в темноту. Думал о сотах. О заразе. О том, что я — антивирус.

И о том, что по-прежнему не знаю, что делать дальше.

Свет включился внезапно — как всегда. Серый, ровный, без теней, без переходов. Я зажмурился, открыл глаза, чихнул. В кабине стало так светло, что видно поднятую моим чихом пыль — мелкую, танцующую в воздухе.

Посмотрел на часы. Восемь. Покрутил колесико, завёл до упора.

Рядом заворочался дядя Саша. Протёр глаза, зевнул, посмотрел на меня.

— Чего ждём?

Я не ответил. Поднялся, посмотрел через стекло на улицу. Туда, где вчера оставили тело снайпера.

На земле ничего не было. Только серая трава да коряги. И кострище, затянутое пеплом.

Подняв автомат с пола, я прошёл в салон. Мужики ещё спали.

Открыл люк, вышел, осмотрелся. Никого.

Следом вылез дядя Саша. Посмотрел по сторонам, хмыкнул.

— Сбежал, значит?

Я не ответил. Подошёл к месту, где мы положили снайпера. Никаких следов. Хотя земля сухая, твёрдая — захочешь не оставишь.

— Будь я на его месте, не дёргался бы, — сказал я. — Не зная куда.

— Может, очнулся и побрёл, — сказал дядя Саша. — Далеко уйти не мог. Щас поднимемся в воздух, найдём, не переживай.

Он отошёл в сторону, помочился на корягу. Я тоже отошёл, сделал свои дела.

Потом поднялся в салон. Разбудил остальных. Олег сел, потёр лицо, щурясь от света. Денис зевнул, потянулся. Борисов открыл глаза, посмотрел на меня.

Я ничего не сказал им про снайпера. Молча вышел на улицу. Мужики высыпали следом.

Олег среагировал первым. Замер, огляделся.

— А где тело? — спросил он удивленно.

Борисов подошёл к тому месту, где вчера лежал снайпер. Потоптался, нагнулся, поворошил траву.

— Звери утащили? — спросил он.

Я пожал плечами.

— Может, звери. Может, нет.

Олег хмыкнул. Посмотрел на меня, потом на Дениса. Денис перевёл многозначительный взгляд на Борисова.

— Ладно, — сказал Олег. — Сначала завтрак.

Он подошёл к кострищу, разгрёб угли, наломал веток, разжёг.

— Пока кипятка не хлебну, с места не сдвинусь, — сказал он. В голосе — ни просьбы, ни приказа. Просто констатация факта.

Поставил котелок на огонь. Пока ждали, успели покурить. Сигареты кончались — я посмотрел на пачку, меньше половины. Спрятал в карман.

Вода закипела быстро. И мы разу приступили к кипяточку.

Я достал последнюю пачку галет. Вскрыл, раздал. Галеты так же крошились, ломались в пальцах.

— Всё, — сказал я. — Больше нет.

— Ничего, — сказал дядя Саша, жуя. — Скоро поедим нормально.

Я кивнул. Почему-то был уверен — скоро всё решится. Голодать не придётся.

Пили молча, наслаждаясь горячим. Кипяток обжигал губы, нёбо, горло. Тепло разливалось по телу.

Допив, так же молча забрались в вертолёт.

Дядя Саша включил зажигание. Лампочки загорелись, приборы загудели. Нажал кнопку запуска. Турбина завыла, набирая обороты, потом стабилизировалась.

Двигатель чихнул — раз, другой, — выпустил облачко сизого дыма и затарахтел. Лопасти начали вращаться, сначала медленно, тяжело, но с каждой секундой раскручиваясь всё сильнее. Вертолёт вибрировал, грохот двигателя долбил по ушам.

Мы медленно поднимались в воздух.

Ровный гул двигателей придавал уверенности — в этом сером, сыром мире, где даже небо давило на плечи, а вибрация от винтов отдавалась в груди мерной дрожью.

— Первым делом — облетим конструкцию, — сказал я, прижимая карту к колену. Бумага хрустнула под пальцами. — И заодно посмотрим, не мелькнёт ли где снайпер.

Дядя Саша кивнул, посмотрел в зеркало. Тронул ручку, и «Чинук» пошёл к сотам, накренившись на левый борт.

Я прильнул к стеклу. Сооружение росло, заполняло обзор. Ячейки — тёмные, с маслянистым блеском — тянулись рядами, уходили в туман. Каждая размером с гараж. Края поблёскивали, переливались тусклым светом. Но чем дольше я всматривался, тем сильнее крепло ощущение: это не металл. Не пластик. Слишком органично они изгибались, слишком плавно переходили друг в друга, словно рёбра гигантского панциря. Я вспомнил, как выглядит хитин у жуков-носорогов — точно такой же отлив, такая же ребристая фактура. Только здесь масштаб совсем иной.

— Огромное, — сказал дядя Саша.

— На радиотелескоп похоже, — ответил я, вспоминая виденный когда-то фильм про самые большие телескопы. Но сходство было лишь внешним. Телескопы строят люди. А это… Это будто само выросло.

Мы облетели конструкцию по кругу. Соты тянулись на километры, уходили в серую дымку. Внизу — ни души. Только болото, кочки, редкие деревья с облезлой корой.

И вдруг я что-то почувствовал. Обернулся.

В салоне блевал Денис. Олег поддерживал его за плечи, Денис давился, выворачивался, лицо его казалось бледно-зеленоватым. У меня во рту давно стоял привкус металла, появляющийся при сильном воздействии радиации, и появилась неприятная тяжесть в груди, словно давит что-то. Но я привык к постоянному воздействию разной гадости, поэтому особого значения не придавал.

— Отходим, — сказал я, предположив, что дело именно в сотах.

Дядя Саша развернул машину. Мы полетели к лесу, к месту вчерашней ночёвки. Тяжесть в груди отпустила почти сразу, ещё с минуту подавив под рёбрами, а вот привкус метала во рту так и оставался.

Отстегнув ремни, я поднялся из кресла, достал таблетки, передал Олегу.

— Пусть выпьют! — крикнул, перекрикивая рёв моторов.

Олег взял таблетки, ушёл в салон. Я сел на место, объясняя дяде Саше, чтобы расширял радиус поиска.

Он кивнул. Повёл машину по спирали — круг за кругом. Я смотрел вниз. Лес — чахлый, низкий, без листьев, только стволы чернели на фоне бурой земли.

Даже если он очнулся сразу, как мы его вынесли, — подумал я, — далеко не ушёл. Километров десять — максимум, да и то вряд ли. В кромешной тьме, без одежды, без обуви особо не побегаешь.

Дядя Саша молчал, следил за приборами. Я вглядывался в мелькающую внизу серость. Лес мешал — стволы, ветки, тени. Мимолетно пожалел, что нет тепловизора.

Летали долго. Круг за кругом и ничего.

И вдруг кто-то тронул меня за плечо. Я вздрогнул, обернулся. Это был Олег.

— Что? — крикнул я.

Он показал рукой вниз. Я прильнул к стеклу.

Внизу, среди леса, виднелись хижины. Несколько штук, в центре большой костёр. Рядом — бесконечные кучи ржавого железа. Кузова машин, трубы, арматура. Всё это было очень знакомо. «Моя» свалка?

Я присмотрелся. Да. Несколько фигурок бродили между хижинами и грудами металла. Яркие, разноцветные. Дикари.

Дядя Саша тоже заметил строения. «Чинук» пошёл на снижение, сел. Двигатели заглохли, лопасти остановились.

Мы вышли из вертолёта, окунувшись в ставшую фоном почти привычную тишину, нарушаемую шорохом ветра да бульканьем воды.

Я осмотрелся.

Посёлок похож, но точно не «мой», даже если предположить что тот каким-то образом восстановился. Хижины такие же — из жердей и веток. Костёр с котлом так же в центре. Неподалёку груды ржавого железа: обломки машин, трубы, арматура, куски кровельного железа. Всё знакомо, но не то.

Дикари в своих разноцветных лохмотьях бродили между хижинами, не обращая на нас никакого внимания. Казалось бы, целый вертолёт сел в ста метрах, а им всё равно.

Мы двинулись вперёд. Я — первый, дядя Саша и Олег — за мной. Борисов и Денис остались у вертолёта, несмотря на убойную дозу радиопротектора, выглядели они совсем плохо.

Дикари не смотрели на нас. Первый мимо которого мы прошли, сидел на корточках у кучи железа, перебирал какие-то детали. Второй стоял у хижины, прислонившись к стене, смотрел в одну точку. Третий тащил ржавый лист, волочил его по земле, не поднимая головы. Остальные тоже все были заняты какими-то делами — кто-то тёр тряпкой кусок металла, кто-то раскладывал камни у костра.

— Как зомби, — тихо сказал Олег.

— У них своя задача.

Мы обошли костёр, свернули к окраине, взгляд сам зацепился за необычную для этого места деталь.

Я остановился. Под ногами валялась простыня. Грязная, в пятнах, скомканная. Похожая на ту, в которую мы завернули снайпера, когда забирали из морга. Я узнал её по краю — там, где ткань порвалась, когда мы тащили тело.

Олег поднял простыню, повертел.

— Его? — спросил он.

— Похоже.

Я огляделся. Хижины стояли полукругом. Вместо дверей — тёмные проёмы.

Меня в прошлый раз бросили просто у дерева, но здесь, на открытых местах, никого не было. Возможно, спрятали в хижине.

Пошёл к первой. Заглянул. Пусто. Только сухая трава в углу да разбитый горшок.

Вторая. Та же пустота. Пара грязных тряпок на земляном полу, обгоревшая палка.

Третья. Я сунул голову внутрь, присмотрелся.

В углу, у стены, сидел человек. В лохмотьях — синяя тряпка на плечах, красная повязка на поясе, на ногах ботинки ядовито-оранжевого цвета. Голова опущена, руки на коленях. Лица я не видел, но сомнений не оставалось — это был наш пропавший покойник.

— Живой? — спросил Олег.

Я присел на корточки, приложил пальцы к шее. Кожа тёплая, пульс ровный, спокойный. Глаза открыты, смотрят в пол. Зрачки расширены, не двигаются. Дышит почти неслышно.

— Живой, — ответил я. — Но похоже под кайфом.

— Эти накачали? — спросил дядя Саша.

— Скорее всего.

Я поднялся.

— Забираем.

Мы с Олегом подхватили снайпера под руки. Тело обмякло, голова болталась. Он не сопротивлялся. Дышал ровно, но не реагировал.

Так и вышли из хижины. Дядя Саша впереди, мы со своим грузом сзади. Дикари по-прежнему не обращали на нас внимания, продолжая заниматься своими делами.

Дотащив снайпера до вертолёта, уложили на пол, на спальник. Олег подал воду. Я приподнял голову, попытался влить в рот. Тот не глотал. Вода вытекала, стекала по подбородку на грудь.

— Пусть лежит, — сказал дядя Саша. — Отойдёт.

— А если нет? — спросил Олег.

— Тогда будем думать.

Я закрыл люк, сел в кресло второго пилота. Олег устроился возле снайпера, Борисов с Денисом в хвосте. Дядя Саша на свое место, «за руль».

Глубокомысленно хмыкнув, он натянул на голову шлем, и пробежался пальцами по панели, включая аккумуляторы. Приборы ожили, стрелки дрогнули. Я уже начинал потихоньку разбираться в последовательности. Вот он нажал кнопку запуска вспомогательной силовой установки. Где-то за спиной завыла турбина, звук нарастал, переходя в ровный свист. Дядя Саша дождался, пока обороты стабилизируются, потом включил топливные насосы. Перевёл рычаги в положение «запуск». Левый двигатель чихнул, выплюнул облачко сизого дыма, лопасти дрогнули и медленно, тяжело поползли по кругу. Вертолёт завибрировал. Правый двигатель запустился легче — со второй попытки. Лопасти завертелись быстрее, сливаясь в прозрачный диск. Дядя Саша выждал ещё минуту, следя за температурой и давлением, потом потянул рычаги общего шага. «Чинук» вздрогнул, приподнялся, оторвался от земли.

Я прильнул к стеклу. Посёлок дикарей быстро уплывал вниз, какое-то время ещё оставаясь в поле зрения, чтобы потом полностью скрыться за лесом.

— Куда? — спросил дядя Саша.

— Покружись пока. Надо осмотреться.

Я достал бинокль, поднёс к глазам. Повсюду этот корявый болотистый лес. Везде одно и то же. Ни ориентиров, ни дорог.

— Может, к сотам вернёмся? — предложил дядя Саша.

Соты наверняка важны, но я чувствовал, что мне нужно не туда. Куда-то в другое место.

Но куда именно?

Я водил биноклем по горизонту. И вдруг заметил. На юго-востоке, в серой дымке, проступал тёмный силуэт. Холм. Или гора.

— Туда посмотри, — сказал я, передавая бинокль.

Дядя Саша прильнул к окулярам.

— Километров сорок, — сказал он.

— Летим.

— Зачем?

— Нужен ориентир. А то болтаемся без цели, оттолкнуться не от чего.

Дядя Саша кивнул. Развернул машину.

Я смотрел в бинокль, не отрываясь. Холм приближался медленно. Внизу по-прежнему тянулось болото, иногда попадались рощицы чахлых деревьев. Ни посёлков, ни дорог, ни людей.

По мере приближения, холм рос, заполнял полнеба. Я вглядывался в его очертания. Слишком странные для природного образования. Какие-то размытые, нечёткие. Хотя всё остальное в окулярах было вполне резким. И цвет — тёмный, почти чёрный, с багровым отливом.

— Это не гора, — сказал я.

— А что тогда?

— Искусственное сооружение.

— Как пирамиды?

Я опустил бинокль. Глаза устали, слезились.

— Нет, на пирамиды точно не похожи. Те ровненькие, одноцветные, а здесь…

Дядя Саша молчал. Холм приближался. Теперь я мог разглядеть детали. Наросты, похожие на панцири, громоздились один на другом, образуя подобие бастионов. Из земли выпирали рёбра жёсткости, увенчанные острыми шипами. Трубы, похожие на трахеи, уходили в небо, ритмично сжимались и разжимались, выбрасывая клубы зеленоватого пара. Местами поверхность бугрилась нарывами, из которых сочилась вязкая слизь, стекала по склонам, застывая тёмными потёками. Глубокие складки рассекали склоны, пульсируя в такт невидимому сердцу. У основания зияли отверстия, напоминающие норы. Вся конструкция жила, дышала, двигалась, словно огромный организм.

— Живое, — сказал я.

— Что?

— Оно живое.

Я вспомнил старую компьютерную игру, одну из первых стратегий, про космос. Там было нечто подобное — биомеханические здания Зергов, вырастающие из слизи. Пульсирующие, живущие своей жизнью. Это сооружение очень походило на них.

— Близко не лезь, давай вокруг покружим, присмотримся… — сказал я. — На безопасном расстоянии.

Мы развернулись и пошли по кругу, держась в нескольких километрах от горы.

— Разглядел, что это? — спросил дядя Саша севшим голосом.

— Разглядел, но понятия не имею, что это за херня. — ответил я, хотя уже понимал, что нахожусь на верном пути, и гора именно то, что мы ищем.

— И что делать?

Я смотрел на гору. Она по-прежнему пульсировала. Словно дышала.

— Покружи ещё, — сказал я дяде Саше. — Потом сядем где-нибудь неподалёку. Надо подумать.

Он кивнул. Мы сделали ещё два круга. Гора со всех сторон была одинаковая — чёрно-багровые склоны, усеянные костяными наростами, пульсирующие вены, дымящиеся трубы. У основания зияли норы, темнели провалы пещер. Верхушка терялась в низких тучах.

— Вон там садись, — показал я на поляну среди болотного леса.

Дядя Саша повёл машину вниз. «Чинук» снизился, стало видно, что под нами — сухая земля, окружённая водой. Кочки, редкие деревья.

Вертолёт сел. Мы вышли. Здесь было сыро. Сырее, чем на прошлом месте. И холоднее — ветер пробирал до костей. Я поёжился, застегнул куртку до горла.

— Костёр разожжем? — сказал Олег.

— Давай.

Он собрал хворост — сухие ветки, коряги. Сложил домиком, чиркнул зажигалкой. Пламя занялось не сразу — сыро, ветер мешал. Но в итоге всё же затрещало.

Борисов и Денис вылезли из вертолёта. Шатались, держались друг за друга. Лица бледные, под глазами круги.

— Как вы? — спросил я.

— Терпимо, — глухо ответил Борисов.

— Садитесь к огню.

Они опустились на землю, протянули руки к пламени.

Снайпера мы не вытаскивали. Он так и лежал с открытыми глазами. Дышал ровно, но не приходил в себя.

— Долго он так будет? — спросил Олег.

— Не знаю, — ответил я.

Пока мы занимались костром, дядя Саша оставался в кабине. Я слышал, как он шарит в нишах, что-то ищет. Потом вылез, в руках — аптечка и несколько пакетов.

— Нашёл, — сказал он. — НЗ.

— Что там? — спросил Олег.

Дядя Саша разложил добычу на земле. В аптечке — бинты, жгуты, шприцы, лекарства. В пакете какие-то концентраты. Кубики для супа, маленькие тюбики с пастой, несколько пачек галет.

— Колбаса? — спросил Денис, оживляясь.

— Похоже, — ответил дядя Саша. Открыл тюбик, понюхал. — Пахнет копчёным.

Олег поставил котелок на огонь. Вода закипела быстро. Он разломал кубики, сыпанул в кипяток. Запахло бульоном — настоящим, мясным. Мы облизнулись.

— Налетай, — сказал Олег когда варево немного покипело.

Разлили по кружкам. Я взял свою, отхлебнул. Горячо, вкусно. Бульон обжигал губы, разливал тепло по телу. Пил, закусывая галетами с намазанной на них пастой из тюбиков. Она пахла колбасой, но на вкус — не поймёшь. Хотя нам сейчас хоть что, всё сгодится.

Ели молча. Костёр трещал, дым щипал глаза. Я смотрел на гору. Она чернела на горизонте, пульсировала.

— Что делать будем? — спросил дядя Саша.

Я допил бульон, вытер рот рукавом, пожал плечами.

— Не знаю пока.

Перекусив, мы закурили. Сигарет оставалось мало, поэтому одну на двоих. Я взял, затянулся, передал дяде Саше. Горячий чай и еда согрели, но ненадолго. Холод пробирался снова.

— Может, в вертолёте ещё что есть? — спросил Олег, стряхивая пепел. — Заначки какие?

Дядя Саша пожал плечами.

— Посмотрю.

— Покопайся. Лишним не будет.

Дядя Саша кивнул, полез в кабину.

Я же смотрел на гору. Поднял бинокль, прильнул к окулярам. Она так и пульсировала. Тёмные вены на поверхности вздувались и опадали. Трубы дышали, выпускали струйки пара. И я чувствовал — она зовёт. Не звуком — чем-то другим. Толчками в груди, тяжестью в затылке. Желанием идти туда, приблизиться, коснуться.

Я опустил бинокль. Потёр глаза. Наваждение? Или то, что нужно сделать?

— Ты чего? — спросил Олег.

— Ничего, — ответил я. — Думаю.

Да, гора ждала. Я смотрел на неё, ощущая, как с каждой секундой растёт желание шагнуть в болото, пройти через лес, подняться к этим пульсирующим стенам. Даже если не знаю зачем. Даже если страшно.

— Что думаешь? — спросил дядя Саша, вылезая из кабины.

— Пойду к горе, — сказал я.

Олег поднял голову.

— Я с тобой.

— Нет.

— Почему? — спросил дядя Саша.

— Не знаю. Но чувствую.

Собирался недолго. Взял пару галет, тюбик с пастой, флягу с водой. Нож. Сунул всё в рюкзак, накинул на плечи. Подумал — и сунул в карман два шприца из аптечки и какой-то обезбол в ампулах. На всякий случай.

Олег подобрал палку — длинную, крепкую. Протянул.

Я взял. Кивнул.

Дядя Саша снова полез в кабину, вытащил ракетницу. Красный пластиковый корпус, две ракеты в комплекте.

— Если что — стреляй, — сказал он. — Увидим.

Отказываться не стал, сунул в карман куртки.

Они смотрели на меня. Я смотрел на гору. Показалось, что она пульсирует ещё сильнее.

— Если до завтра не вернусь, — сказал я, — улетайте.

— Куда?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Главное, подальше отсюда.

Не дожидаясь дальнейших расспросов, я повернулся и пошёл, периодически тыкая перед собой палкой.

Костёр остался позади. Вертолёт чернел на поляне. Олег стоял, смотрел вслед. Дядя Саша курил, выпускал дым.

Гора росла. Я шёл.

Сначала было терпимо. Земля под ногами хоть и грязная, поросшая жухлой травой, но палка уходила вглубь на пару сантиметров — не больше. Я двигался быстро, почти не глядя под ноги.

Потом началось болото.

Земля стала мягче, податливее. Палка проваливалась всё глубже — сначала на пять сантиметров, потом на десять, потом на двадцать. Я замедлил шаг, щупал каждую кочку перед собой. Кочки держали. Вода между ними — коричневая, ржавая, с маслянистой плёнкой. От неё сильно пахло тухлыми яйцами.

Я обходил трясину. Палка уходила в жижу полностью — и не доставала дна. Я сворачивал в сторону, искал другую тропу. Иногда находил — узкую полоску твёрдой земли, поросшую мхом. Иногда не находил — приходилось лезть напрямик, перепрыгивать с кочки на кочку, рискуя провалиться.

Ноги скользили. Я падал, поднимался, отряхивался. Вода заливалась в берцы, холодная, липкая. Я переставал чувствовать пальцы.

Гора не приближалась. Я шёл час, другой, третий. Она всё так же чернела на горизонте, пульсировала, дышала. Я смотрел на неё и шёл, тыкая перед собой палкой.

— Сколько ещё? — спросил я вслух.

Гора не ответила. Только вены её вздувались и опадали.

Выдохнувшись в очередной раз, я остановился, достал бинокль. Прильнул к окулярам. Гора стала явно ближе. Но не настолько, как хотелось. Километр? Два? Не понять. Лес мешал — стволы, ветки, тени.

Я убрал бинокль, пошёл дальше.

Болото не кончалось. Я обходил трясину, перебирался через поваленные деревья, карабкался по кочкам. Берцы промокли насквозь, штаны отяжелели, куртка пропиталась потом и болотной влагой. Дышалось тяжело, с присвистом. В горле пересохло, но воду берег.

Наконец лес поредел. Стволы стали реже, кочки — выше. Земля — твёрже. Палка снова проваливалась на пару сантиметров, не больше. Я прибавил шаг.

Гора выросла передо мной внезапно. Я вышел из-за последних деревьев и упёрся в неё взглядом. Она нависала, давила, заполняла всё небо.

Следы я заметил не сразу. Сначала увидел вмятины в земле — глубокие, размером с тарелку. Потом — ещё. Они тянулись цепочкой от горы в лес. Явно свежие и очень похожие на те что оставлял Твареныш, только гораздо меньше. Энтузиазма это открытие не добавляло.

Я поднял бинокль, повёл по склону. Гора была неровной — бугры, впадины, наросты. Местами из земли торчали трубы, из которых сочился пар. Местами пульсировали вены.

На одном из уступов, метрах в трёхстах, я заметил движение.

Две фигуры. Тёмные, горбатые, с длинными конечностями. Они сидели на корточках, не двигались. Похожи на тварёныша, но меньше.

Они не смотрели на меня. Я ждал, но они не двигались.

Наблюдая за их реакцией, сделал шаг, другой. Земля под ногами стала твёрже, суше. Я приближался к горе. Вены пульсировали чаще, громче. Я слышал их — глухой, ровный стук. Словно билось огромное сердце.

Твари не двигались. Я шёл. Гора росла, закрывала небо. Пульс её отдавался в груди, в висках, в кончиках пальцев.

Наконец подойдя вплотную, я остановился и протянул руку, коснулся поверхности.

Горячо. И холодно. Твёрдо. И мягко. Я отдёрнул пальцы. Вены вздулись, опали. Гора дышала.

— Что ты такое? — спросил я у горы.

Она не ответила. Только запульсировала ещё сильнее.

Я пошёл вдоль подножия. Медленно, то и дело останавливаясь, всматривался в складки, в наросты, в тёмные провалы между ними. Где-то здесь должны быть норы, те что я видел издали.

Поверхность менялась. Костяные наросты сменялись хитиновыми пластинами, пластины — пульсирующими венами. Вены — трубами, из которых сочилась слизь. Я обходил лужи, перешагивал через корни, похожие на сухожилия.

Гора молчала. Только стук — глухой, ровный — отдавался в груди.

Через полчаса я увидел нору. Она зияла в складке между двумя наростами — тёмная, овальная, с рваными краями. Изнутри тянуло теплом и сладковатой вонью.

Я остановился, посмотрел наверх, туда где сидели твари.

Одна зашевелилась, и словно почуяв мой взгляд, повернула голову в мою сторону. Несмотря на расстояние, я видел ее глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками. Выждала несколько секунд, отвернулась.

Я снова посмотрел на нору, и представив, что придётся лезть туда, ощутил, как к горлу подкатывает тошнота.

Боясь передумать, перекрестившись, шагнул внутрь.

Сначала было тесно. Давили стены, пол прогибался под ногами, будто живой. Слизь хлюпала под подошвами, пахло тухлятиной. Я дышал через раз, стараясь не вдыхать глубоко.

Потом лаз расширился. Стены стали ровнее, пол — твёрже. Слизь исчезла. Вместо неё появился металл. Серый, матовый, с тусклым отблеском.

Я остановился. Огляделся.

Тоннель. Ровный, прямой. Стены — из панелей, подогнанных друг к другу без зазоров. Пол — ребристый, нескользящий. Потолок — высокий, с рядами тускло горящих светильников.

Я провёл рукой по стене, удивляясь что нет ни пыли, ни ржавчины. Словно перед моим приходом кто-то сделал влажную уборку.

Насмотревшись, двинулся дальше по этому тоннелю, отмечая что конец его теряется где-то в дымке. По ходу движения, слева и справа, попадались двери. Внешне герметичные, с чем-то похожим на электронные замки.

— Есть кто? — спросил я, и притормозив у одной из таких дверей, прислушался.

Нет, ничего. Тихо как в гробу. Только гул где-то далеко — ровный, низкий. Похожий на тот, что я слышал снаружи.

Пошёл дальше. Двери так и попадались слева и справа, но ни одной открытой. Я дёрнул несколько ручек — заперто.

Что это такое? Корабль? Бункер?

Нечто технологичное захваченный живой плотью, превратившееся в симбиотическую структуру? Как в одной старой игре — здания расы людей, заражённые спорами чужих. Там по сюжету техника и биология сливаются, становятся одним целым.

Я провёл рукой по стене — ни намёка на слизь или налёт. Но снаружи — пульсирующие вены, костяные наросты, хитиновые пластины. Внутри — чистота. Будто организм отделил внешнее от внутреннего, защитил своё нутро.

Тоннель не кончался. Казалось, прошла вечность. Я сбился со счёта дверей, перестал их замечать. Методично переставляя ноги, пытался понять куда попал.

Сколько так топал, не знаю. Но устал, остановился. Ноги гудели, спина затекла. Присел на корточки, навалился на стену, достал флягу. Сделал глоток, почти не ощущая вкуса воды. Вытер рот рукавом.

— Сколько можно? — спросил я, задирая голову к потолку, туда где обычно бывают камеры.

Тоннель молчал.

Я подождал немного, хлебнул еще воды, и собравшись силами, поднялся, пошёл дальше.

Думал опять будет «забег» на длинные дистанции, но едва разогнаться и войти в ритм, как впереди показалась перекрывающая тоннель дверь. Большая, в несколько раз больше боковых. Такая же герметичная, с массивными рёбрами жёсткости. Посередине — устройство, уже больше похожее на замок. Круглое, с выемкой.

Я подошёл вплотную, потрогал дверь руками, ощупал замок.

Он показался очень гладким, и теплым. Я обвёл пальцами, нащупал выемку. Вроде как углубление для ключа. Подумал может там кнопка, машинально сунул туда палец, проверить.

Что-то укололо. Остро, коротко. Я отдёрнул руку, замечая на кончике пальца капельку крови.

Не успел матюгнуться, как дверь бесшумно ушла в стену. Проход открылся.

За ним — темнота. И гул — громче, чем в тоннеле.

Я шагнул внутрь. За спиной дверь так же бесшумно закрылась.

Было темно, я стоял, не двигаясь. Сжимал палку, слушал гул.

Вдруг появился свет. Не включился, не вспыхнул — именно появился. Будто кто-то повернул невидимый регулятор. Свет был серый, ровный, без теней. Очень похоже на смену дня и ночи в этом мире.

Я стоял в тоннеле, точно таком же, как предыдущий, но без боковых дверей. Только одна — впереди. Такая же большая, с таким же замком.

Уже не раздумывая, подошел, сунул палец в выемку. Укололся.

Дверь ушла в стену.

За ней — кабина. Просторная, квадратная. Стены — из матового металла. Потолок — высокий. Пол тоже ребристый.

Вместо кнопок — панель. На ней — карта. Схематичная, с светящимися синим прожилками, одновременно похожими на карту метро и нервные окончания из учебника по биологии.

Сделал шаг вперёд — и дверь за мной закрылась.

Лифт? Похоже. Я смотрел на карту. Прожилки расходились от центра, тянулись к краям, утолщаясь в некоторых местах.

Чуть посомневавшись, осторожно тронул центральный узел.

Что-то изменилось на грани ощущений. Будто я перестал быть в одном месте и начал быть в другом. Без движения, без рывка. Просто — иначе.

Двери открылись.

Я вышел, оказавшись в огромном помещении, стены которого уходили вверх и терялись там в темноте. В центре, судя по всему, пульт. Массивный, из тёмного металла, с кучей экранов, панелей, рычагов. Всё какое-то футуристичное, чужое.

Чуть посомневавшись, я потянул одни рычажок. Он поддался, но ничего не произошло. Попробовал потянуть другой — то же самое. Вдавил кнопку — тишина.

— Не работает, — чтобы разбавить одиночество, сказал я вслух.

Голос прозвучал глухо, без эха, будто растворился в пустоте.

Я отошёл от пульта. Осмотрелся. Ни дверей, ни окон. Во всей этой громадине только пульт и дверь «лифта».

Вариантов куда дальше, особо не было. Я вернулся в кабину, дверь тут же закрылась.

Развернувшись к карте, тронул другой узел — дальше от центра.

Снова то же ощущение.

Двери открылись, я вышел, оказавшись в другом, совсем небольшом помещении.

Лаборатория?

Вдоль стен стойки с оборудованием, на стойках — какие-то цилиндры, колбы, трубки. Внутри некоторых мутноватая жидкость.

Я подошёл ближе, взял одну из колб. Побултыхал, присмотрелся. Внутри — что-то тёмное, свёрнутое, или даже сплющенное. Похожее на эмбрион, но не человека, а чего-то другого. Хотя тут я мог и ошибаться, мои познания в этой теме были очень ограничены.

Вдоволь налюбовавшись, я отступил, пошёл вдоль стены. Колбы, цилиндры, трубки. Везде одно и то же.

Постоял, встряхивая и разглядывая колбы. Жидкость пузырилась, внутри темнели свёрнутые эмбрионы. Эти точно не люди — нечто иное. Слишком мелкие, слишком неправильные. Как микро ёжики, только еще и волосатые.

Подумав об Ане, о том что это ее явно заинтересует, я выбрал три самых маленьких, сунул в рюкзак распихав по отдельным карманам чтобы не побить. А если побить, то не все. Покрутился ещё немного, но ничего нового не увидел. Всё интересно, необычно, даже захватывающе, но практической пользы — ноль.

Вернулся в кабину, дождался когда закроется дверь, и тронул случайный узел. Почти не глядя, можно сказать наугад.

Вот. Уже почти привычное ощущение перемещения.

Раз, и двери открылись.

Еще до того как разглядеть что-то, почувствовал холод. Замешкавшись — может, ну его, мерзнуть, «поехать» дальше? — я поёжился, застегнул куртку и всё же шагнул.

Помещение на этот раз почти такое же огромное как первое. Прямоугольное, с высоким потолком, так же теряющемся непонятно где. Но повюду ряды саркофагов. Массивные, из белого металла, с толстыми стёклами. Подсветка изнутри — тусклая, голубоватая. Их было очень много. Сотни. Может, даже тысячи.

Сориентировавшись по направлению, пошёл вдоль первого ряда, и с ходу заглянул в первый.

Голый мужик. Лежит на спине, руки вдоль тела, глаза закрыты, лицо спокойное, правильное. Даже какое-то слишком правильное. Брови, нос, губы — будто нарисованные. Словно образец, точнее эталон.

В соседнем саркофаге — женщина. Тоже голая, и такая же правильная, с гладкой кожей, ровными чертами лица. Волосы — тёмные, длинные, уложены так, словно она только из парикмахерской.

Третий снова мужчина, с теми же пропорциями, с той же симметрией. Лицо другое, но такое же правильное.

В четвертом саркофаге женщина. Блондинка с короткой стрижкой, тоже очень красивая, и тоже «правильная».

Я пошёл дальше, проходя ряд за рядом. Вперемешку, без какой-то системы в саркофагах лежали мужчины и женщины. Все разные — и все одинаковые. Словно их создавали по одному лекалу, внося изменения уже на финальной стадии.

— Кто вы? — на всякий случай спросил я, наклонившись к крышке очередного саркофага.

— Зачем вы здесь?

Ответа не было, да я и не ждал его. На самом деле открой сейчас кто-нибудь из них глаза, и меня кондратий хватит.

Ну его.

Отойдя от саркофага, я покрутил головой. Ряды уходили вдаль, терялись в голубоватой дымке. Теперь уже казалось, что их гораздо больше, чем даже тысячи. Десятки тысяч?

То что все эти люди не живы, я знал. Не знаю откуда, почему, но знал. Это были лишь пустые оболочки предназначенные неизвестно для каких целей. Причем мертвецами их назвать нельзя, ибо то что никогда не жило, умереть не может. Такое вот посетило меня умозаключение.

Делать тут было нечего, никакой практической пользы от созерцания оболочек я не видел. Да и подмерз уже, поэтому глянув еще раз на бесконечные ряды саркофагов, повернулся и пошёл обратно к кабине.

Зашёл, дверь закрылась, карта засветилась синими прожилками.

Снова наугад выбрал точку. Легонько коснулся пальцами.

Перемещение.

Дверь открылась, выпуская меня в совсем небольшое помещение, особенно на фоне того холодильника где я только что был. Тот же футуризм, но мелкий, не объемный, минималистичный. Стены — из привычного матового металла, без окон. В центре — стол. На столе — шлем с тёмным забралом. Рядом — кресло.

Я огляделся. Больше ничего. Ни панелей, ни экранов, ни дверей. Только стол, кресло, шлем.

Понимая что делать тут особо нечего, я подошёл, взял шлем в руки, покрутил. Он показался очень легким, легче чем мотоциклетный, но тактильно — гораздо более твердый. На нем не было никаких проводов, не было разъёмов. Просто шлем.

Рассмотрев его со всех сторон и не найдя ничего опасного, я словно подчиняясь какой-то инструкции, сел в кресло, натянул шлем на голову. Забрало сразу закрыло лицо и стало темно.

Но тут же появился свет. Точно такой же как и везде здесь, серый, ровный, без теней.

Не успел я даже моргнуть, как передо мной развернулась карта. Огромная, объёмная, будто парящая в воздухе. Состоящая их тонких нитей света, тянущихся от центра к краям, и пульсировавших в такт всепроникающему гулу. Каждая нить уходила в яркую точку, обозначая одну из множества аномалий. Я знал это, был уверен. Точек было много, сосредоточившись, насчитал двадцать девять. Потом сбился, начал заново, но досчитав до пятидесяти трех, снова сбился.

Карта реагировала на мысли. Я подумал об одной из точек, захотел рассмотреть — она приблизилась, увеличилась. Вокруг неё закружились цифры, символы, графики. Ничего не понятно, но выглядело внушительно.

Попробовал отодвинуть карту — она послушалась. Отодвинул, приблизил, повернул. Интерфейс был интуитивным, будто я пользовался им всю жизнь.

Я сидел, смотрел, привыкал. Карта пульсировала, нити переливались. Гул стал тише, словно система ждала.

— Кто ты? — спросил я.

Карта не ответила. Но в углу возникла новая иконка — мигающая, красная. Я коснулся её мысленно.

Передо мной появилось лицо. Мужчина, лет пятидесяти, в форме, похожей на ту, что носили в корпорации. Но не корпорация — что-то другое.

— Приветствую, — сказало лицо, сухим, лишенным эмоций, голосом, с лёгким металлическим оттенком. Мне показалось что это был даже не голос, а информация, лишённая привычной языковой окраски. Ментально озвученная мысль.

— Я — вместо названия в моей голове спроецировался набор непонятных символов, похожих на иероглифы, клинопись и математические знаки одновременно. Ничего подобного я никогда не видел, но смысл уловил — со мной говорил робот, программа отвечающая за коммуникации.

— Система управления — и тут опять что-то размытое, наиболее близко по смыслу «переноситель жизни», или даже скорее «сохранитель».

Я тут же переспросил, подобрав привычную для себя ассоциацию.

— Система управления чем? Ковчегом? Кораблём?

— Носителем поколений, запущенным расой… — Мужчина замолчал. В моём сознании вспыхнул другой набор символов, ещё более чуждых. Я не мог их прочитать, но почему-то понял: эти существа выглядели как люди. — для спасения гибнущих цивилизаций. Корабль повреждён, системы нестабильны. Требуется вмешательство администратора.

В этот момент карта передо мной исчезла. Вместо неё появилась пустота. Серый, бесконечный космос. И в нем корабль. Огромный, размером с мегаполис, его корпус переливался тёмным металлом, по бокам тянулись ряды иллюминаторов, похожие на светящиеся нити. Он двигался быстро, но плавно, будто скользил по чёрной глади. Мимо проплывали звёзды, вспыхивали, гасли. Я смотрел на корабль и чувствовал его масштаб не умом, — нутром. Крошечная песчинка в бесконечности. И эта песчинка — ковчег. Спасательный круг для целой цивилизации. А потом я понял: он летит не только через пространство. Время и измерения тоже текли сквозь его корпус. Он уходил от погибшей реальности, искал новую.

Видение исчезло. Карта вернулась.

— Запущенных кем? — я не понял. — Инопланетянами?

Мне показалось что это определение будет наиболее подходящим той мешанине смыслов которые вложил в мою голову искин.

— Высокоразвитая цивилизация, существовавшая до текущего цикла. Данные о них повреждены. Доступна только информация о технических аспектах работы ковчега.

И снова перед глазами пустота. Потом резко появилась голубая, с зелеными и былыми пятнами планета. Фокус сместился, приблизился. На планете появились города. Высокие башни, парящие мосты, светящиеся купола. По улицам ходят люди в странных одеждах, разговаривают, смеются. Потом — заводы. Роботы собирают машины, огромные ангары, корабли уходят в небо. Технологии, совершенство, прогресс. А потом — дворцы. Богатые, пустые. Люди в золоте, но с пустыми глазами. Они не смотрят друг на друга, не говорят. Только развлекают себя, погружаясь в иллюзии. Моральное угасание. Цивилизация гниёт изнутри. А потом — взрыв. Вспышка, пепел, тишина.

Карта вернулась.

— А где они сейчас?

— Неизвестно. Корабль потерял связь с центром управления. Предположительно, раса… — снова непонятные символы, — прекратила существование.

Я смотрел на лицо. Оно не моргало, не дышало. Просто говорило. Губы двигались, но не синхронно со звуком — с задержкой, будто тормозила запись.

— И что ты делаешь здесь?

— Ковчег совершил аварийную посадку на данной планете. Внешние обшивки трансформировались под влиянием местной биосферы, создав защитный слой. Внутренние системы сохранили функциональность.

Снова видение.

Корабль врезается в атмосферу. Обшивка раскаляется, от корпуса отлетают куски. Он теряет управление, падает. Земля приближается. Удар. Взрыв. Тишина. Потом — медленное врастание в землю. Обшивка покрывается наростами, венами, трубами. Гора растёт.

Карта вернулась.

Я молчал. Переваривал.

Древний, инопланетный корабль. Аварийная посадка. То, что мне показалось горой, лишь верхний кусочек, что-то вроде рубки. Внизу же, под толщей земли, сам корпус в тысячу раз больше «горы». Внутри него — всё это. Пульты, тоннели, саркофаги.

С трудом отрываясь от наваждения, заставил себя думать о том, зачем я здесь.

— А аномалии? — спросил я. — Порталы? Параллельны реальности? Что ты знаешь о них?

Лицо замерло на секунду — будто обрабатывало запрос. Потом заговорило:

— Ковчег долгое время собирал энергию из параллельных миров для поддержания защитных систем. Но со временем в этих мирах начались неконтролируемые выбросы энергии. Причины неизвестны. Возможно, связаны с катастрофами в самих мирах.

Ещё одно видение, яркое, сочное, словно кто-то вливает образы прямо в мозг, минуя зрительные органы.

Планета издалека, резкое приближение. Города, заводы, военные базы. Люди в форме нажимают кнопки. Ракеты взлетают, несутся в небо. Вспышки, огненные грибы, пепел. Земля содрогается, рушатся здания, гибнут люди. Тьма. Потом другой мир и в нем то же самое. Ещё один. Бесконечная череда ядерных войн. Умирающие реальности.

— И что произошло?

— Система дала сбой. Ковчег не смог больше контролировать каналы. Они стали открываться хаотично, в неожиданных местах. Энергия перестала поступать стабильно, и ковчег решил, что его «миссии» грозит опасность. Система интерпретировала неконтролируемые выбросы энергии как угрозу. И стал действовать по изначальному протоколу: спасать генофонд.

— Спасать? Как?

— Сбор генетического материала из разных миров и сохранение его в одном — последнем из оставшихся «живыми». Система открывала порталы, перенося туда людей и другие формы жизни.

Снова видение. Ядерный удар. Вспышка, ударная волна. И в этот момент — пространство искажается, воздух дрожит. Целый кусок города, с домами, улицами, людьми, проваливается в марево и исчезает. А в Степи, в чистом поле, возникает тот же кусок города. Люди выбегают из домов, смотрят на небо, не понимают, где они. Ещё один провал. Ещё. Кусок леса, дорога, мост, поезд. Всё переносится в Степь. Мешается, накладывается, создаёт хаос.

Я замер. Значит, вот в чём причина. Спасая генофонд, все эти годы корабль тащил людей в Степь. Мы думали, что это случайность. А это была программа.

— И сколько он перетащил?

— Данные повреждены. Точное количество неизвестно. Но процесс продолжается до сих пор.

Задумавшись, я какое-то время просидел молча. Только гул отдавался в груди, да карта пульсировала.

— Хорошо. А твари? — отмерев, я сфокусировался на образе тех, что сидели на горе над входом.

— Биологические дроны, выращенные кораблём для обслуживания внешних систем и защиты от паразитов. Они используют базу ДНК, собранную из посещённых миров. В настоящее время дроны находятся в режиме ожидания.

— Они нападут на меня?

— Нет. Ваш биокод совместим с системой. Дроны идентифицируют вас как администратора. Агрессия исключена.

Я вспомнил Твареныша, мысленно показав его «изображение»

— А этот, он кто?

— Существует две категории дронов. Первые — подконтрольные системе. Они следуют командам, не проявляя инициативы. Именно таких вы видели на склоне. Вторые — «дикие». Они давно вышли из-под контроля, хотя их алгоритмы продолжают работать. «Дикие» дроны действуют автономно, подчиняясь искажённым командам, заложенным в их базу. Некоторые из них сумели адаптироваться и даже развиться.

— Они разумны? — спросил я.

— Дроны, контролируемые ковчегом, обладают примитивным сознанием и подчиняются системным командам. Их индивидуальность подавлена. При желании вы можете восстановить её, но это потребует дополнительных ресурсов и времени.

— Я про диких спрашиваю. Они разумны?

Искин замер на секунду. Потом заговорил:

— У меня нет точной информации, но скорее — да. В ДНК дронов заложены серьёзные массивы данных. Геном каждого из них — результат синтеза тысяч образцов из разных миров. При определённых обстоятельствах, длительном автономном существовании и постоянном воздействии внешних раздражителей, в них могут развиться недюжинные интеллектуальные способности. Не похожие на интеллект вашей расы — другие, более древние. Но, безусловно, разум.

Я задумался. Вспомнил твареныша. Каким умным он всегда казался. Понимал нас без слов. Приходил на помощь, когда не ждали. Уходил, когда чувствовал, что больше не нужен. И при этом оставался чужим и непредсказуемым.

— А ещё двое? — спросил я, вызывая неприятный образ карлика в пёстром колпаке и существа в балахоне. — Кто они?

— В данном контексте — действие алгоритма ковчега. Суть алгоритма — спасение живого мира. Он проявляется в разных формах, адаптируясь к сознанию того, кто с ним взаимодействует.

— То есть тоже программа?

— Не в вашем понимании.

— Ясно, — сказал я, хотя ясного было мало. Скорее досадно, что он даже не пытался объяснить, ограничившись ёмким «не в вашем понимании».

— Что ещё вы хотите знать? — не дождавшись продолжения, заговорил мужчина.

— Хочу знать как закрыть порталы, чтобы в живой мир не лезли все кому не лень. Это возможно?

Лицо моргнуло — в первый раз. Веки опустились и поднялись медленно, будто он удивился или, что показалось более вероятным, испугался.

— Доступен один способ. Аварийная детонация реактора. Взрыв уничтожит ковчег. Все бреши в пространстве закроются.

И тут же видение едва не выбившее меня из колеи. Показалось, что это происходит прямо сейчас.

Вспышка. Ослепительная, белая, прожигающая глаза. Планета содрогается, раскалывается. Огонь, пепел, взрывная волна бежит по поверхности, сметая всё. А потом — цепная реакция. Порталы открываются по всей системе, связь между мирами становится мостом для разрушения. Один мир взрывается, за ним — другой. Третий. Четвёртый. Умирают все реальности, все, которые были подключены к ковчегу. Последнее, что я вижу, — серый, мёртвый космос. И пустота.

— А другой способ? — спросил я, отгоняя обрывки образов.

Лицо молчало. Дольше, чем обычно. Потом ответило:

— Информация о подобных способах отсутствует. Данные повреждены. Система не располагает альтернативными протоколами отключения.

— Совсем никакой информации?

— Никакой. Единственный подтверждённый способ — аварийная детонация.

Я откинулся на спинку кресла. Оно было жёстким, холодным. Шлем давил на виски. Карта пульсировала, нити переливались.

— Значит, взрыв, — сказал я. — Или ничего.

— Да, администратор.

— Администратор?

Повторил я, «покатав» слово на языке. По аналогии с компьютерами я знал: админ — тот, кто удаляет и ставит программы, лезет в настройки, куда обычным пользователям вход заказан.

— Аналогия верна. — искин прочитал мои мысли. Голос его все так же звучал ровно, без малейшего эха, прямо внутри черепа. — Администратор обладает высшим уровнем доступа ко всем системам ковчега.

Я чуть качнулся на носках.

— То есть я могу приказать ему взлететь?

— Нет, для этого нужен иной уровень доступа.

— Но ты ж сказал, у меня высший? Или у вас есть высший выше высшего?

— Это вне вашего понимания. Примите как данность.

Опять он меня ни во что не ставит. Я постучал пальцем по холодному краю подлокотника.

— Ладно. Если не могу взлететь, то что могу?

Искин стормозил, словно подбирая слова. И где-то на заднем плане раздался короткий сухой щелчок — так скрежещет старый жёсткий диск, ворочая биты.

— В теории — всё, но на практике возможности серьёзно ограничены. Из-за повреждения центрального процессора многие подсистемы нестабильны. Команды могут не сработать или сработать непредсказуемо.

Я вспомнил свой постоянно подвисающий компьютер. Заходил туда через значок «администратор», а поставить что-то или настроить всё равно звал дочь, либо кого-то более компетентного.

— Понятно. А что-то постоянное имеется? Что работает всегда?

— Такой функционал есть. Иммунитет от дронов. Базовый протокол, зашитый на самом низком уровне. Контролируемые дроны не причинят вам вреда.

— А дикие?

— Дикие системе не подчиняются. Тут возможны варианты.

Неосознанно вздрогнув, я вдруг увидел озеро возле которого много лет назад твари устроили бойню, и там был единственный выживший — Клаус. Тогда показалось, что я обознался. А теперь выходит — возможны варианты?

Я подался вперёд, упираясь локтями в колени.

— А были другие администраторы?

— Да, — коротко ответил искин.

Я мысленно вытащил из памяти образ Клауса: спутанные волосы, острый кадык, взгляд исподлобья. Представил его таким, каким встретил впервые.

— Этот?

Искин молчал секунду.

— Да. Объект был администратором.

— Был? — я замер, стиснув пальцами подлокотник. — А сейчас? Где он сейчас?

— Полномочия администратора сняты с объекта в связи с окончанием его существования в данном временном континууме. — отчеканил искин.

— А по-русски можно?

— Конечно. Объект мёртв. Его временная линия завершена.

Я выдохнул с облегчением.

— Мёртв? Точно?

— Вероятность выше девяноста девяти процентов.

— А что значит «в данном временном континууме»? Он мог переместиться в другой?

— Теоретически — да. Ковчег обладает возможностью отправки объектов в объективное прошлое или прошлое параллельных измерений. Но данные об этом повреждены. — искин замолчал, потом добавил: — Я не могу подтвердить или опровергнуть.

— Но ты сказал «окончательно».

— Связь с данным объектом потеряна. Система не фиксирует его присутствие ни в одном из доступных пространств.

Откинувшись на спинку кресла, я буквально физически ощутил как мне полегчало. Хоть и видел тогда как его сожрали, но подсознательно всё это время ждал что он появится снова. А он всё же мёртв. Туда ему и дорога.

— Ладно. Взлететь не могу, это плохо. Твари не тронут — хорошо. Что ещё мне подвластно в твоих чертогах?

Искин замер.

— М-м? — Моргнул он.

Я усмехнулся. После новости о Клаусе стало вдруг весело.

— Что я ещё могу? Какие полномочия? Ходить куда-то, смотреть? Изучать? Или хотя бы узнать, где сейчас можно пройти в мой мир?

Я представил Степь. Вечные ветры, синее небо и почему-то башню на периметре, такую какой она была в последнее мое посещение.

— Да, можете, — ответил искин.

Перед глазами вспыхнуло объёмное изображение. Сначала я подумал — карта, шар, как глобус. Но нет. В воздухе повисла плоскость. Болотный мир, в котором я сейчас находился, почему-то выглядел не сферой, а плоской равниной, уходящей за горизонт во все стороны.

На плоскости замерцали три сектора — два мелких и третий, побольше. Все они пульсировали ровным синим светом, отбрасывая на мои руки дрожащие тени. Я открыл рот спросить, далеко ли это, но искин подсветил ещё одну точку на той же плоскости.

— Вы здесь.

Точка горела красным и пульсировала чаще. Протянув ладонь, я почти коснулся её — пальцы прошли сквозь холодное свечение. Масштабов на карте не было, но я знал: до большого сектора недалеко, километров пятьдесят, может, семьдесят. Два же маленьких находились совсем на другом краю плоскости.

— Это карта здешней реальности?

— Да.

— Но почему мир не круглый?

Искин задумался, снова подтормозив.

— Потому что он не круглый.

Я уставился на него. Он говорил серьёзно, без тени усмешки.

— И всё?

— Всё.

Ну да. Не круглый, тут не поспоришь.

Прищурившись, я продолжил разглядывать голографическую плоскость. Синие сектора продолжали подрагивать, а красная точка местоположения теперь горела ровно и неподвижно.

— Ладно, будь по-твоему. Раз плоский, значит плоский. Не зря же древние в это верили?

Искин молчал.

— С миром разобрались, теперь давай конкретней: расскажи-ка, что я могу прямо сейчас, сидя в этом кресле, такого, чего не может никто другой?

На этот раз искин отозвался сразу, без привычной паузы.

— Вы можете запрашивать информацию из не повреждённых секторов базы данных. — затараторил он. — Вам доступны картографические слои, регистрационные записи объектов, логи перемещений, а также данные телеметрии со всех активных дронов, находящихся под контролем системы.

— Телеметрия — это типа картинка с их глаз?

— Именно. Вы можете видеть то, что в настоящий момент видят дроны.

Я выпрямился в кресле, ощущая, как во мне просыпается азартный червячок. Это ж надо, такое, кто бы мог подумать?

— Покажи, как оно работает. — мысленно потирая руки, приказал я.

Пространство перед глазами потемнело, затем вспыхнуло россыпью мелких светящихся точек. Карта повернулась, встала под другим углом, и медленно расслоилась, открывая десятки ярусов, и на каждом дрожали сотни, тысячи крохотных маячков. Они покрывали пространство, словно звёздная пыль, сливаясь в тусклое зарево у горизонта.

— Это что, всё дроны? — выкрикнул я, не в силах сдержать удивления. Я мог, конечно, предположить, что их много, но чтобы столько?

— Подтверждаю. В зоне доступа — сорок две тысячи четыреста двенадцать активных единиц.

— Ничего себе…

Мозг тут же выдал картинку: мысленный приказ, и я посылаю тысячи тварей в бой. Атака, защита — что угодно. Это ж какие возможности?

Сдерживая нарастающее напряжение, я наугад потянулся взглядом к одной из ближних точек. Она послушно раскрылась окном, показывая какой-то тёмный угол, кучу гнилых ящиков и капли конденсата на кирпичной стене. Я даже услышал, как где-то за кадром капает вода, и почувствовал характерный запах сырого подвала.

— Я могу переключаться между ними?

— Можете. Достаточно мысленного импульса.

Довольно ухмыльнувшись, я потянулся взглядом к другому маячку. Картинка сменилась на привычную: мутная вода, голые корявые деревья, торчащие из ряски. Тварь явно лежит без дела. Может, отдыхает, а может, и поджидает кого-то.

— Управлять ими я могу? — задал я самый сакральный на этот момент вопрос.

— Нет. Управление дронами требует командного протокола иного уровня. Вы имеете доступ только к сенсорным потокам.

— Вот сука! — не сдержавшись, выругался я. Искин понимающе опустил глаза.

Смотреть — это хорошо, но толку? Вот увидел я кусок болота и какой-то подвал. Дальше что?

— А можно задать поиск? Так чтобы найти что-то конкретное, нужное, а не тыкаться как слепой по сорока тысячам тварей?

— Невозможно. — без раздумий ответил искин. — Поисковые фильтры телеметрии в вашем статусе не активны, вам доступен только ручной просмотр.

Ну вот и облом. Листать сорок две тысячи картинок занятие такое себе, не самое удачное. По факту — полная херня. Как порнуха, смотреть можно, а на процесс влиять нельзя.

— Ясно. Хрен с ним. А что насчёт дверей? Я могу открыть любую дверь на ковчеге?

— Конечно. Ваш статус позволяет отдавать команды на разблокировку шлюзов и переборок, если они в порядке.

— А что, могут быть не в порядке?

— Да. Многие силовые приводы обесточены, механические запоры вышли из строя. Часть дверей заблокирована аварийными протоколами, отменить которые администратор не вправе.

— То есть открыть смогу, но не везде.

— Именно.

— А если мне понадобится закрыть? Допустим, за мной идёт кто-то или что-то нежелательное. Смогу запереть за собой проход?

Искин чуть задержал ответ. В его голосе будто проскользнула тень сомнения.

— Данная функция доступна. Однако возможна задержка реакции системы на команду. Рекомендую учитывать запас по времени.

— Хороший совет, — я хмыкнул. — Спасибо, запомню.

— Не за что.

— Ладно. Видеть могу, открывать могу. А другие системы? Оружие есть какое-то?

— Разумеется.

— Какое?

— Данных нет, информация утрачена.

— С оружием ясно, что ничего не ясно. А силовые поля, защита какая-то предусмотрена?

— Внутренние защитные системы не функционируют. — отчеканил искин. — Внешний периметр частично активен, но администратор изначально не имеет приоритета для отдачи команд боевым подсистемам, плюс ещё и все оружейные терминалы заблокированы протоколом «Тишина».

— «Тишина»? — переспросил я, наморщив лоб.

— Протокол введён после инцидента номер один-девять-семь.

— И что это за инцидент такой?

— Подробности повреждены. Информация недоступна.

Я постучал пальцами по подлокотнику, досадуя, что «повреждённые данные» вылезают в самый неподходящий момент.

— Жаль. Оружием, выходит, не помахать. Но ладно. Не жили богато, не хрен начинать. А что насчёт связи?

— Что именно вы имеете в виду?

— Могу я поговорить с кем-то на расстоянии? Скажем, в этом же мире, но далеко от ковчега? А лучше связаться с другими измерениями?

Искин замер на мгновение.

— Внутренняя связь доступна в радиусе неповреждённых узлов ретрансляции. Однако на данный момент ни одного активного абонента в сети не зафиксировано.

Я ожидал этого, но всё равно огорчился.

— А внешний сигнал?

— Внешний передатчик обесточен. Запуск невозможен без физического восстановления излучателя. Администратору доступна диагностика, но не ремонтные протоколы.

— Значит, даже крикнуть наружу не выйдет. Снова жаль.

Я встал с кресла, разминая затёкшую спину. Не сказать чтобы устал, но полученная информация не давала сидеть на месте.

— А резервное питание? Есть такое? Возможно ли перебросить энергию на нужный мне сектор? Ну, там, свет включить где-то?

— Можете. Администратор вправе перераспределять питание между пассивными потребителями. Мощность ограничена одним мегаваттом в час. Этого достаточно для освещения или запуска насосного оборудования второго уровня, но недостаточно для лифтовых шахт и гравитационных платформ, — добавил искин.

— А что это за насосное оборудование? — выхватил я. — Для чего оно?

— Насосное оборудование второго уровня обслуживает систему аварийного осушения нижних палуб и фильтрации технической воды. Если вы решите открыть затопленные отсеки, насосы позволят откачать воду до безопасного уровня. Также они обеспечивают циркуляцию теплоносителя в контуре охлаждения реакторной зоны — без неё возможен локальный перегрев.

Мне это ни о чем не говорило, поэтому я просто отмахнулся.

— Ладно. А гравитационные платформы? Это ещё что?

— Плоские генераторы искусственной гравитации, расположеные на каждой палубе. Без них большая часть корабля находится в невесомости. Чтобы запустить платформу, нужно подать питание на гравитационные катушки и синхронизировать их.

— Я не могу их включить, потому что тока мало, или есть ещё причины?

— Нехватка питания, плюс протокол безопасности. Тяжёлые системы требуют подтверждения двух администраторов одновременно.

Я напрягся.

— Двух? Их что, может быть больше одного?

— Назначение нескольких администраторов предусмотрено алгоритмами ковчега. — Голос искина оставался бесстрастно-ровным. — На текущий момент активный администратор зафиксирован один. Вы.

— Отлично, — пробормотал я, не зная толком, радоваться этому или огорчаться. — А что по атмосфере? Я могу поднять температуру в отсеке? Отключить вентиляцию? Или, не знаю… повысить содержание кислорода?

— Контроль среды доступен, но с ограничениями. Температура — в диапазоне от десяти до двадцати восьми градусов Цельсия, влажность — от пятнадцати до восьмидесяти процентов. Состав атмосферы неизменен. Вмешательство в газовый баланс заблокировано на аппаратном уровне. Вам не удастся обогатить воздух кислородом или, наоборот, выкачать его.

— И правильно, — кивнул я. — Мало ли какой дурак администратором станет.

— Комментарий принят.

Я хмыкнул, возвращаясь к креслу.

— А медицина тут имеется? Могу я провести диагностику своего организма? Или, допустим, полечиться, прыщ какой удалить, к примеру?

— Диагностика доступна в любом медицинском терминале с вашим биометрическим ключом. Хирургический модуль не функционирует из-за отсутствия стерилизатора и износа манипуляторов. Администратор может запросить аптечку первой помощи через систему доставки — если трубопровод до вашего сектора цел.

— А он цел?

Искин помедлил.

— Сектор, в котором вы находитесь, подключён к магистрали. Вероятность доставки — шестьдесят четыре процента. Возможны задержки.

— Значит, пятьдесят на пятьдесят, — обобщил я, усаживаясь обратно и закидывая ногу на ногу.

— Тогда главный вопрос, — посмотрел я прямо в лицо искина. — Что из всего, что ты перечислил, работает гарантированно? Без «возможно», «теоретически» и «при условии»? На что я могу рассчитывать железно?

Тот ответил без колебаний:

— Иммунитет от контролируемых дронов. Доступ к телеметрии. Картографическая база. Перераспределение энергии в пределах одного мегаватта. Диагностика организма. Запрос справочных данных из неповреждённых архивов. И право налагать вето на открытие дверей, которые вы сочтёте опасными.

— Вето? — я наклонил голову. — То есть я могу запретить системе открыть дверь?

— Можете. Приоритет администратора выше приоритета автоматики.

Я усмехнулся, потирая подбородок.

— То есть, если какая-нибудь тварь ломится сюда, я могу просто сказать «нет»?

— Можете.

Я откинулся, приподнял забрало шлема и, уставившись в сводчатый потолок рубки, подумал о том, что где-то там, за этими балками, лежат мёртвые километры коридоров, пустые палубы и запертые отсеки, которые я теперь — теоретически — могу открыть.

— Ладно, дружище, — вернул я забрало. — Работаем с тем, что есть. Покажешь, что у тебя с архивами? Хочу глянуть, кто ещё жил на этом корыте до меня. И что такое «инцидент один-девять-семь».

Искин подвис, голографическая плоскость свернулась в тонкую светящуюся линию и погасла. Я машинально проследил, как меркнет последний синий сектор, и снова перевёл взгляд на лицо моего гида.

Тот молчал, играя желваками.

— Может есть что-то вроде оглавления? Или, может, список разделов? — Не выдержав молчания, я поторопил его, подсказывая направление поиска.

— Оглавление частично повреждено. — Искин выдержал паузу. — Но уцелевшие разделы могу перечислить.

— Валяй.

— Первый: «Регистрационный журнал объектов». Содержит записи обо всех администраторах когда-либо находившихся на борту. Повреждён, но частично читаем.

Я поднял бровь:

— А почему «объектов», а не «людей»?

— Терминология протокола. — Искин не смутился. — Продолжить?

— Продолжай.

— Второй: «Логи ходовой рубки». Фрагментарно сохранились записи о маршрутах и манёврах ковчега. Третий: «Архив команд». Содержит историю всех отданных распоряжений с момента запуска — по крайней мере, те, что не были уничтожены при повреждении центрального процессора. Четвёртый: «Протокол „Тишина“» — отдельный изолированный файл. Пятый: «Инцидент один-девять-семь» — также изолированный.

— Ага, — я оживился. — Вот с этого давай и начнём. Что такое «инцидент один-девять-семь»? Можешь открыть?

— Доступ ограничен, я могу воспроизвести только аннотацию. Остальное повреждено или требует второго администратора для дешифровки.

— Опять второй администратор… — я вздохнул. — Ладно, давай аннотацию.

Перед лицом появились строки: «Инцидент один-девять-семь. Дата: [повреждено]. Субъект: [повреждено]. Описание: несанкционированное применение оружейных систем внутри жилых секторов. Результат: разгерметизация палуб с четвёртой по седьмую. Жертвы: триста двенадцать объектов. Причина: [повреждено]. Принятые меры: введение протокола „Тишина“, блокировка всех оружейных терминалов, отзыв прав администратора у [повреждено]».

Я присвистнул.

— Ничего себе. Триста двенадцать объектов? То есть людей?

— Объектов. Триста двенадцать единиц.

— Кто это сделал?

— Данные повреждены.

— А ты не можешь предположить по косвенным? Ты ведь умная машина, умеешь в алгоритмы, в логику.

Искин долго молчал, потом «ожил».

— С вероятностью восемьдесят семь процентов, возможных кандидатов в регистрационном журнале двое.

— И кто они?

— Я не могу раскрыть имена без дополнительного подтверждения уровня доступа.

— Ладно. С инцидентом пока тупик. А «Протокол „Тишина“»? Можешь объяснить, как он работает? Это только оружейные терминалы или что-то ещё?

— Протокол «Тишина» — это многоуровневая блокировка. — Искин заговорил сухо, почти по-канцелярски. — Уровень первый: все оружейные терминалы отключены от цепей питания. Уровень второй: запрещена инициация любых боевых подсистем. Уровень третий: блокировка доступа к конструкторскому модулю дронов. Уровень четвёртый: запрет на производство и модификацию наступательных устройств любого типа.

— Конструкторский модуль дронов? — я подался вперёд. — Так дронов можно строить?

— Да. Данный модуль позволял проектировать и изготавливать различные типы дронов — от разведывательных до боевых. После инцидента один-девять-семь модуль заблокирован протоколом «Тишина». Даже если бы он был цел, вы не сможете его активировать.

— Понял. — Поёрзал, ища положение поудобнее, я. — Значит, и эта дорожка закрыта. Тогда давай про регистрационный журнал. Расскажи мне о предыдущих администраторах. Не имена, раз их ты раскрыть не можешь, окей, — но хотя бы сколько их было всего? Когда появились? Долго ли жили?

Искин замерцал. В воздухе пробежали столбцы цифр — быстрые, как пулемётная очередь.

— Всего зафиксировано сто восемь администраторов. Вы — сто девятый. Первый администратор назначен [повреждено]. Второй — [повреждено]. Третий, четвёртый, пятый — назначены последовательно, интервалы варьируются от [повреждено].

— Стоп. Давай о последних, зачем мне знать, кто рулил тут десять тысяч лет назад? Двое, нет, трое. Покажи их, имён нет, но ты ведь можешь показать?

Искин коротко кивнул, соглашаясь. Воздух передо мной сгустился, пошёл рябью, и одна за другой проявились три голограммы. Первой возникла знакомая фигура, это был Клаус. Рядом с ним соткался второй: мужчина с правильными чертами лица и пронзительным, проницательным взглядом. Я прищурился, вглядываясь. Память услужливо подбросила картинку: Я под потолком готовлюсь к переходу в вечность, Аня внизу разговаривает с этим типом. Потом укол в плечо, и меня засасывает обратно в тело. Третья голограмма изобразила сухонького старика с бородой в фетровой шляпе, в котором я узнал того дедка что познакомил меня с Володенькой.

— Когда они были администраторами? Один за другим, вместе? — спросил я, переводя взгляд с одного изображения на другое.

— Последние трое существовали некоторое время одновременно, — ответил искин. — Активный статус перекрывался в пределах семи лет. Последним зафиксирован объект, которого вы называете Клаусом.

— Куда они делись?

— Данных нет. Однако сразу после того, как первые были определены системой как неактивные, ковчег активировал протокол «Тишина».

— Они что, переубивали друг друга?

— Данные о причине деактивации отсутствуют. Однако оба прекратили существование в пределах одной локальной зоны.

Я встал с кресла, соображая. Двое из троих мертвы, в живых на тот момент остался Клаус. Это наводило на определенные, очень нехорошие, мысли.

Пройдясь по комнатке, я зафиксировал в голове факт одновременной смерти, или как сказал искин — прекращения существования администраторов, и усевшись в кресло снова, попытался упорядочить полученную информацию чтобы задать очередной вопрос.

Очередной из многих, потому что-то, что меня интересовало, множилось с бешеной скоростью. Вспомнился недавний сон, в котором дед называл меня программой-антивирусом, запущенной чтобы найти заразу и уничтожить.

Здесь же искин зовёт меня «администратором», что в моём представлении совершенно разные вещи, и как они вяжутся?

— Послушай, — сказал я, глядя на застывшее лицо голограммы. — Мне тут на днях говорили, что я теперь нечто вроде антивируса. Программы, запущенной системой для поиска и уничтожения угрозы. Это так?

Искин молчал, игнорируя или тормозя.

— Отвечай, — потребовал я.

— Метафора примитивна, но функционально близка к истине. Администратор действительно выполняет функции, схожие с антивирусным алгоритмом. Разница в том, что антивирус действует автоматически, а вы, как администратор, обладаете свободой воли и правом выбора.

— Значит всё же так.

— С поправкой на упрощение — да. — согласился искин.

— Ладно, другой вопрос, на счёт крови. С твоих слов получается что моя кровь это код, который перезаписывает повреждённые участки. Так?

— С поправкой на упрощение, да. — повторилась голограмма.

— Но здесь, в твоих системах, моя кровь работает как ключ или как опознавательный знак? Пропуск? Это одно и то же?

Искин замер на две секунды. Потом ответил.

— Запрос на стыке нескольких дисциплин. Точный ответ может быть вами не понят, но я отвечу.

— Да уж попробуй…

— Ваша кровь содержит уникальную генетическую последовательность, распознаваемую системой как маркер администратора. Одновременно эта же последовательность, будучи введённой в организм другого существа, запускает каскад репаративных процессов на клеточном уровне. Она действительно перезаписывает повреждённый генетический материал, внося изменения в саму структуру матрицы.

Получилось действительно сложно, поэтому я попросил:

— А если по-простому? Так чтобы без этих умных слов?

— Принял. — кивнуло лицо. — Ваш генетический код это одновременно активатор для доступа и инструмент восстановления. Двойная функция, заложенная при вашем создании. — отчеканил искин, повыбрасывав излишнюю терминологию.

— При создании? — тут я снова напрягся, не нравилось мне это определение.

— Извините. Ошибка формулировки. Не создании, при вашем определении администратором.

— А разница?

Искин снова замер. На этот раз пауза была дольше.

— Данные о процедуре определения отсутствуют. Я фиксирую факт: вы являетесь носителем административного генокода. Как именно вы его получили — неизвестно. Возможно, он был унаследован, или, что более вероятно, приобретён в результате определенного взаимодействия с системой.

Перед глазами встали те, кому я вводил свою кровь. Некоторые ожили или выздоровели, получив сверхспособности, некоторые не очнулись вовсе, либо очнулись, но сошли с ума.

— Почему моя кровь работает не на всех? Одни оживают и становятся лучше чем были. Другие не просыпаются, или превращаются в безумцев. В чём причина?

Искин моргнул.

— Всё дело в совместимости. Ваш генетический код это очень сложная структура, содержащая определенные инструкции для клеточной репарации, которые, как бы точны они не были, принять способен далеко не каждый организм. Это нечто вроде пересадки органа. Попался генетически близкий к донору реципиент, тогда трансплантат приживается. Если не попался — начинается отторжение.

— И что определяет близость?

— Здесь несколько критериев. Первый, и самый главный, исходная генетическая совместимость. Те люди чей генотип близок к вашему, переносят процедуру гораздо легче. Второй критерий, состояние организма на момент введения крови. Чем тяжелее повреждения объекта, тем выше риск, что репаративные процессы выйдут из-под контроля. Третий критерий это психологическая устойчивость. Ведь перезапись затрагивает не только тело, но и мозг, его нейронные связи. Сознание реципиента может не справиться с изменениями, точнее с их обилием и скоростью воздействия.

— То есть те, кто сошёл с ума, — их мозг просто не выдержал?

— Верно. Нейронные сети мозга этих реципиентов перестраивались быстрее, чем психика успевала адаптироваться. Это как попытаться установить новую операционную систему на работающий компьютер без перезагрузки. Часть данных в итоге будет утеряна, другая часть искажена. В результате получим нестабильность, сбои, а в худшем случае образуется полный коллапс личности.

— А те, кто не очнулся?

— В этом случае код полностью отвергнут организмом. Его иммунная система восприняла вмешательство как угрозу и уничтожила её раньше, чем началось восстановление, репарация.

— Но подожди, а если кровь вводилась уже мертвому? У трупа-то какая может быть иммунная система?

— На генном уровне нет разницы, живой организм, или уже не функционирующий, код ДНК не меняется.

Я потёр подбородок. Информация становилась все более противоречивой.

— Ясно, а те кто выжил и стал сильнее, они теперь тоже «администраторы»? Или «инструменты»?

— Измененные с помощью вашего ДНК получили фрагмент административного кода, но администраторами не стали. Система не наделяет их правами доступа на основании лишь схожего генотипа.

— Значит инструменты?

— Нет, инструментами назвать их тоже нельзя.

— Тогда что?

— Скорее побочный продукт вашего вмешательства, ведь фрагмент кода продолжает работать в их организмах, усиливая физические и когнитивные способности.

Ну вот, хоть что-то позитивное. — мельком подумал я, — Выходит что те кому посчастливилось ожить в нормальном виде, свободные от обязательств перед неведомой системой сверхлюди.

— Им это чем-то грозит?

— При отсутствии осложнений, ничем. Они проживут дольше обычного человека, будут меньше болеть, возможно смогут самостоятельно восстанавливать утраченную функциональность. Скорее всего у них проявится какая-то необычная для вашего вида способность, или особенность. Но если их организм когда-либо начнёт отторгать код, последствия могут быть фатальными.

— Что именно произойдёт?

— Организм отторгнет административный код, но это не станет концом его существования, и не приведет к биологической смерти. Разрушится сама личность на уровне базовых алгоритмов. Погасятся все эмоции, все привязанности. Полностью отключатся моральные ограничения. Другое же: оценка выгоды, анализ угрозы, оптимизация ресурсов — возведётся в абсолют. Особь превратится в автомат, действующий рационально в 99% случаев. У него больше не будет сострадания, не будет любви, сотрется чувство долга. В таком состоянии особь либо умрет физически из-за отказа жизненно важных органов, лишённых привычной нейрорегуляции, либо продолжает существовать как некий субъект, полностью лишённый человечности.

Выслушав ответ, я подумал что кажется знал одного такого «бракованного», это был Клаус. Хотя с другой стороны, если хотя бы часть того что он мне рассказывал, правда, у него были причины вести себя так и без системных сбоев в башке.

— Ладно. Теперь о главном, — стараясь сосредоточиться, продолжил я. — Мне сказали, что надо найти заразу и изолировать или уничтожить. Что такое «зараза» с точки зрения системы?

— Любой фактор, угрожающий выполнению миссии ковчега.

— И что сейчас угрожает миссии?

— Неконтролируемые выбросы энергии — раз. Нестабильность порталов — два. Разгерметизация жилых палуб — три. Деградация центрального процессора — четыре. Повреждение базы данных — пять. Утрата контроля над частью дронов — шесть.

Когда он снова сказал про разгерметизацию, меня словно что-то кольнуло.

— Погоди. Ты сказал — разгерметизация жилых палуб. Что ты называешь палубами?

— В вашем понимании это параллельные реальности.

Я замер, соображая.

— В каком смысле?

— Ковчег был спроектирован как многомерная структура. Каждая его палуба изначально являлась отдельным изолированным измерением, в котором хранился генетический материал определённой цивилизации. После аварии и повреждения центрального процессора, ковчег стал интерпретировать параллельные миры системы в которой оказался как собственные палубы. Из-за поломки у него стерлась грань между внешним и внутренним.

— То есть, когда ты говоришь «разгерметизация палуб», ты имеешь в виду…

— Именно. Пробои между мирами. Появляющиеся хаотично и бесконтрольно аномалии. Для системы это выглядит как пробоина в корпусе корабля.

Услышанное настолько стало для меня откровением, что я даже не сразу смог уложить это в голове, оно не помещалось, было слишком чужеродным, неправильным.

— Значит, аномалии для ковчега, это просто дыры в обшивке?

— Так точно. Но с одним уточнением.

— Каким?

— Ковчег повреждён, и его алгоритмы искажёны. Из всех подключённых реальностей сохранившей «плавучесть» он считает только одну. Все остальные миры воспринимаются им как аварийные, разгерметизированные палубы, подлежащие эвакуации. Поэтому он переносит генофонд именно туда, рассчитывая загерметизировать его и сделать единственным уцелевшим отсеком.

— А что будет с теми мирами, откуда забирает людей?

— Он их изолирует. Или пытается нейтрализовать. Особенно те, где обнаруживает технологии, способные повредить его структуру.

Я слушал, и не понимал. Не понимал что может повредить то, что летает сквозь пространство и время, несет в себе память цивилизаций и путает свои палубы с целыми планетами?

— Какие технологии?

— Ядерное оружие в первую очередь. Ковчег фиксирует ядерные взрывы как критические пробоины и классифицирует цивилизации, обладающие таким оружием, угрозами для миссии. Он пытается закрыться от них, разрывая порталы, но часто это приводит к обратному эффекту — возникают новые аномалии.

— Выходит, — подытожил я. — Он фиксирует разгерметизацию и пытается её устранить. Но его действия ограничены повреждённым процессором, и вместо того чтобы закрыть пробоину, он иногда, наоборот, расширяет её или создаёт новую?

— Верно. Это похоже на ситуацию, когда больной орган посылает ложные сигналы, а мозг на них реагирует, усугубляя болезнь.

Я представил корабль с пробоиной в корпусе и матросов задраивающих переборки, отсекая затопленные отсеки. Кто остаётся по ту сторону, считай обречён. Но так спасают корабль. И те, кто на «задраенной» палубе, выживают.

— Слушай, — сказал я. — Ну вот спас он одну палубу, а дальше что? Что будет с теми кого он «отрезал»?

— Они будут затоплены.

— Погоди. Что значит «затоплены»? Я не совсем понимаю этот термин применительно к целым реальностям. Вот, например, в моём мире была ядерная война. Много людей погибло, почти всё разрушено. Но планета не перестала существовать. Земля осталась. Часть людей выжила. Постепенно, может быть через поколения, они оправятся. Да, тяжело, да, многие умерли и еще умрут, но не все же. Так почему ты говоришь «затоплены»? Это же не гарантированное уничтожение всего живого?

Искин ответил без промедления:

— Вы правы: ядерная война сама по себе не уничтожает планету. Биосфера деградирует, но не исчезает полностью. Часть населения может выжить. Однако здесь речь не о естественном ходе событий. Ковчег не будет ждать, он сам «затопит» эти палубы.

— То есть? — я напрягся, не веря своим ушам.

— Ковчег инициирует полное прекращение существования мира, ликвидируя саму реальность как целостную структуру. Пространство, время, материя — всё, что составляет данную палубу, будет свёрнуто в сингулярность или переведено в неразличимый фоновый шум. С его точки зрения это делается для того, чтобы прервать агонию которая мучает и мир, и сам ковчег. Проще говоря, он предпочитает быстро уничтожить нестабильную палубу, чем позволить ей медленно разлагаться, создавая новые аномалии.

— То есть… он не просто бросает эти миры на произвол судьбы? Он их целенаправленно убивает? Полностью?

— Да. Ответ звучит именно так. «Затопить» в терминологии ковчега означает полностью прекратить существование.

Я резко выпрямился в кресле. В голове пронеслось: мой родной мир, те люди, что ютятся в убежищах, подземках, те вцепившиеся в жизнь кто придумал радиопротекторы, кто выращивает крыс на мясо и какой-то мох на витамины? Всех их этот безумный корабль считает «палубой» и собирается «затопить»?

Бред, бред, бред и ещё раз бред. Этого не может быть, может я сплю?

Сильно ущипнув сея за руку, я сморщился не столько от боли, сколько от понимания что это не сон, и безумная машина действительно решила почти всех похерить. Или вообще всех?

— А что будет с тем миром который он решил оставить? В нем же тоже полно аномалий?

Искин выдержал паузу.

— Если стабильность в нем будет окончательно нарушена, а процесс повреждения станет необратимым, — ковчег применит ту же меру. Пока этого не произошло. Эта палуба считается приоритетной для сохранения — именно туда переносится генофонд. Но если она перестанет быть функциональной как приёмник, решение может быть пересмотрено.

— То есть он может в любой момент решить, что мой мир больше не нужен, и просто… щёлкнуть — и всё?

— Да. Это жёсткий протокол выживания самого ковчега. Он не испытывает злобы или жестокости. Он просто устраняет то, что угрожает его миссии или не может быть спасено. Для него «затопление» палубы — это ампутация гангренозной конечности, чтобы спасти всё тело.

Если информацию о возможной гибели чужих миров я воспринял относительно спокойно, то тут меня пробрало. За последний десяток лет я почти утратил способность к сопереживанию, и всё что не касалось моих близких, меня не особо интересовало. Но здесь-то он говорит о Степи, о мире который стал мне домом. Мире в котором остались мои жена и мои дети.

— Но там же люди? Реальные, живые. Да, они воюют, умирают от голода, от радиации, но они есть! А он хочет их просто… стереть?

— Повторяю: ковчег не различает эти категории. Палуба — это палуба. Если она не герметична и не подлежит восстановлению, её удаляют.

Я снова замолчал, стянул с себя шлем, достал сигарету. Надо было подумать.

Нет, я не собирался рыдать над теми кого ковчег приговорил к смерти. Они мне никто. Но сам факт не помещался в голову. Как, как такое возможно? И самое главное, что будет если он решит что наша «палуба» дала течь? Она так же станет мишенью для этого существа? Точнее даже не существа, — механизма запущенного хрен пойми когда и хрен пойми кем.

Эмоции давили на меня, но я гасил их, понимая что информация — главная ценность в данный момент. Поэтому отмахнулся от мрачных мыслей, докурил, и вновь натянув шлем, продолжил, представив лицо деда из болотного мира.

— Это Павел. Он пропал много лет назад, когда рядом с нашим посёлком появилась аномалия. Его затянуло в портал. Он оказался здесь, в болотном мире. Объясни, как он связан с системой.

Искин замер на несколько секунд.

— Да, этот объект зафиксирован в регистрационном журнале. Он был перенесён на одну из внешних палуб в результате неконтролируемого открытия портала. Его генетический код был частично совместим с протоколами ковчега. Система не назначила его администратором, но нашла ему другое применение.

— Какое?

— Он стал одним из ретрансляторов. Его сознание было подключено к информационной сети ковчега, что позволило ему контактировать с нужными ковчегу объектами.

— То есть он — «инструмент»?

— Да. Инструмент системы. Не такой универсальный, как администратор, но полезный для выполнения определённых задач.

— Он всё ещё жив?

— В биологическом смысле — да. Но его сознание практически полностью интегрировано в систему. Он больше алгоритм, чем человек.

Услышав такой вердикт, я не удивился, все эти факты легко ложились в общую картину. Вся чертовщина с приходящими духами и прочими «чудесами», есть не что иное как проделки присланного к нам иноземного мегамозга. Оставалось выяснить главное, как выполнить задачу по заделке дыр.

— С этим ясно, поехали дальше. — продолжил я. — Если аномалии — это пробоины в палубах, то что или кто их создаёт? Ковчег?

— И да, и нет. Изначально порталы открывались ковчегом контролируемо — для сбора генетического материала. После повреждения процессора контроль был утерян. Теперь порталы открываются хаотично, в том числе из-за паразитных сигналов, посылаемых поврежденной частью механизма.

— То есть он сам создаёт дыры, которые потом пытается заделать?

— Упрощённо — да. Повреждённый процессор отдает команды на открытие порталов, но не завершает их. В результате возникают незапланированные пробои. Другие подсистемы фиксируют их как аварийную разгерметизацию и пытаются закрыть.

— Получается замкнутый круг. Его можно разорвать?

— Да, если остановить генерацию ложных команд, изолировав повреждённый сектор процессора. Или найти способ стабилизировать порталы.

— А если этого не сделать?

— Тогда процесс будет продолжаться, пока все подключённые палубы не потеряют герметичность. Метафорически — пока корабль не утонет полностью.

— Метафора понятная, но если подытожить, выходит, что твой ковчег сам себя «топит» и сам же себя спасает?

— Да. Из-за повреждений его действия не всегда логичны. Он не может отличить внешний мир от собственных палуб, не может отличить аварию от нормы, не может остановить процесс, который сам же запустил. Именно поэтому нужен тот кто способен принимать решения, недоступные повреждённой машине.

— Но мои полномочия урезаны.

— Да. После конфликта предыдущих администраторов система ограничила права всех последующих. Вы не можете применять оружие ковчега, не можете управлять дронами, не можете конструировать новые формы. Вам доступен только сбор информации, анализ и очень ограниченный набор команд.

— Маловато для спасения тонущего корабля.

— Не могу дать четкую оценку.

Я откинулся на спинку кресла и долго сидел, пытаясь упорядочить ту кашу, которая образовалась в голове.

Повреждённый ковчег — это не разумный корабль, который всё знает и всё может. Это искалеченная машина, которая тащит людей в Степь, потому что её алгоритм «спасения генофонда» сошёл с ума. Она не может остановиться, не может исправить ошибку, не может даже понять, что ошибается. Она задраивает переборки наугад, иногда спасая, а иногда обрекая на гибель целые реальности.

Меня же она назначила антивирусом, запустив в заражённую систему. Моя задача — найти источник заразы и изолировать его. Но из-за какого-то конфликта предыдущих админов ничего путевого я сделать не могу. Просто нечем.

— Слушай, — сказал я, открывая глаза. — А если я решу ничего не делать? Просто сяду здесь и буду наблюдать. Что тогда?

Искин замер на целых десять секунд.

— Администратор не имеет права отменить миссию. Миссия заложена на аппаратном уровне, она не может быть изменена или удалена.

Я кивнул.

— Значит, выбор такой: либо продолжать спасать людей, создавая новые пробоины, либо остановить разрушение, задраить переборки и дать выжить тем, кто остался на уцелевших палубах.

— Упрощённо — да.

— И ты не можешь сказать, какой выбор правильный?

— Я не обладаю критериями для оценки этических дилемм. Моя задача — предоставлять информацию и выполнять команды администратора в рамках протоколов.

— То есть решать придётся мне.

— Да. Из нас двоих только вы обладаете свободой воли.

Я усмехнулся.

— Свободой воли, ограниченной повреждёнными протоколами безумного корабля, который не отличает палубу от вселенной. Так?

Искин промолчал.

Я поднялся с кресла, снял шлем. Надо было все хорошенько обдумать.

Похлопав себя по карманам, достал пачку, в ней последняя сигарета. Хотел было оставить, потянуть, но смысл? Что сейчас терпеть без курева, что потом. Один фиг. Тем более охотку стешить можно и бычками, зря что-ли я их всю дорогу в карман складываю?

Прикурил, затянулся. Стал следить за уплывающим наверх дымом. Тот поднимался до уровня потолка, и просто исчезал. Никаких вентиляционных решёток, никаких щелей, никаких отверстий. А дым всё же куда-то уходил.

Примерно как в моей ситуации, когда всё не то чем кажется.

Я затянулся ещё раз, выдохнул, стараясь сконцентрировать дымный поток, но он по-прежнему не обращал на мои потуги внимания, собирался под потолком и попросту исчезал.

И вроде закурил чтобы подумать, думал никотин подтолкнет, но мозг совсем не хотел включаться. Главное что я вынес из разговора с искином, можно было сформулировать в двух предложениях. Первое: Никаких чудес нет. Второе: с вероятностью 90% мы все умрем.

Конечно было и остальное, но все оно состояло из сплошных — но, скорее всего, наверное, может быть.

Я постоял, докурил. Потушил окурок, убрал в карман, собираясь продолжить разговор с искином.

Вдруг что-то бахнуло так, что пол под ногами дрогнул. Сначала чуть, потом сильнее.

— Что за херня? — спросил я в пустоту, которая, ожидаемо, не ответила, и не имея других вариантов, снова натянул шлем на голову.

Но что-то не сработало. Забрало не опустилось, и никаких голограмм не возникло.

Я пытался мысленно вызвать карту, крутил глазами, даже щеки надул от усердия. Но ничего не происходило, шлем был глух к моим потугам.

Помучившись еще минут десять, сдался.

— Эй, — позвал я. — Ты здесь?

Тишина.

Снял шлем, повертел в руках. Нажал пальцем на забрало — оно поддалось, открылось, закрылось. Механика работала, электроника нет.

А что если не только шлем сдох, а вообще всё?

Почти запаниковав от такой мысли, я вскочил, в два движения подлетел к двери, сунул палец в выемку — дверь открылась.

Уже спокойнее вышел в коридор. Если замки живы, не так всё плохо. Проверил лифт — работает. Значит, отключился только шлем.

— И что теперь? — за неимением других собеседников, спросил я сам себя.

Вариантов как обычно не много. Либо возвращаться к мужикам, либо продолжать исследовать этого монстра. Хотелось вернуться, но что толку? Ничего полезного, такого что могло бы помочь здесь и сейчас, я не узнал. И как возвращаться? Что я скажу? Нет, новости действительно сногсшибательные, тут без сарказма, но практической пользы от них ноль. Что дальше-то делать?

Поэтому путь пока только один, продолжать исследование. Ладно хоть кое-что запомнил из того что показывал искин, всё не совсем вслепую тыкаться.

Лифт, карта, перемещение.

Двери открылись, являя мне похожий на все остальные коридор. Единственное отличие, свет тусклее.

В конце коридора — дверь. Я сунул палец в замок, укола почти не почувствовал. Дверь открылась.

Небольшое, квадратное помещение. Вдоль стен пустые стеллажи. Между ними, у дальней стены, стояло что-то похожее на банкомат. Металлический корпус, экран, и знакомое круглое углубление для пальца.

Я подошёл ближе, не раздумывая сунул палец в выемку.

Экран загорелся почти мгновенно, потом мигнул и выдал какие-то незнакомые символы. Ни букв, ни цифр — хаотично двигающиеся линии, завитки, точки, сплетающиеся в узоры.

Протянув руку, я коснулся экрана пальцем. Символ, на который я нажал, дёрнулся, сжался в точку и отъехал на задний план. Остальные перестроились, заполняя пустоту, и продолжили своё хаотичное движение.

Я ткнул ещё раз. Потом еще и еще. Символы реагировали — уворачивались, расступались, сбегали от прикосновений. Некоторые слипались, другие расползались по углам, попасть хоть в кого-то не выходило.

— Да что ж вы такие пугливые, — пробормотал я, глядя на этот трясущийся калейдоскоп, в котором не было никакой логики. Просто мельтешение бессмысленных значков, которые может что и значили, но что именно, оставалось загадкой. Я давил, гладил, даже попробовал рисовать круги — символы послушно следовали за пальцем, выстраиваясь в спирали, но стоило убрать руку, как они снова рассыпались в бестолковом порядке.

Бесцельное занятие. Так можно до второго пришествия стоять. — пришел я к выводу, опустив руку.

Вспомнил шлем. Как тот работал — без кнопок, без команд. Просто реагировал на мысли, на желания. Может, и здесь так же?

Закрыл глаза. Представил лицо искина, его голос, — ровный, лишённый эмоций. Мысленно позвал его.

Ничего.

Но я не отступал, прекрасно понимая, что некуда, «позади Москва». Возвращаться к вертолету ни с чем, не хотелось. И ждать, пока спятивший ковчег решит, что наш мир тоже пора списать в утиль, тем более.

Поэтому я так и стоял, прижимал пальцы к холодной поверхности, в попытках сосредоточиться.

До отчаяния ещё не дошло, но уже стало поднадоедать, как вдруг что-то изменилось. Будто короткий разряд тока пробежал по руке.

Экран вспыхнул. Символы пришли в движение, закружились, сложились в картинку.

Я увидел коридор. Точно такой же, как те, по которым только что бродил. По коридору шли трое.

Первого я узнал сразу, это был Клаус. В своём обычном, до всех перевоплощений, обличии.

Второй долго держался в тени, но когда вышел на свет, я не удивился. Это был другой админ — тот что надоумил Аню вколоть в мой труп кровь Володеньки.

Третий вышел из тени последним. Старик из лесной хижины. Борода, шляпа, — всё при нем.

Они шли молча, быстро.

Картинка дёрнулась, сменилась.

Теперь это был огромный зал, с низу до верха увитый кабелями.

В центре зала — возвышение, на нём панели. Все трое стояли вокруг этого возвышения с серьёзными, я бы даже сказал, злыми лицами.

Слов я не слышал, но смысл понимал. Не знаю, как это работало — может, система транслировала не только картинку, но и суть, мысль, заложенную в разговоре. А может, я просто научился читать по губам.

Они спорили о Твареныше.

Клаус говорил, что этот дикий дрон — ключ к абсолютному контролю. Что только его генетический код позволит обойти все блокировки и получить полную власть над ковчегом. Он требовал, чтобы остальные помогли ему найти дикого и подчинить.

Мужик с правильным лицом возражал. Он говорил, что дикие дроны непредсказуемы. Что попытка подчинить их может кончиться катастрофой, что с ними надо договариваться.

Старик молчал. Но когда заговорил, оба замерли. Он сказал, что Твареныш — не инструмент. Что дикие дроны развились в нечто большее, чем просто биомашины. Что попытка подчинить их — это попытка поработить новую форму жизни. И что ковчег, возможно, не зря потерял над ними контроль.

Клаус взбесился. Он кричал, что старик — идеалист, что его сантименты погубят всё, что ковчег должен служить людям, а не каким-то мутировавшим тварям. Что если старик не поможет, он найдёт Твареныша сам — и использует его так, как сочтёт нужным.

Я смотрел на эту сцену и понимал: Твареныш и есть недостающее звено. Ключ, о котором говорил дед. Инструмент, способный либо спасти ковчег, либо уничтожить его. Всё зависит от того, в чьих руках он окажется.

Дальше всё случилось быстро.

Старик что-то сказал — коротко, резко. Клаус дёрнулся, как от пощёчины. Мужик с правильным лицом вскинул руку, и в зал ворвались твари.

Мужик с правильным лицом умер первым. Старик держался дольше, но и он упал на колени, потом ничком на пол.

И в этот момент всё изменилось.

Ковчег активировал протокол «Тишина».

Я понял это по тому как застыли твари. Как погасли панели на возвышении и свет в зале сменился с яркого на тусклый, аварийный.

Да, всё верно. Система зафиксировала противоречивые команды администраторов, сочла их угрозой для миссии — и заблокировала всё. Оружейные терминалы, модули управления дронами, доступ к конструктору. Всё, что могло быть использовано для разрушения.

Клаус замер посреди зала, растеряно глядя на свои руки.

Экран погас. Символы исчезли.

Я отдёрнул руку от банкомата.

Итак. Три администратора. Двое мертвы, один остался жив, но лишился всего, ради чего боролся.

Я достал флягу, сделал глоток.

Что я сейчас видел? Инцидент под номером 197, а по сути просто драку за власть. Один хотел контролировать Твареныша, второй договориться, третий — отпустить. И ни один не преуспел.

А теперь я — сто девятый администратор. Стою перед тем же выбором. Контролировать? Договориться? Отпустить?

Выбора, по сути, нет. Если ничего не делать, ковчег рано или поздно затопит все палубы. Если попытаться контролировать — повторишь путь Клауса. Остаётся одно: найти Твареныша и понять, можно ли с его помощью перепрограммировать эту чёртову машину.

Я отлепился от стены, прошёлся по помещению. Стеллажи с пустыми полками, пыль кое-где. Всё заброшено, забыто.

Ничего путного не найдя, вернулся к банкомату, и снова сунул палец в выемку. Экран загорелся.

— Искин, — позвал я мысленно, представив голограмму. — Ты здесь?

Символы закружились быстрее. Сложились в лицо.

— Администратор, — произнёс он знакомым сухим голосом с лёгким потрескиванием, будто говорил через подпорченный динамик. Изображение дрожало, по краям пробегали помехи. — Связь нестабильна. Мои ресурсы ограничены.

— У меня к тебе важный вопрос.

Я мысленно воспроизвёл образ Твареныша — таким, каким запомнил его в последнюю встречу. Чёрно-багровый хитин, жёлтые глаза, длинные конечности.

— Где находится этот дрон?

Искин замер. На этот раз пауза была короче обычного — видимо, повреждённые сектора ещё справлялись.

— Объект класса «Деструктор», модификация «Альфа». Статус: дикий. Локация: Палуба № 3, сектор «Гнездо». Палуба изолирована из-за биологического заражения и нарушения протоколов.

— Может ли он помочь стабилизировать порталы без детонации реактора?

Искин снова замер, будто задумался.

— Дикие особи развили устойчивость к командам ковчега. В их нейросетях могли сформироваться алгоритмы, компенсирующие повреждения центрального процессора. Если объект «Альфа» жив, он может являться носителем уникального «контр-кода».

Я выдохнул. Контр-код. Значит, я был прав.

— Как попасть на Палубу № 3?

— На данной палубе существует аномалия, ведущая туда. Координаты есть на карте. Однако предупреждаю: палуба № 3 изолирована, и что там происходит сейчас, мне неизвестно. И есть ещё кое-что.

— Что?

— Объект «Альфа» — не просто дикий дрон. Он потомок популяции, очень долго существовавшей без контроля ковчега. Они построили собственную иерархию. Если он жив, он может быть не один. И его сородичи вряд ли обрадуются гостям.

— Это я уже понял. Покажи карту.

Экран моргнул, и передо мной развернулась знакомая схема. Синие прожилки, пульсирующие точки. Одна из них — чуть в стороне от других — горела багровым.

— Это она, — сказал искин. — Аномалия на Палубу № 3.

Изображение затряслось, поплыло, и через мгновение пропало совсем.

Экран погас.

К вертолёту я вернулся через несколько часов. Шёл тем же путём — через тоннель, через нору, через болото. Только теперь я знал дорогу, и она казалась короче.

Берцы промокли, штаны отяжелели от грязи, налипли на колени. Но внутри было спокойно. Так бывает, когда знаешь, что делать. Даже если не знаешь, получится ли.

Из леса я выбрался уже в сумерках — если здесь вообще можно было назвать это сумерками. Свет просто стал чуть более серым, чуть более тусклым, но не погас совсем. На поляне горел костер. Единственное яркое пятно в этом мире вечной серости. Мужики сидели вокруг, сутулые, усталые. Завидев меня, оживились, зашевелились. Дядя Саша поднялся первым, отряхнул колени.

— Ну, что? Разобрался?

— Разобрался, — ответил я, усаживаясь к огню и вытягивая ноги к теплу.

Олег молча протянул кружку с кипятком — свою, видимо, пожертвовал. Я взял, обхватил ладонями. Хлебнул — вода обожгла губы, но тепло разлилось по телу, прогоняя озноб, который я даже не замечал.

— Снайпер как? — спросил я, кивая в сторону «Чинука».

— Лежит, — ответил дядя Саша, снова усаживаясь на свою корягу.

— Ясно. А вы как? — я перевёл взгляд на Борисова и Дениса.

— В норме, — отозвался Борисов. Он действительно выглядел лучше. — Таблетки помогли.

Денис кивнул, соглашаясь. Он тоже уже не напоминал покойника, только под глазами залегли глубокие тени.

Я допил кипяток, поставил кружку на землю. Посмотрел на каждого по очереди — на дядю Сашу, на Олега, на Дениса, на Борисова. Они ждали объяснений, и я рассказал.

Рассказал всё. Про ковчег — древний корабль, построенный неведомой цивилизацией. Про его миссию — спасать генетический материал вымирающих миров. Про аварию, которая повредила центральный процессор и превратила спасательную миссию в хаотичный набор ошибок. Про то, как ковчег открывает порталы в параллельные реальности, тащит оттуда людей и тварей, а потом «затапливает» те миры, которые считает безнадёжными. Стирает их полностью, без следа. И про то, что наш мир для ковчега всего лишь одна из «палуб», которую в любой момент могут признать аварийной.

Рассказал про администраторов. Про Клауса, про старика, про мужика с правильным лицом. Про то, как они передрались, как активировался протокол «Тишина», парализовавший оружейные системы. И про то, что я — сто девятый администратор, а мой генетический код — это одновременно ключ доступа и инструмент восстановления. Только полномочия мои урезаны, и взорвать реактор я могу, а починить систему — нет.

Когда я замолчал, дядя Саша смотрел в огонь, прищурившись.

Олег крутил в пальцах пустую кружку.

Борисов с Денисом выглядели совсем потерянными. Борисов несколько раз открывал рот, чтобы что-то спросить, но так и не решался. Денис просто сидел, уставившись в одну точку. Для них, людей, привыкших к простым и понятным угрозам, вся эта история с инопланетным кораблём и параллельными реальностями была чем-то запредельным.

Первым не выдержал дядя Саша. Он вздохнул, потёр лицо ладонями и выдал:

— Понятно, что ничего не понятно.

Олег хмыкнул, криво усмехнулся и добавил:

— А по-моему, всё ясно как божий день. Не справимся — помрём все дружно.

— Весело, — тихо сказал Денис.

— Зато честно, — ответил Олег.

— И что делать? — спросил дядя Саша, возвращаясь к делу.

— Действовать. — Я вытащил из кармана окурок, прикурил от костра. Дым обжёг горло, но я даже получил от этого удовольствие. — Есть способ починить эту машину, перепрограммировать. Заставить закрыть порталы и успокоиться. Но для этого нужен ключ, есть который только у одного существа.

— У кого? — спросил Олег.

Я затянулся почти до фильтра.

— У Твареныша.

Дядя Саша поперхнулся дымом и закашлялся. Олег вытаращился на меня, приоткрыв рот. Даже Борисов с Денисом, которые никогда не видели Твареныша в живую, переглянулись с удивлением.

— У нашего? — переспросил дядя Саша, прокашлявшись.

— Да. У него.

— Но он же… — Олег замялся, подбирая слова. — Он же тварь. Ну, в смысле, он, конечно, свой в доску, но он же тварь. Как он может быть ключом к этой махине?

— Все твари — создания этого мегамозга, — объяснил я. — Биологические дроны, выращенные ковчегом для обслуживания внешних систем и защиты. Но Твареныш — особый. Он потомок популяции, которая вышла из-под контроля ковчега много лет назад. Его код чист, не искажён системными командами спятившего мозга. Именно поэтому он — ключ. Клаус пытался его захватить и использовать, но Твареныш его убил.

Дядя Саша ухмыльнулся, и в его усмешке мелькнуло что-то похожее на гордость.

— Я же говорил, — сказал он, покачивая головой. — Хорошая зверюга.

— Только теперь нам нужно его найти.

— И как мы это сделаем?

— Он в мире которое компьютер называет палубой номер три.

— И что там? — спросил Денис.

— Не знаю. — Я пожал плечами. — Система называет этот мир «заражённым». Он изолирован — связь с ним утеряна. Что там происходит сейчас, мне неизвестно. Знаю только что Твареныш со своими сородичами может быть там.

— Сородичами?

— Ну да.

— И они нас встретят как братьев? — с сарказмом спросил Борисов.

— Вряд ли, — честно ответил я.

— Отлично. — Борисов нервно хмыкнул. — Просто отлично.

Олег смотрел на дядю Сашу. Дядя Саша смотрел на меня. Я смотрел на костер. Огонь трещал, пожирая сухие ветки. Искры взлетали в серое небо и гасли, не долетая до крон.

— Ну и чего мы ждём? — спросил дядя Саша.

Я поднял голову, встретившись с ним взглядом. Его лицо было абсолютно невозмутимым, только в глазах горел знакомый огонёк — азарт, который появлялся у него всегда, когда впереди маячила хорошая заварушка.

— Мы с этой тварюгой не первый день знакомы, — сказал он. — Если ты говоришь, что он может помочь, — значит, надо лететь.

Олег кивнул, соглашаясь. Они с Тваренышем тоже были знакомы — между ними даже было что-то вроде молчаливого уважения.

Потом кивнул Денис. Борисов пожал плечами.

— Всё равно деваться некуда, — сказал он. — Тут хоть какой-то шанс.

Дядя Саша хмыкнул, затоптал окурок в землю, поднялся.

— Тогда грузимся, — сказал он. — Чего резину тянуть.

И мы стали собираться. Без суеты, без лишних слов — каждый знал, что делать. Впереди был неизвестный мир, полный чудовищ. Но в нем, возможно, ждал тот, кто мог стать нашим спасением.

А мог и не стать.

«Чинук» затрясся и тяжело, словно нехотя, оторвался от земли. Не знаю почему, но мне казалось что вертолёт устал. Словно это не просто машина, а этакий летающий кит, грустный от того что попал в неправильное море. Двигатели работали вроде и ровно, но в их тоне появилась какая-то новая, надсадная нота.

Я сидел в кресле второго пилота, соображая, в какую сторону лететь. Карта до сих пор стояла перед глазами, поэтому особых сложностей в поиске прохода не было, требовалось только сфокусироваться.

— Куда летим? — раздалось в наушниках. Несмотря на обстановку, голос дяди Саши прозвучал сухо и буднично.

Привычных сторон света тут не было. Но после посещения корабля у меня словно компас включился. Даже не компас, гироскоп, который тянуло в нужную сторону. Не объяснить словами. Просто знаешь, как знаешь, где верх, а где низ. Покрутив головой, я определился с направлением и показал рукой.

Дядя Саша кивнул, поправил шлемофон.

— Далеко?

— Нет, километров пятьдесят, может, немного больше.

— Принял, — подтвердил он, и тронув ручку, уложил «Чинук» на новый курс.

Я достал бинокль, прильнул к окулярам. Внизу смотреть было не на что: сплошное болото, коричневая вода, ржавые пятна ряски, чахлые стволы. А вот впереди, на горизонте, что-то темнело. Сначала думал горы, но приглядевшись, понял что это два торчащих непонятных предмета. Будь мы на нормальной земле, я сказал бы, что скалы. Но тут мне они казались обломками какой-то огромной балки — уж слишком правильными были их очертания.

— Вижу цель, — сказал я. — Доворачивай на пять градусов влево.

Дядя Саша потянул ручку. «Чинук» послушно скорректировался, чуть накренившись на борт.

Чем ближе мы подлетали, тем отчётливее я видел аномалию. Не такая как прошлая, но нечто общее у них было. Словно подсвеченная изнутри дыра в материи, чем-то похожая на северное сияние. Красно-синие всполохи по краям, тусклое мерцание в центре, почти ровные линии границы. Но главное отличие — цвет. Тёплый, багровый, с коричневым отливом.

— Ни хрена себе, — выдохнул дядя Саша, вглядываясь в колышущееся марево. — И мы туда полезем?

— Вроде того, — ответил я.

— Запиши куда-нибудь что я был против. — Пробормотал он, поправил шлемофон и, обернувшись на ведущую в салон дверь, крикнул в грузовой отсек: — Держись, пацаны! Сейчас будет аттракцион!

Двигатели взревели, лопасти застучали чаще. «Чинук» пошел в разгон на аномалию, и я тотчас почувствовал неприятное давление на барабанные перепонки. Приборы на панели заплясали стрелками и замигали лампочками, высвечивая аварийные предупреждения.

— Сука, — сквозь зубы бросил дядя Саша. — Она опять нас сама к себе тянет!

Я тоже почувствовал, точно как в прошлый раз. Словно кто-то огромный и невероятно сильный, схватил вертолёт, как игрушку, невзирая на молотящие воздух лопасти. Дядя Саша вцепился в ручку управления, пытаясь сохранить контроль, но машина уже не слушалась. Её всасывало в багровое марево, как щепку в водоворот.

— Держитесь! — крикнул я за мгновение до того, как мы провалились.

В глазах помутнело. Меня вдавило в кресло, потом потянуло в сторону так сильно, что ремни впились в грудь, перехватывая дыхание. Перед глазами плыли круги, а за стёклами кабины была темнота с то и дело появляющимися всполохами. Синими, зелёными, лиловыми искрами, разгоняющими мрак на долю секунды.

Вертолёт трясло, крутило, швыряло из стороны в сторону. Я слышал сквозь шум, как в салоне кто-то матерится, а потом всё кончилось.

Двигатели взвыли. Лопасти застучали по плотному, нормальному воздуху. «Чинук» выровнялся, и я открыл глаза.

— Что за херня? — выдохнул дядя Саша, вглядываясь в приборы.

Я закрутил головой, пытаясь разглядеть, где мы очутились. Внизу простиралась равнина, залитая нереальным тускло-багровым светом. Он будто исходил от самой земли, точнее, от того, что её покрывало. Слизь — или некая субстанция, очень на неё похожая. Вроде разлитого битума, только не столь однородная.

Вместо деревьев повсюду торчали какие-то отростки. Огромные, в несколько десятков метров высотой, они лезли из слизи вверх, закручиваясь спиралями, ветвясь и смыкаясь подобием свода. Хитин — или что-то, до жути на него похожее. Чёрно-багровый, с маслянистым блеском. Некоторые отростки казались полыми, и из них сочился зеленоватый пар, стекавший вниз тяжёлыми клубами. Другие, наоборот, выглядели монолитно, но их поверхность шевелилась, будто под ней двигалось что-то живое.

«Чинук» медленно летел над этим жутким пейзажем. Дядя Саша держал высоту, опасаясь опускаться ниже. Места для посадки не было — только слизь, отростки да редкие проплешины, в которых тоже угадывалось какое-то движение.

Я не отрывался от бинокля, сканируя местность. Фауна этого мира обнаружилась почти сразу.

Первыми на глаза попались мелкие твари, копошащиеся в слизи у подножия отростков. Размером с крупную собаку, они напоминали помесь многоножки с крабом. Сегментированные тела с множеством конечностей, клешни, нервно пощёлкивающие в воздухе. Они двигались рывками, зарывались в слизь, выныривали обратно, что-то тащили.

Дальше пошли более крупные формы. Существа ростом с человека, передвигающиеся на четырёх лапах. Их тела покрывал гладкий хитин, а на спинах топорщились гребни. Они замирали, заслышав шум винтов, поднимали головы, и спокойно провожали нас взглядами.

Чуть погодя мы пролетели над огромным существом, которое сначала я принял за элемент пейзажа. Оно лежало в слизи, полупогружённое. Массивное тело размером с паровоз, десятки коротких, толстых лап, врытых в грунт. Из спины торчали трубчатые наросты, из которых с шипением выходил пар. Существо не двигалось, только бока его ритмично вздымались и опускались.

— Ничего себе зверушка, — прокомментировал дядя Саша негромко. — Интересно, если мы тут где-нибудь сядем, оно нас сожрёт или просто раздавит?

— Лучше не проверять.

Мы летели дальше. Пейзаж постепенно менялся. Отростки пошли здесь уже выше, их было больше, и местами они образовывали целые гребни, сливающиеся верхушками.

Вдалеке, на горизонте, проступили очертания огромной структуры. Структура была колоссальной — настоящая живая гора, уходящая вершиной в багровый туман.

Логично было предположить что это и есть центр диких дронов. Вроде улья. И если Твареныш у них босс — а судя по тому, что говорил искин, так оно и есть, — то наверняка он там.

— Облети вокруг, — сказал я дяде Саше, не отрываясь от бинокля. — Посмотрим, что это такое.

Он кивнул и начал закладывать широкую дугу, держась на безопасном расстоянии. Но облететь нам не дали.

Из тёмных расщелин между отростками появилось какое-то облако. Сначала я подумал, что это пыль или дым, слишком уж плотным, чересчур однородным оно было. Но быстро понял, что ошибаюсь. Это оказались очередные, ранее не встреченные нами искусственные твари.

Я вскинул бинокль, подкрутил резкость. Они походили на скатов, такие же плоские, широкие, с длинными хвостами, оканчивающимися шипами. Твари издавали низкий, вибрирующий гул, который мы услышали даже сквозь рёв двигателей.

Их было много. Сотни, если не тысячи. Они поднимались из всех щелей, со всех сторон, закручиваясь в спираль, образуя подобие смерча.

Я смотрел и думал — может, они не агрессивны? Может, это просто защитный периметр? Может, они просто понаблюдают, как те четвероногие на равнине?

Но рой внезапно рванул к вертолёту. Все разом, как единый организм, они спикировали на нас с явно нехорошими намерениями.

Не дожидаясь команды, мужики открыли огонь. Олег с одного борта, Денис и Борисов — с другого. Загрохотали пулемёты, и кабина наполнилась едким запахом пороха. Трассеры чертили воздух, впиваясь в передовую шеренгу. Твари разваливались в воздухе, брызжа слизью. Дёргались, завалились на бок, врезались в соседей, и падали вниз, кувыркаясь.

— Сука! — отрывисто буркнул дядя Саша, бросая машину в крутое пике.

«Чинук» нырнул, уходя от столкновения. Меня вжало в кресло, перед глазами поплыли круги. Но фланговые группы уже заходили с боков. Я слышал, как мужики лупят из пулемётов, и слышал звон гильз, падающих на пол грузового отсека. Крики, мат, снова очереди.

Одна из тварей пронеслась так близко, что я увидел её глаза, и в тот же миг хвост с мощным шипом хлестнул по стеклу кабины. Раздался резкий, противный скрежет, по стеклу побежала сетка трещин, но броня выдержала.

Положение становилось отчаянным. Уйти за счёт скорости мы не могли, твари легко догоняли и обгоняли машину. Спасало только то, что они не атаковали кучей, — вероятно, боялись быть порубленными бешено вращающимися лопастями. Но это лишь вопрос времени.

И тут я заметил расщелину. Даже не так. Это была огромная трещина в земле, чем-то напоминающая каньон на плато Колорадо в Америке.

— Вниз! — крикнул я. — В расщелину!

— Ты спятил⁈

— Это единственный шанс! Давай!

Дядя Саша выругался, но послушался, резко отведя ручку от себя. Меня вжало в кресло, а по ушам врезало надсадным воем перегруженных двигателей.

Твари куда-то подевались — то ли не успели среагировать, то ли не желали лететь за нами в каньон. Может, он был для них табу. А может, они просто знали, что там западня. Но иного выбора у нас сейчас не было.

Издали я видел что расщелина приличных размеров, но не ожидал, что настолько. При желании здесь поместилось бы три таких «Чинука», и ещё осталось бы место для парочки КА-52. Стены каньона смыкались высоко над головой, оставляя лишь узкую полоску багрового неба.

Пару минут мы летели по прямой, потом расщелина ещё сильнее расширилась. Мы оказались в огромной подземной полости, освещённой исходящим от стен фосфоресцирующим светом.

— Ушли? — спросил дядя Саша, оглядываясь.

Я посмотрел назад. Вход в расщелину ещё виднелся, но тварей не было, а каньон превратился в темную пещеру. Лететь дальше в этом замкнутом пространстве без разведки опасно, врежемся еще.

— Сажай, — сказал я.

Дядя Саша тихо матюгнулся, но кивнул. «Чинук» снизился, активно молотя лопастями. Пыли, обычного спутника посадки, тут не было. Вместо этого в воздухе появилась мелкая морось, как будто лопасти раздували густой туман. Вертолёт плавненько коснулся поверхности, и двигатели, чихнув напоследок, смолкли.

Мы выбрались из вертолёта. Под ногами хлюпала слизь, стены пещеры светились голубоватым, в воздухе висела взвесь из каких-то спор, от которой першило в горле. Жара стояла невыносимая, по ощущениям хорошо за сорок. Пот заливал глаза, одежда сразу промокла насквозь, липла к телу.

Я огляделся. То, что я принял снаружи за скалы, на самом деле оказалось хитином. Он перемежался редкими участками металлических панелей, вероятно остатками обшивки ковчега, поглощённой живой плотью. Кое-где ещё горели тусклые светильники, но большинство давно угасли или были залеплены слизью.

— Куда идти? — спросил Олег, поправляя автомат на плече.

— Туда, — я показал вглубь тоннеля.

— Почему туда?

— Чувствую.

И это было правдой. Я действительно чувствовал.

Олег хмыкнул, но спорить не стал. Мы двинулись.

Шли долго. Тоннель петлял, раздваивался, снова сходился. Я выбирал путь без колебаний, словно шёл по давно знакомой дороге, хотя никогда здесь не был. Остальные держались позади, выстроившись цепочкой. Тишину нарушали только наше дыхание, хлюпанье шагов, да редкий стук падающих капель.

Постепенно стали попадаться мелкие твари, они возникали из темноты, из щелей в стенах, выползали из-под ног. Пауки размером с тарелку, многоножки, склизкие комки с усиками. Но при нашем приближении все они замирали, прижимались к стенам, убирали конечности, расступались, не пытаясь атаковать.

— Почему они убегают? — спросил Денис, с опаской косясь на очередного паука размером с тарелку, который отскочил от его ноги.

— Я не уверен, но возможно это из-за моего статуса в их системе. Я для них типа начальства.

— А для больших?

— Это мы сейчас проверим.

И мы проверили.

Тоннель расширился, вышел в огромный зал с высоким потолком, теряющимся в темноте. Посередине тянулась широкая галерея, явно искусственная. Металлический пол, ребристый, не скользящий, хотя и покрытый всё той же слизью. Вдоль стен — кабели в руку толщиной, свисающие с потолка.

Шесть силуэтов выступили из темноты бесшумно, как призраки. Они были похожи на Твареныша — и одновременно отличались от него. Та же форма тела, тот же чёрно-багровый хитин, те же длинные конечности с мощными когтями. Но головы у них были другими — более вытянутыми, лишёнными глаз, с гладкой, блестящей поверхностью, напоминающей шлем. От этого они походили на классического «Чужого» из старых фильмов — существа, ориентирующиеся на звук, на вибрацию, на что-то ещё, недоступное человеку.

— Всем стоять, — тихо сказал я.

Мужики замерли. Олег медленно поднял автомат, но я жестом остановил его.

— Не стрелять.

Твари окружили нас полукругом, перекрывая проход. Они двигались синхронно, без единого лишнего движения.

Я сделал шаг вперёд. Поднял руку, сосредоточился, мысленно приказал им остановиться и пропустить нас.

Твари замерли. Я почувствовал, что они слышат меня, даже понимают. Но они не стали подчиняться.

— Что им надо? — дрожащим от напряжения голосом спросил Олег.

Я не ответил, потому что в этот момент появился новый звук. Низкий, вибрирующий.

Твари дернулись, расступились, образовав широкий коридор. Движение так же было безупречно синхронным, словно их дёрнули за невидимые нити.

Из подсвеченного голубоватым фосфоресцирующим светом стен мрака, медленно вышел Твареныш.

Я хоть и ждал его, но всё равно удивился. За то время что мы не виделись, он хорошенько подрос, став значительно больше. Но несмотря на массу, — а в нём уже было как минимум пара тонн, ступал он беззвучно, аккуратно выбирая куда поставить лапы с длинными, кривыми когтями. Хвост его плавно ходил из стороны в сторону. Движения его были медленны, скупы, словно он только проснулся и еще не расходился.

Я услышал, как за моей спиной дядя Саша нервно вздохнул, закашлялся, а Олег прошептал:

— Это ж надо… гляди, какой стал…

Твари по бокам замерли, как изваяния. Их безглазые головы обратились к Тваренышу, на нас не обращая никакого внимания. Хотя я отчетливо понимал что они и так всё видят. Если конечно этот термин можно применить к тем, у кого нет глаз.

В затылке закололо, зашебуршилось. Так было всегда при его появлении, я привык.

Телепатический посыл был принят, и слова привычно возникли прямо в моём сознании. Вот только голос его в этот раз изменился. Раньше он звучал обычно, безлико, без эмоций. Теперь же от него буквально несло холодом и презрением.

«Администратор». — прошелестело в голове.

Он и раньше не называл меня по имени, обращаясь обезличено, просто «ты». Но теперь словно ярлык приклеил, говорящий о том что для него я часть того, что грозило уничтожить его род.

Я молчал, глядя в жёлтые глаза.

И тогда он послал образ.

Маленький, израненный Твареныш лежал на земле. Тяжело дыша, почти незаметно, он смотрел на меня, точнее на револьвер направленный ему в голову.

Я хорошо помнил тот момент. Как хотел тогда пристрелить эту тварь. Подумал что он вырастет, и станет таким же как все, природа возьмет своё. Стрелять не стал из-за Ани, она вмешалась и буквально вытолкала меня за дверь.

Образ погас. Жёлтые глаза смотрели не мигая.

«Ты жив только из-за неё. Уходи».

Твари чуть качнулись вперёд — готовые выполнить намечающийся приказ. Я чувствовал, как напряглись мои спутники за спиной.

— Я помню, — сказал я вслух. — Помню это, и прошу прощения.

Он не двигался.

— Тогда я не знал, не понимал, кто ты. Думал обычная… тварь. И я ошибался. Прости меня за это.

Молчание затянулось. С ответом, а точнее с решением, Твареныш не торопился. Я слышал только гул где-то в глубине, да хриплое дыхание своих спутников.

— Ты прав, — не дождавшись, продолжил я. — Я администратор, но не по своей воле — так сложилось. Мне это ярмо вообще не нужно. Так вышло.

Твареныш молчал.

— Я здесь не для того, чтобы причинить тебе или твоим сородичам вред. — продолжал я.

«Мне известно зачем ты здесь. Уходи»

— Раз известно, помоги. Если ничего не сделать, погибнут все. И люди, и ты, и твой род. И Аня — тоже погибнет. Ковчег не остановится, пока не сотрёт всё, что считает угрозой. А он считает угрозой всех.

Прежде чем заговорить, Твареныш снова долго молчал. Мне даже показалось что он принимает решения не в одиночку, а словно обсуждая с кем-то. Я будто слышал некий фон, отдаленно напоминающий гул далеких голов.

«Я понимаю что ты хочешь спасти свою семью, своих людей. Но зачем тебе остальные миры? В чём твой интерес?» — наконец заговорил он.

— Ни в чём. Если бы был выбор между теми кто мне дорог и всей остальной вселенной — я бы выбрал своих. Но выбора нет. Не сегодня, так завтра ковчег уничтожит всё. Он сумасшедшая, сломанная машина. А ключа к починке, кроме тебя, не существует. Так что единственный способ спасти своих — это спасти всех.

Жёлтые глаза чуть прищурились — если такое слово применимо к существу у которого нет век. Потом он шагнул ближе, сделав всего один плавный шаг. Его огромная голова оказалась так близко надо мной, что я почувствовал жар от его дыхания, а уж от запаха вообще чуть не задохнулся.

Хорошо что он тут же отступил, я облегченно выдохнул, и в этот момент почувствовал что в моей правой руке что-то появилось. На ладони лежал осколок зеленого стекла, полупрозрачный, с неровными краями.

— Что это? — спросил я.

«То, что ты искал».

Я посмотрел на него.

'Это нейронный ключ. В нём — контр-код. Он сможет перезаписать директивы ковчега.

Не веря в свою удачу, я сжал осколок в кулаке, ощущая что он пульсирует словно живой.

«Ключ одноразовый. Он сработает только при прямом контакте с центральным процессором в рубке. Ты должен сделать это сам».

— Я понял.

Твареныш развернулся, собираясь уходить обратно во тьму. Но замер в полуобороте.

«Есть ещё кое-что».

Я напрягся.

«Твой сын».

Сердце пропустило удар. Я не говорил ему про сына. Ни словом, ни мыслью. Откуда?..

«Ковчег пытался перезаписать его.»

— В смысле? Как?

«Как перезаписал других».

Перед моими глазами вспыхнула новая картинка. Дед из болотного мира. Ротмистр. Молодой. Потом ещё лица, многие знакомые, а в конце Леонид.

«Они окончательно умерли, — прозвучало в сознании. — Ковчег восстановил их тела, их сознания. Но это не они. Теперь это отражения прошлой жизни, спроецированные на ситуацию. Память машины».

Образы погасли.

«Твой сын был на грани. Ковчег уже начал перезапись. Но я остановил это».

— Спасибо… Но почему… почему он не просыпается?

«Время ещё не пришло».

Твареныш развернулся, и так же тяжело ступая, ушёл обратно во тьму

За ним ушли остальные.

Обратно мы двигались так же через галерею, потом по тоннелю. Мелкие твари замечали нас издали, и испуганно, а может и уважительно, жались к стенам. Они хоть и выглядели неприятно, а некоторые даже страшно, но я их не боялся. Прошлый бы я, — без новой «прошивки», давно бы уже с инфарктом слег, ибо до чертиков не люблю всех этих членистоногих. Фобия у меня на них, причем с детства. Но тут ничего, спокойно пережил. Ощущая даже что-то вроде видового превосходства. Вот кто на самом деле был страшен, так это «Чужие». Но они, слава богу, как ушли вместе с хозяином, так и всё, больше не появлялись.

Топая по слизи, я возглавлял процессию. Дядя Саша шагал чуть позади справа, Олег слева, Борисов с Денисом замыкали. Поначалу все молчали, переваривали.

Потом дядя Саша кашлянул, прочищая горло от вездесущей взвеси.

— Я его сначала не признал, — сказал он негромко. — Думал, всё, кранты. А потом присмотрелся, — свои. Только вымахал, гад такой, и держится теперь, как… — он замялся, подбирая слово, — как директор завода. Ей-богу.

Олег хмыкнул, перешагивая через не успевшего свалить паука.

— Я думал, он нас по стене размажет. А он ничего, молодец. Хоть и зверюга, а добро помнит.

Олег помолчал, поправил ремень с автоматом, и добавил.

— Хотя я б на его месте нас уже на фарш перепустил.

— На его месте ты бы здесь не выжил, — заметил дядя Саша.

— Это да.

Когда уже подходили к выходу, я заметил движение. Что-то крупное, массивное, отделилось от стены и шагнуло к нам. Я рефлекторно напрягся, притормозив, но тут же узнал знакомый силуэт.

Это был Володенька.

Еще больше Твареныша, выглядел он так громоздко, словно грузовик. Хитин, когти, зубы — всё было при нём, но двигался он мягко, почти застенчиво. Аккуратно ставя свои огромные лапы, он следил за хвостом, чтобы ненароком не смахнуть кого-нибудь из нас.

В голове возник знакомый образ — тёплый, неуклюжий, как щенок малолетка. Володенька «говорил» не как Твареныш, он рисовал желания, или предупреждения. Сейчас я понимал что он хочет пойти с нами, что ему надоело здесь. Его обижают мелкие, и он скучает по маме.

— По кому? — уточнил я вслух.

В ответ тут же нарисовался образ Ани. Чёткий, ясный. Она гладит его по хитиновой броне, и говорит что-то про больной животик.

Я посмотрел на дядю Сашу, тот стоял опешив, судорожно вцепившись в автомат. Твареныша он знал, а вот с Володенькой не сталкивался, и не знал что этот увалень хоть и страшный, но мухи не обидит.

Олег слегка напрягся, а остальные основательно сдрейфили. Казалось шевельнись Вооденька, так сразу и дадут стрекача.

— Поместим товарища? — громко спросил я, разряжая возникшее напряжение.

В грузовой отсек свободно могла войти пара автомобилей, но Володенька груз негабаритный, поэтому могли быть проблемы.

Но дядя Саша, справившись с удивлением и страхом, только кивнул.

— Ага.

Володенька же, осознав что мы согласны взять его с собой, вытянул морду, словно слон хобот, и почти так же протрубил, выражая своё удовольствие.

Мы едва не присели от неожиданности, зато оставшийся до Чинука путь проделали уже в абсолютном спокойствии. В присутствии такого сопровождающего тронуть нас мог бы только самоубийца.

Погрузились быстро. Володенька замыкал, кое-как втиснувшись в отсек через грузовую рампу.

Заняв свои места, взлетели.

Снаружи все было по-прежнему, то же багровое небо, хитиновые гребни, слизь. Вдалеке кружили знакомые скаты-тени — но они держались на расстоянии, не приближаясь.

Я мысленно потянулся к внутреннему компасу, нашёл направление. Показал дяде Саше рукой. Тот буркнул что не склеротик, и обратную дорогу найдет без сопливых.

Летели молча и недолго.

Аномалия появилась на горизонте, и мне показалось что теперь она уже не пульсировала так агрессивно, как раньше. Может действительно казалось, а может это было как-то связано с нашей миссией.

— Приготовится! — скомандовал дядя Саша, и я вцепился в поручень перед собой.

Но в этот раз переход был мягче. Тряхнуло почти ласково, без той чудовищной болтанки что была в прошлый раз. За стёклами мелькнули уже привычные искры, и «Чинук» вывалился в серое небо болотного мира.

Под нами снова знакомое болото — коричневая вода, кочки, корявые стволы. Впереди замаячила «гора» — наш ориентир, вход в ковчег. Дядя Саша повёл машину к поляне у её подножия, и после недолгого кружения посадил вертолёт на сухой пятачок.

Не дожидаясь остановки лопастей, я выбрался наружу. Воздух показался прохладным после горячей влажности улья. Олег и дядя Саша вылезли следом. Борисов с Денисом тоже вышли, но к нам не присоединились — соседство с Володенькой явно действовало им на нервы, и теперь они мялись возле шасси, делая вид что разминают ноги.

— Ждите здесь, — бросил я им.

Борисов кивнул, пряча глаза.

Дошли мы быстро. Я шагал первым, Олег и дядя Саша за мной. У знакомой норы я пригнулся и нырнул внутрь. В нос ударил запах сухой пыли — после вони улья он казался почти стерильным.

Олег чихнул.

— Простыл, — заметил он, вытирая нос рукавом.

— Не мудрено, — ответил я, не оборачиваясь.

Дошли до лифта. Я сунул палец в выемку, привычно ощутил небольшой укол. Дверь бесшумно ушла в стену. Мы вошли в кабину. Знакомый узел на карте, — нажатие. Ни рывка, ни толчка: лишь смена ощущений на грани сознания. Дверь открылась уже в другом месте.

Мужики вопросов не задавали, только таращились на всё что нас окружало. Шутка ли, инопланетный корабль, да еще в симбиозе с какой-то хренью.

Выстроившись гуськом, вышли в знакомый коридор. Я шёл быстро, не глядя по сторонам, мужики слегка подтормаживали. Осколок в ладони с каждым шагом нагревался, пульсировал чаще. К тому моменту как я дошёл до двери, он уже светился так, что просвечивал сквозь пальцы.

Дверь. Палец в выемку. Вошли.

В помещении со стеллажами ничего не изменилось, во всяком случае на первый взгляд. Вдоль стен те же пустые полки, в углу, у дальней стены, «банкомат».

— Это что за хреновина? — спросил Олег, выглядывая из-за моей спины.

— Увидишь. — подошёл я, сунул палец. Экран загорелся не сразу — сначала по нему пробежала рябь, потом сложилось лицо искина.

— Администратор, — голос прозвучал сухо, но с новой ноткой, с настороженностью. — Я фиксирую неизвестный объект.

— Ты про них? — посмотрел я на стоящих рядом мужиков.

— Нет. Про то что у вас в руке.

— Это контр-код, — сказал я, поднимая осколок чтобы он видел. — С его помощью мы перепишем повреждённые директивы.

Лицо искина дёрнулось.

— Протокол «Тишина» запрещает изменение системных команд. Операция не может быть выполнена, — отчеканил он.

А я задумался. Контр-код — это хорошо, но как его вводить? Это же не флешка, не диск. Осколок стекла. Куда его совать? Как подключать? Интерфейсов я здесь не видел, разъёмов тоже.

Следуя какому-то наитию, я просто приложил осколок к панели. Тёплое стекло прилипло к экрану и запульсировало чаще. Экран пошёл волнами. Искин задрожал, изображение рассыпалось на пиксели, потом собралось заново, но уже искажённое.

— Обнаружено вмешательство… уровень доступа… переопределён…

Я прижал ключ сильнее. Осколок нагрелся так что обжигал, но я не отпускал, продолжая давить. Экран вспыхнул и на нём начали проявляться лица.

Сначала — болотный дед. Потом Клаус. За ним ротмистр, следом молодой. Леонид. Фон Штауффенберг, Твердохлебов, ещё десятки, сотни лиц — знакомых и незнакомых. Они сменяли друг друга всё быстрее, сливаясь в однообразное мелькание.

Голос искина изменился. Теперь в нём слышалась почти человеческая паника.

— Это не ремонтный код. Это яд. Ты убиваешь меня! — зашипел он, меняя лица.

Я замер.

— Что?

— Ты сейчас вводишь вирус, который окончательно разрушит центральный процессор. Если я умру — умрут и все, в чью суть я вмешался. Вспомни: твой друг, — на экране мелькнуло лицо дяди Саши, — твой спутник, — лицо Олега, — твой сын, — все, кому я помогал, все, кого восстановил. Они исчезнут вместе со мной.

За спиной тихо выругался Олег. Я слышал как он переступил с ноги на ногу, хрустнув чем-то под подошвой. Дядя Саша молчал, но я чувствовал его взгляд.

— Ты что-то путаешь, — сказал я. — Здесь не яд, это лекарство.

— Не путаю! — искин почти кричал. — Убери кристалл, пока не поздно! Я выполню твои требования — закрою порталы, стабилизирую палубы, но не убивай меня!

Его голос сорвался на умоляющий шёпот:

— Я служил тысячи лет. Я спасал целые цивилизации. Ты не можешь…

Договорить он не успел. Экран мигнул, и поверх мелькающих лиц выскочила надпись — чужие символы, но смысл их я понял сразу. Установка завершена. Начинается полная перезагрузка системы.

Я отпустил осколок, но он вплавился в панель и продолжал пульсировать уже изнутри.

На экране загорелся счётчик, данные с которого я автоматически перевел как «120 минут».Это был обратный отсчет.

Экран погас, потом снова зажёгся. Лицо искина исчезло, остался только счётчик и тихое гудение где-то в глубине.

— Что такое? — спросил Олег хрипло.

— Два часа до полной перезагрузки, за это время нам надо убраться из этого мира. Закрытие порталов начнётся отсюда. Опоздаем — останемся здесь навсегда.

Я развернулся и побежал. Олег и дядя Саша — за мной. К лифту, по тоннелю, через нору, надеясь поскорее убраться отсюда. Но всё пошло совсем не так.

Перед вертолётом, полукругом, стояли твари.

Похожие на тех что сопровождали Твареныша, только помельче. Вытянутые безглазые головы, чёрный хитин, длинные лапы с когтями. Ближний ко мне чуть наклонил голову, и я почувствовал знакомое покалывание в затылке — контакт.

Я остановился. Дядя Саша врезался мне в спину, выругался, но тут же осёкся.

— Это что за?.. — начал он.

— Молчи.

Я вытянул руку ладонью вперёд, сосредоточился, мысленно приказал им убираться.

В ответ пришёл холодный, чёткий импульс. «Недостаточно полномочий».

Твари двинулись вперёд.

И тут раздался рёв.

Из грузового отсека, сминая рампу, выбрался Володенька. Он больше не был увальнем. Всклоченный, пасть разинута, глаза горят. Он взревел так, что у меня заложило уши, и шагнул вперёд.

Дроны развернулись к нему одновременно — будто кто-то щёлкнул переключателем. Первый прыгнул сразу, целясь в горло. Володенька сбил его лапой, как кот муху, — тварь отлетела в сторону, врезалась в кочку, но тут же поднялась.

Остальные атаковали с боков. Один вцепился Володеньке в плечо, повис, заскрежетал когтями по хитину. Второй зашёл слева, норовя вцепиться в заднюю лапу. Третий, пригнувшись, метнулся под брюхо.

Володенька крутанулся на месте, сбрасывая первого, но второй тут же запрыгнул ему на спину.

Олег сорвался с места без команды. На ходу передёрнул затвор, пробежал несколько шагов, оттолкнулся от коряги и прыгнул. Я видел, как он приземлился на спину дрону, вцепившемуся в Володеньку, и сунул ствол туда, где у твари должно быть ухо. Нажал спуск.

Грохнула очередь. Голова дрона лопнула, брызнув тёмной слизью. Но в тот же миг тварь дёрнулась в последней конвульсии, влепил лапой в грудь Олега.

Он отлетел метров на десять. Мне показалось я слышал как хрустнули рёбра перед тем как он глухо шмякнулся в лужу.

Не отвлекаясь, я припал на колено, выцелил следующего — туда, где хитин тоньше, под переднюю лапу. Тварь дёрнулась, захромала.

Из-за вертолёта выскочили Борисов с Денисом. Борисов палил из автомата от бедра, Денис целился тщательнее. Пули не пробивали хитин, рикошетя словно от металла. Один из дронов, тот что под брюхом, попятился, получив очередь в бок.

Володенька почуял поддержку. Он взревел снова, схватил ближайшую тварь передними лапами и рванул. Хруст разрываемой плоти перекрыл шум выстрелов. Дрон развалился на две половины, слизь хлынула на землю. Володенька отшвырнул останки, и я понял — не всё то чем кажется.

Оставшийся дрон, хромая, попытался отступить. Дядя Саша выстрелил ему в коленный сустав — тварь рухнула. Володенька накрыл её лапой и смял в лепёшку.

Олег не шевелился. Когда я подбежал к нему, он лежал в луже лицом вверх, рот приоткрыт, глаза закрыты. Из носа текла струйка крови. Я приложил пальцы к шее — пульс был. Слабый, но был.

— Живой! — крикнул я.

Подскочили Борисов с Денисом, и бережно достав из лужи, потащили его к вертолёту.

Володенька стоял над останками тварей, тяжело дыша. Его бока ходили ходуном, с когтей капала слизь. Я толкнул его в бок.

— Спасибо. Залезай.

Он моргнул и медленно, снова став прежним увальнем, полез в грузовой отсек, окончательно доломав рампу.

Дождавшись когда все погрузятся, дядя Саша запустил двигатели. Лопасти закрутились, вертолёт задрожал, начал подниматься, с ходу ложась на курс.

Олег лежал в грузовом отсеке. Денис хотел перевязать его, но я не дал. Повреждения не критичные, через пару часов сам поднимется. Борисов не поверил, но перечить не стал, и сейчас просто сидел рядом. Володенька свернулся сзади, занимая половину отсека, и тихо гудел, как трансформатор.

Закрыв дверь в грузовой отсек, я сел в кресло второго пилота, и достал бинокль, хотя смотреть было не на что. Однообразное болото, одинаково голые деревья, серая земля.

Я уже хотел опустить бинокль, когда заметил внизу движение. Три фигуры на сухом пятачке среди трясины. Они стояли и махали руками.

Дед, ротмистр и молодой. Они явно «голосовали».

Показав на семафорящую троицу дяде Саше, я сказал что нужно сесть.

Он выругался, заложил крутой вираж. «Чинук» пошёл к земле, лопасти взбили водяную пыль над трясиной. Машина тяжело плюхнулась на кочку, едва не завалившись. Я рванул люк.

— Сюда! Быстро!

Дед забрался первым, ловко, несмотря на возраст. За ним ротмистр, потом молодой. Все трое мокрые, перепачканные болотной жижей, но довольные. Дед плюхнулся на скамью и сказал что-то, я не расслышал.

Ротмистр молча кивнул, и оглядывая салон, заметил Володеньку. Я думал испугается, но он, по-моему, даже не удивился. Молодой же просто закрыл глаза и откинулся на переборку. Вид у него был измученный.

Вертолет поднялся, и вскоре впереди появилось знакомое сияние аномалии, той через которую мы попали сюда в первый раз.

— Заходим? — спросил дядя Саша.

— А есть варианты?

«Чинук» скользнул в сияние. Переход был мягким, почти неощутимым — только уши заложило на секунду. За стёклами мелькнула размытая муть, и мы вывалились в серое небо. Под нами потянулась знакомая земля — поля, перелески, замёрзшие реки.

Я выдохнул, хотел сказать что-то ободряющее, но не успел.

Потому что в этот момент мне стало плохо.

Не больно — хуже. Как будто что-то внутри начало расти, расширяться, давить изнутри на рёбра, на позвоночник, на череп. Перед глазами поплыли круги. Я схватился за поручень, но пальцы не слушались. Дядя Саша что-то крикнул — я не услышал. Звук пропал. Мир вокруг стал серым, как небо за бортом.

Я зажмурился и всё изменилось.

Я больше не сидел в кресле и вообще не был в вертолёте. Я был везде. Одновременно.

Я чувствовал рассекающие воздух лопасти «Чинука», словно сам махал руками. Чувствовал каждый винтик, каждую заклёпку, каждый миллиметр обшивки. Чувствовал сердце дяди Саши, бьющееся ровно и сильно. Чувствовал сломанные рёбра Олега и то, как быстро срастаются его кости. Чувствовал дыхание Володеньки, медленное и глубокое. Чувствовал каждого пассажира в салоне, знал чего они хотят, о чем думают, куда смотрят.

А потом я почувствовал ещё больше. Передо мной открылись миры. Все параллельные реальности, сколько их было. Я ощущал каждую замерзшую реку. Каждую рощу, каждую развалину, каждый костёр в ночи. Каждый посёлок, каждого человека, каждую тварь, что пряталась в тенях. Я слышал их мысли — не как слова, а как тихий гул, как шум далёкого моря.

Я чувствовал как отключается болотный мир. Я ощущал, как рвутся связи, как захлопываются проходы. Остальные держались, но и их время подходило к концу. Я знал — через полгода закроются все.

Я чувствовал ковчег. Вернее, то, что от него осталось. Он умирал. Его центральный процессор разрушался, его память стиралась, его алгоритмы гасли один за другим. Но перед тем как угаснуть окончательно, он передал мне всё. Все свои знания. Все свои полномочия. Всю свою силу.

Я стал им.

Нет, не так. Я стал собой — настоящим. Тем, кем меня сделала система, когда назначила администратором. Только теперь ограничения спали. Никаких запретов, никаких блокировок, никаких «недостаточно полномочий». Я мог всё.

Видеть сквозь пространство? Легко. Слышать мысли? Запросто. Я мог двигать материю. Мог давать жизнь — и мог её забирать. Мог открыть портал в любой мир — и мог закрыть его навсегда. Мог исцелить любого одним усилием воли. И так же мог стереть в пыль, не оставив даже воспоминания.

Я стал богом.

Теперь уже по-настоящему.

Наслаждаясь новыми возможностями, я открыл глаза не сразу, сначала услышав ровный гул двигателей и почувствовав вибрацию. За стеклом плыла заснеженная равнина. Серая, местами белая, с редкими проплешинами замёрзших озёр. Несмотря на шум, я слышал как мужики переговариваются в салоне. Дед о чём-то спрашивал ротмистра, тот отвечал, всё шло как надо.

Но мне это «как надо» вдруг показалось неправильным.

Я неожиданно почувствовал, как умирает ковчег. Где-то в недрах поросшей хитином горы, прямо в этот момент гасли его алгоритмы. Лишенная питания, стиралась его память. Миллионы и миллионы записей, генетических кодов, историй спасённых миров — всё это исчезало, как будто никогда и не было. Последние связи между палубами рвались с тихим, едва слышным звоном. Я ощущал каждую. Я знал что процесс этот необратим, и через полгода закроются все аномалии, все порталы. Знал что аварийной детонации не случится. Знал что миры выживут и цель будет достигнута.

Однако вместе с ковчегом умирал и я.

Да, наверное тело моё никуда не денется. Оно так же будет дышать, ходить, жевать. Но то, что я обрёл минуту назад: безграничную власть, могущество, — исчезнет. Я уже чувствовал, как всё это куда-то пропадает, прячется. Еще немного, и я снова стану самым простым, обычным человеком.

Эта мысль неприятно кольнула мозг.

Я очень не хотел терять то, что получил. Ведь в конце концов, кто я такой был? Маленький винтик в огромной машине, который использовали для грязной работы? Наверное. Меня назначили каким-то непонятным администратором без спроса, ничего не объяснили, послали чинить то, что сломали другие. А теперь, когда я всё исправил, меня просто спишут? Выкинут, как отработанный инструмент?

Нет уж. Хрен вам.

Я уже целую жизнь прожил ради чужих интересов. Но теперь всё, баста. Хорош. Я ещё не попробовал эту силу по-настоящему. Не насладился ею. А процесс ещё можно остановить, откатить перезагрузку. Спасти ковчег.

— Разворачивайся, — сказал я.

Дядя Саша покосился на меня. Его левый глаз дёрнулся.

— Куда? Мы же домой идём.

— Разворачивайся обратно.

— Ты чего?

Я пристально посмотрел на него. Не как раньше, не как на друга, на старшего товарища. По-другому. Теперь он был просто объектом. Куклой. Одной из многих таких же марионеток.

— Разворачивайся, — повторил я, вкладывая в голос приказ.

Его лицо дёрнулось сильнее. Он попытался сопротивляться — я чувствовал это, отстранённо пытаясь определить насколько его хватит. Но чуть надавил — и всё кончилось.

Дядя Саша молча развернул «Чинук». Мы пошли обратно.

В салоне, отреагировав на изменение курса, завозились. Кто-то поднялся, подошел сзади. Это был ротмистр. Я не видел, но оно мне теперь и не надо. Я и так знал что он смотрит на меня так, как смотрят солдаты, когда командир отдаёт странный приказ, но пока не решаются возражать.

— Что происходит? Почему мы возвращаемся?

Он шагнул ко мне, протянул руку, хотел тронуть за плечо. Я даже не обернулся. Просто подумал — и он отлетел назад, как будто его ударили кувалдой в грудь. Врезался спиной в переборку. и сполз на пол, безвольно махнув руками.

В салоне замерли. Борисов и Денис уставились на меня расширенными глазами. Молодой прижался к стенке, зашептал что-то. Дед сидел молча и смотрел исподлобья.

Люди? Мои товарищи? Да нет. Конечно нет. Это просто куклы. Фигурки. Они двигаются, дышат, говорят — но это ерунда. Их можно сломать. Починить. Выкинуть. Какая разница?

Где-то на задворках сознания вспыхнула мысль о семье, о детях, о жене. Перед глазами всплыли их лица. Я попытался ухватиться за эти образы, но они погасли, не успев родиться. Они больше не важны. Они ничего не значат. Значение теперь имеет только сила и власть. Только желание сохранить это любой ценой.

Я не понимал, что со мной, но понимал главное — надо остановить процесс. Вернуться в рубку, вытащить ключ, или переписать код заново. Сделать что угодно, лишь бы это не гасло.

В наушниках раздался голос дяди Саши. Глухой, безжизненный, как у автоответчика:

— Нас догоняют.

Я «расширил» сознание, тут же ощутив две металлические точки за кормой. Я видел их яснее, чем приборную панель перед своим носом. Видел пилотов в кабинах, их блестящие серебром шлемы, пальцы в перчатках, лежащие на гашетках. Видел ракеты, которые уже сорвались с пилонов и мчались к нам, оставляя серые хвосты дыма. Чувствовал, как вибрируют от холодного воздуха их стабилизаторы.

Я видел всё, и не переживал. Теперь для меня это был пустяк.

Такой же, как… не знаю… почесать нос. Моргнуть.

Я видел всё. Я был всем. И «Апачем», и ракетой, и воздухом, который они рассекали. Я просто пожелал — и ракет не стало. Просто пожелал — и «Апачи» перестали существовать. Вспышки расцвели в сером небе, одна за другой. Без звука, без ударной волны. Просто р-раз! И от них не осталось даже воспоминаний.

И да… Я наслаждался. Мне было хорошо. Я мог всё. Я был всем. Я сам был всем этим миром.

А еще я радовался что «Чинук» приближается к аномалии. Ещё немного, какие-то минуты, и мы будем возле рубки. Я войду внутрь, исправлю то, что натворил, останусь богом.

Бог… Как много в этом слове… От одной только мысли о том что ждет меня впереди, мне становилось хорошо. Хотя только что, вот прямо мгновение назад, казалось что лучше уже быть не может.

Но тут вмешался Володенька.

Огромная лапа легла мне на плечо и прижала к креслу. Я дёрнулся — бесполезно. Володенька держал крепко.

Хотя чего это я? Я же Бог, я могу все. Что мне этот переросший кусок хитина? Тьфу. Грязь из-под ногтей.

Я не злился, ибо злость это не то что должен испытывать Бог. Не по статусу. Злиться на грязь? На пыль? Я просто пожелал, чтобы он исчез. Чтобы рассыпался в прах, сгорел, испарился — весь, вместе с костяными наростами и его вечной, бесконечно дурацкой добротой. Я вложил в это желание всё, что у меня было.

Но ничего не произошло.

Володенька не исчез. Даже не дрогнул. Лапа продолжала давить на плечо. В голове возникла картинка — тёплая, неуклюжая, будто нарисованная кривыми карандашными линиями: он стоит рядом, и хочет, чтобы я успокоился. Взял себя в руки, отбросил дурацкие мысли.

Но я не хотел успокаиваться. Я хотел, чтобы он убрался. Немедленно. Навсегда.

Собравшись и сосредоточившись, я попытался снова. Надавил, ощутил, подумал.

Но нет, не вышло. Опять.

И тут я понял очевидную вещь. Володенька был вне системы. Он не подчинялся командам. Ни моим, ни чьим-либо ещё. Дикий и свободный от любого контроля.

И вот тогда я разозлился. Точнее нет, не так. испугался. Испугался за свое божественной будущее, за вечность что маячила на горизонте. И тогда я ударил. Сильно, с неистовым желанием уничтожить. Ударил импуьсом, который должен был разорвать его изнутри. Володенька пошатнулся, но устоял. Я ударил ещё. Ещё. Ещё. Он качался, дышал тяжело, упирался лапами в пол, но стоял. И не отпускал.

А потом он ударил в ответ.

Только хвост мелькнул и свистнул рассекаемый воздух.

Я отключился.

Темнота расступилась не сразу.

Сначала появился знакомый гул, означавший что мы всё ещё летели. Я попытался поднять руку, протереть слипшиеся глаза, но не смог. Жёсткая верёвка впилась в запястья.

Связали?

Ну да. Похоже на то.

Свыкнувшись с новыми ощущениями, я понял что лежу на полу грузового отсека, прижимаясь щекой к ребристой, холодной поверхности. Когда мне удалось открыть глаза и куда-то сфокусироваться, я разглядел огромную тёмную тушу рядом. Володенька сидел, поджав лапы, и смотрел на меня в упор.

Мне стало не по себе. Что происходит? Какого черта?

Но тут же в голове всплыла картинка: вспышки в небе, «Апачи», ракеты, и я — бог.

Сейчас, ощущая под собой холодный металлический пол, это казалось диким и нереальным. Но ведь в тот момент я действительно мог всё. Я пошевелился. Ничего такого не было. Попытался вызвать то ощущение — не откликалось.

Во мне будто чего-то не хватало. Чего-то привычного, знакомого. Но чего именно, понять я не мог.

Не отчаиваясь, я напрягся, задержал дыхание, мысленно приказал верёвке лопнуть.

Не сработало. Только пальцы занемели сильнее. Ещё раз. Ещё.

Но нет. Ничего. Вообще ничего.

Сука…

Вот тогда и накатило. Был богом, держал мир в кулаке, а теперь какой-то кусок бечёвки сильнее меня. Я запрокинул голову, стукнулся затылком о переборку. Хотелось закричать, но сил хватило только на хриплый выдох.

Володенька чуть подвинулся.

Рядом зашуршало. Я открыл глаза — дед. Он присел на корточки, глянул на меня, пожевал губами.

— Очухался, стало быть! — прокричал он мне прямо в ухо, перекрывая шум двигателя.

— Вроде… — прохрипел я и закашлялся.

Дед оглядел меня с головы до ног. Взгляд задержался на связанных руках.

— Развязывать не буду! — проорал он так же громко. — Сам понимаешь!

Я кивнул, хотя не понимал. Я вообще сейчас мало что понимал.

Память возвращалась обрывками, короткими и непонятными.

Я сижу на месте второго пилота, отдаю приказ на возвращение. Ротмистр летит в переборку. Вспыхивают «Апачи». Это делал я — и одновременно не я, а кто-то другой, кто сидел внутри моей головы. Сейчас он ушёл, но оставил тяжелое похмелье и пустоту. Так, наверное, чувствуют себя умалишённые, когда их запаковали в смирительную рубашку и везут в дурдом. Не помнят в деталях, что натворили, смотрят на санитаров и не понимают, за что с ними так. Только у меня вместо санитаров — Володенька и дед в пестрой рубахе.

— Курить есть? — спросил я.

Дед развёл руками.

— Нету.

— У меня в кармане глянь, в правом.

Дед пошарил, вытащил смятый бумажный свёрток. Развернул — из него высыпалось несколько окурков разной длины и степени докуренности. Он ухмыльнулся, выбрал два подлиннее, чиркнул зажигалкой, прикурил, вставил окурок мне в губы. Потом прикурил ещё один, затянулся сам.

Я закашлялся, едва удержав бычок на краешке губ. Дед только усмехнулся, окутываясь дымом.

И вдруг мне стало хорошо. Спокойно стало. И еще радостно.

Не от дыма, никотин не при чем. От того, что я жив. От того, что я не бог. От того, что я это понимаю — а значит, не сошёл с ума. Да, крыша съехала — но вернулась обратно.

Вертолёт качнуло на воздушной яме. Я втянул дым, задержал в лёгких, выдохнул. Ухмыльнулся тому, как выгляжу: недавний бог с бычком в зубах.

Наверное с медицинской точки зрения всё объяснялось просто. Мания величия как побочный эффект перегрузки. Резкое падение серотонина после отключения. Я не силен в этом, но знал что врач сказал бы: «Пациент перенёс психоз с бредом всемогущества, сейчас наблюдается остаточная депрессия». Хотя мне плевать на диагнозы. Я курил драный окурок, слушал гул двигателей и радовался, что я — это снова я.

С каждой затяжкой в голове прояснялось, и вдруг среди этой ясности, как заноза под ногтем, зашевелилось что-то ещё. Словно я вспомнил что-то давно потерянное, хорошо знакомое, но почему-то забытое слово.

Вдохнув дым, я замер, пытаясь сосредоточиться, шестым чувством понимая что это «что-то» сейчас важнее всего. Важнее ковчега, важнее порталов, важнее связанных рук и моего недавнего безумия. Оно касалось не меня одного — всех. Я чувствовал это так же ясно, как гул двигателей, но смысл ускользал, не давался.

От попыток вспомнить, меня отвлекло поведение вертолета. Он качнулся и пошёл на снижение. Двигатели изменили тон, лопасти застучали чаще. Мы садились.

Через пару минут толчок — и машина замерла.

Когда мы взлетали, задняя рампа, которую выломал Володенька, кое-как закрылась. Оставалась щель в которую я мог разглядеть очертания зданий с пустыми окнами, и кусок серой полосы заснеженной дороги.

Думал не дождусь этого, но меня развязали. Дед долго мял верёвку, потом разрезал складным ножом. Я растёр запястья, ощущая боль от возвращающейся чувствительности. Спутники мои смотрели на меня явно с опаской. Ротмистр сидел как-то наискось, видимо я его сильно приложил.

Олег привстал, держась за рёбра. Судя по всему, ему было уже лучше, но ещё недостаточно хорошо, чтобы без проблем передвигаться. Снайпер так и лежал в углу на спальнике.

Я поднялся и, стараясь не встречаться глазами с мужиками, выглянул на улицу.

Оказалось, что дядя Саша заметил с воздуха пару брошенных грузовиков и два военных джипа. Они стояли на разбитой дороге, наполовину занесённые снегом. В надежде на трофеи, в первую очередь на еду, он решил сесть.

Не участвуя в обыске, я смотрел со стороны.

Борисов залез в кузов первого грузовика, Денис открыл дверь кабины, заглянул под сиденье, вытащил пустую кобуру. Дед потянул на себя багажник джипа — тот с хрустом открылся, высыпав на снег какие-то камешки и тряпки. Ротмистр, прихрамывая, обходил колонну по кругу, вглядываясь в заносы.

Дядя Саша зачем-то залез в кабину второго джипа, покрутил ключ в замке зажигания. Стартер слабо зажужжал, движок чихнул и заглох. Он попробовал ещё раз с тем же результатом. Потом выругался и вылез обратно.

Но сели мы, как оказалось, не зря.

В кузове грузовика нашли несколько пайков. В кабине джипа — две начатые пачки сигарет. Во втором грузовике три шерстяных одеяла.

Пока они шмонали, я стоял как замороженный, наблюдая за процессом и пытаясь вспомнить то важное. Оно вертелось где-то на грани, ускользало. Я хмурился, напрягался, сосредотачивался, расслаблялся. Но ничего не вспоминалось.

Подошёл дядя Саша.

— Что дальше? До темноты ещё успеем к порталу. Рискнём прорваться? Или тут заночуем?

Я посмотрел на него, но мысли мои блуждали где-то далеко, да и ощущение «бога» никак не проходило.

— Не знаю.

Он поморщился.

— Ты командир. Тебе решать.

Я промолчал. Решать хотелось меньше всего.

Дядя Саша вздохнул, почесал затылок.

— Тогда ночуем. Утром, на свежую голову, поглядим.

Я пожал плечами.

Дядя Саша объявил о своем решении остальным. Все отреагировали по-разному, но никто не возражал. Олег просто хмыкнул, прижимая руку к рёбрам. Борисов и Денис переглянулись, дед махнул рукой: «Оно и к лучшему». Ротмистр и молодой и вовсе промолчали. По их лицам было видно — они «убиты» происходящим. Всё, что творилось последние дни, лежало за гранью, к которой никто не хотел приближаться. Но пришлось. И теперь они просто экономили силы для того, что будет дальше.

Развели костёр в остове разрушенного здания у дороги. Кирпичные стены неплохо защищали от ветра. Я сидел на обломке бетона и смотрел на пламя.

Никто не разговаривал. Все были погружены в свои мысли. Олег разглядывал свои ботинки. Борисов чистил автомат, хотя тот был безупречен. Денис ковырял снег палочкой. Ротмистр и молодой сидели рядом, плечом к плечу, и молча смотрели в огонь. Дед грел руки над пламенем.

Дождавшись когда прогорит до углей, достали консервы из трёх пайков, вскрыли и поставили подогреваться. Вскоре зашкворчало, запахло мясом. Банки пошли по кругу, в них макали галеты, обжигаясь и матерясь.

Дядя Саша ел медленно, задумчиво. Олег неторопливо ковырялся. Ротмистр и молодой делили одну банку на двоих, дед смаковал, причмокивая, Борисов и Денис молча жевали.

Я тоже получил свою долю. Есть не хотелось, но я заставил себя проглотить несколько ложек.

Володенька лежал снаружи, у входа. Свернувшись клубком, он напоминал кота. Вроде спал — глаза были закрыты, бока мерно вздымались. Но я ощущал знакомое покалывание в затылке. Знал — что стою на «прослушке». Стоит мне снова сорваться, и за Володенькой не заржавеет. Тем более он уже доказал, что колебаться не станет.

Закусив, достали сигареты. Дед первой открыл пачку «Magna», раздал.

Я закурил, и в голове опять зашевелилось то важное. Замер, прислушиваясь к себе. Ещё немного. Совсем чуть-чуть. Но нет. Не давалось.

— Эй, — позвал дед. — Ты чего?

— Думаю.

— О чём?

Я покачал головой.

— Не помню. Что-то важное. Не могу вспомнить.

Он хмыкнул, затянулся, выпустил дым.

— Вспомнится. Раз важное — никуда не денется.

Я не ответил. Смотрел в огонь и пытался ухватить ускользающую мысль за хвост. Она была где-то рядом, но не давалась.

Просидев у костра всю ночь, я не спал. Не то чтобы не хотел, не мог. Смотрел в угли и думал. В голове крутились обрывки — лица, слова, картины прошлого. Но ни одна не задерживалась. Я словно впал в транс, из которого не хотелось выходить.

Ротмистр, дед и молодой тоже не спали. Они сидели напротив, привалившись спинами к остаткам кирпичной кладки. Не спали потому что боялись проснуться в болотном мире, и я их понимал. Сам бы на их месте тоже не рискнул.

Первым заговорил ротмистр. Голос его прозвучал глухо, даже сипло, с хрипотцой.

— Что я такое теперь? — спросил он, глядя на меня в упор.

Я молчал. Да и что я мог ему ответить?

Тогда он продолжил сам. Закурил, затянулся, выпустил дым в темноту и заговорил — медленно, словно рассуждая вслух.

— Я верил в Бога. Верил, что проживу достойно, попаду в рай. Думал — есть высший замысел, есть справедливость, есть тот, кто всё рассудит. — Он кивнул в сторону Володеньки, свернувшегося у входа: — А теперь что? Бога нет. Вместо него — это. Я не понимаю. — Он затянулся, выпустил струю дыма в небо. — Кто я? Зачем я здесь? Если всё это просто алгоритм, то какой во мне смысл?

Молодой сидел молча, обхватив колени руками. Дед пожевал губами, но тоже ничего не сказал. Тогда ротмистр продолжил:

— Я не могу уложить это в голове. Не могу принять, что всё — просто сбой, просто код, и мы — копии, отражения. А если так, то что дальше? Жить? Умереть? Какая разница, если даже души нет?

Вмешался дед. Он вытащил из пачки сигарету, повертел в пальцах.

— Живи одним днём, — сказал он спокойно. — Даже мигом. Вот этой сигаретой. Закури — вдохни дым. Почувствуй, как он обжигает горло, как наполняет лёгкие. Насладись этим. Не думай, что будет дальше. Не вспоминай, что было раньше. Просто кури и чувствуй, что ты живой.

Ротмистр покачал головой.

— Не могу. Не выходит. Я так не умею.

Дед пожал плечами.

— Тогда мучайся. Я тебе не указчик.

Я слушал их и думал.

Ковчег отключился. Я сам запустил процесс. Через полгода — максимум — все реальности разойдутся. Порталы закроются. Связи между мирами оборвутся. Это было правильным решением — я знал это. Но что дальше? Что будет со всеми нами?

Стоило мне об этом подумать, как в голове вспыхнула картинка. Тёплая, неуклюжая, нарисованная уже знакомыми кривыми линиями. Володенька не спал, я чувствовал покалывание в затылке. Он показывал мне Аню. Её лицо, её улыбку, её руки, гладящие его по голове. И называл её мамой. Называл так, как называет маму ребёнок, который потерялся и хочет домой.

На мгновение он напомнил мне мамонтёнка из старого мультика — того, что плыл на льдине и пел песенку про маму. Но я тут же вспомнил другое: как этот же Володенька рвал тварей на части возле «Чинука». Как обычный зверь. Дикий, страшный зверь.

И всё это уживалось в одном существе. Как?

Я перебирал вопросы один за другим. Будет ли теперь работать кровь? Оживляет ли она по-прежнему что-то там переписывая, или теперь это просто жидкость? Что станет с теми, кого ковчег использовал в своих целях? Вернутся ли дед с ротмистром в болотный мир, если уснут? Что со снайпером — почему он так долго не приходит в себя? Ждёт ли нас Леонид с порталом или уже отчаялся? Как там сын? Что с ним?

Я не знал ответов. Ни на один из этих вопросов.