Еремей Захарович Белозёров, посадник Вольного города, глава Торговой гильдии и хозяин половины городских доходов, сидел в своём кабинете и смотрел на догорающую свечу.

Было поздно. За окнами особняка стояла весенняя ночь. Прислуга давно разошлась, охрана дремала у ворот, и в огромном доме, набитом дорогой мебелью и заморскими безделушками, не было ни звука, кроме потрескивания фитиля.

Свеча оплывала. Воск тёк по серебряному подсвечнику жёлтыми ручейками, застывая на полпути. Белозёров смотрел на это и думал, что его жизнь сейчас выглядит точно так же — оплывает, теряет форму и стекает вниз.

На столе перед ним лежали два листа. Слева — список требований Веверина, записанный по памяти после той встречи в кабинете Михаила Игнатьевича. Лечебница. Приют. Поклон слободской черни. Справа — черновик письма Великому Князю, которое он начал и бросил, потому что писать было нечего. «Государь, прошу Вашей защиты» — а от чего? От мальчишки-повара, который переиграл тебя по всем статьям?

Белозёров встал и прошёлся по кабинету. Двенадцать шагов от стены до стены — он мерил этот кабинет шагами уже третий вечер подряд.

Веверин дал ему три дня на размышление, а потом добавил «да хоть десять» с такой небрежностью, от которой у Белозёрова до сих пор горели уши. Мальчишка даже не считал его достойным противником. Словно он не враг, а досадная помеха, которую можно смахнуть со стола, как хлебную крошку.

А ведь ещё полгода назад Белозёров был хозяином этого города. Каждый купец платил ему дань, а чиновники ходил по его струнке. Каждый ремесленник знал — Гильдия решает, кто торгует, а кто голодает. Много лет он строил эту систему, затягивал узлы, расставлял своих людей, скупал долги и давил конкурентов. И всё рухнуло за несколько месяцев из-за одного рыжего щенка с котлом и наглостью.

Белозёров остановился у окна. Прижал лоб к холодному стеклу и закрыл глаза.

Что у него осталось?

Кресло посадника? Пустая должность. Совет Господ теперь с Вевериным.

Гильдия? Купцы разбежались, как крысы. Те, кто помельче, уже мечтают торговать на ярмарке Веверина. Те, кто покрупнее, выжидают, нюхают ветер. А ветер дует в одну сторону — от Слободки.

Князь? Белозёров открыл глаза и посмотрел в темноту за окном. Вот это пугало сильнее всего.

Он вспомнил глаза Всеволода и взгляд когда Всеволод разговаривал с людьми, которые его подвели. Мёртвые, пустые глаза, в которых не было ни злости, ни презрения: полезен — живёшь, бесполезен — нет.

Белозёров был полезен, пока держал Вольный город в кулаке и деньги текли в нужном направлении. А теперь?

Теперь он — человек, который проиграл повару. При котором город вышел из-под контроля. Чьё кресло посадника превратилось в табуретку без ножек.

Если Веверин выиграет турнир — а после дегустации его хамона и сыра Белозёров впервые допустил мысль, что рыжий дьявол действительно может выиграть — Всеволод озвереет. Князь не умеет проигрывать. Он будет искать виноватых и первым виноватым окажется человек, который обещал ему задушить Слободку и не задушил.

Белозёров провёл пальцем по холодному стеклу, оставляя мутный след.

Виселица или подвал. Или тихий нож в спину от кого-нибудь из княжеских людей, а потом — «посадник скончался от удара, Царствие Небесное, кто следующий?». Всеволод не пачкает руки, у него для этого есть другие люди. Тот же Оболенский.

Белозёров отошёл от окна и сел обратно за стол.

Два пути и оба ведут в могилу.

Принять условия Веверина — поклониться черни, построить богадельни, означало стать ручной собачкой рыжего мальчишки. Через месяц его перестанут бояться, через два — перестанут замечать, через три — какой-нибудь молодой волчонок из Гильдии сожрёт его вместе с креслом.

Остаться с Князем и ждать, пока Всеволод решит, что бывший посадник больше не нужен? Это уже не политическая смерть, а просто смерть.

Белозёров скомкал оба листа и бросил в угасающий камин. Бумага вспыхнула, на секунду осветив кабинет жёлтым светом, и рассыпалась пеплом.

Оставался третий путь, о котором он думал уже три дня, но боялся произнести вслух даже в пустой комнате.

Бежать.

Забрать золото — а золота у него было очень много — и исчезнуть. Уехать за южные границы, где его никто не знает и не ищет. Купить новое имя, дом и новую жизнь. Начать сначала.

Трусливо? Да. Позорно? Без сомнений. Но живой трус лучше мёртвого героя, а Белозёров никогда не был героем. Он был торговцем. Хороший торговец знает, когда товар обесценился и пора закрывать лавку.

Белозёров подошёл к камину и подобрал кочергу. Поворошил угли, глядя, как взлетают искры.

Решено.

Завтра ночью он уедет. Возьмёт только золото и одного человека — Демьяна, начальника личной охраны. Тупого, как пробка, но верного, как цепной пёс. Демьян не предаст и не проболтается, потому что не умеет думать дальше, чем на шаг вперёд. Идеальный попутчик для трусливого побега.

Белозёров поставил кочергу на место и взгляд его зацепился за портрет над камином. Маленькая картина в дорогой раме где изображены он сам, Елена и трое мальчишек в нарядных кафтанах. Столичный художник писал три года назад, содрал кучу денег и приукрасил всех так, что Белозёров себя еле узнал, но жене понравилось, и он повесил.

Кирилл, старший, двадцать два года — уже торгует самостоятельно, знает дело, голова на плечах крепкая. Фёдор, средний, девятнадцать — гоняет караваны по южному тракту, жёсткий, весь в отца. Митька, младший, шестнадцать — готовится к посвящению в Гильдию, зелёный ещё, но хватка уже проклёвывается. Белозёров вырастил их как свое вложение — лучшие учителя, одежда, нужные знакомства. Потому что династия должна стоять крепко.

Должна была.

Он задержался на портрете ещё секунду и отвернулся. Забирать их с собой нельзя. Жена, трое мальчишек, слуги, скарб — это уже не побег, а целый обоз, который опознают на первой же заставе. Тащить семью означало погубить и их, и себя.

Да и незачем. Дом записан на Елену, это её приданое по брачному договору, его никто не отберёт. В городской казне на имя сыновей лежит достаточно серебра, чтобы жить без нужды. Кирилл уже взрослый мужик, он разберётся, объяснит младшим. А Елена переживёт. Она третья жена — третьи жёны всегда крепче первых, потому что идут замуж не по любви, а с открытыми глазами.

Белозёров не почувствовал ни укола совести, ни тяжести в груди. Тащить — опасно, оставить — разумно. Вот и всё.

Он одёрнул кафтан и подошёл к двери. Выглянул в коридор — пусто, тихо, только храп сторожа доносился откуда-то снизу.

— Демьян, — позвал он негромко.

Из темноты у лестницы отделилась фигура. Начальник охраны не спал — он никогда не спал, когда хозяин бодрствовал.

— Здесь, Еремей Захарович.

— Зайди. И дверь закрой.

Демьян вошёл, закрыл дверь и встал, ожидая приказа. Белозёров посмотрел на него и впервые за три дня почувствовал что-то похожее на облегчение. Этот человек не задаст лишних вопросов и не станет рассуждать. Скажешь «едем» — поедет.

— Завтра ночью мы уезжаем, — сказал Белозёров тихо. — Ты и я. Больше никто не должен знать.

Демьян кивнул.

— Лошадей подготовь днём, но тихо. Старую крытую телегу, ту, что в каретном сарае стоит, — неприметную. Пару крепких лошадей купи на базаре, чтобы никто не опознал.

— Сделаю.

— И ещё. Мне нужно будет спуститься в подвал. В тот подвал, Демьян. Понимаешь, о каком я говорю?

Демьян кивнул. Он единственный, кроме Белозёрова, знал о тайной комнате под домом, где стояли сундуки.

— Завтра днём стражу со двора отпустишь. Скажешь — выходной, праздник, что хочешь. Чтоб к вечеру во дворе не было ни одной живой души. Понял?

— Понял, Еремей Захарович.

— Иди. И Демьян — если хоть слово кому-нибудь…

— Могила, — сказал Демьян, и Белозёров ему поверил, потому что этот человек за двадцать лет службы ни разу не сказал лишнего.

Демьян вышел. Белозёров остался один.

Он подошёл к столу, задул свечу и сел в темноте. Снаружи моросил дождь, постукивая по оконному стеклу.

Завтра ночью он уедет из этого проклятого города. Оставит его Веверину, Совету, Князю — пусть грызутся между собой. Пусть рыжий мальчишка строит свои лечебницы и кормит своих сирот, Всеволод беснуется, а Вершинин интригует.

А Еремей Захарович Белозёров будет далеко. С золотом, с новым именем, в тёплом доме, где никто не знает, кем он был.

Он закрыл глаза и попытался представить это — тёплый дом, тишину, покой. Получалось плохо. Вместо покоя в голове стоял голос Веверина: «Мне ты не нужен, Еремей».

Белозёров стиснул зубы.

— Взаимно, щенок, — прошептал он в темноту. — Взаимно.

Весь следующий день Белозёров прожил как обычно. Принимал просителей, подписывал бумаги, обедал с женой, даже пошутил за столом — что-то про погоду и распутицу. Елена улыбнулась, Митька засмеялся. Кирилл посмотрел на отца внимательно, будто почуял что-то, но промолчал. Умный мальчик.

Белозёров улыбался и шутил, а в голове тикал счётчик. Каждый час приближал его к ночи, и с каждым часом внутри нарастало странное, незнакомое чувство — какая-то звенящая пустота, как в доме, из которого вынесли всю мебель.

К вечеру он отпустил Елену спать, сославшись на дела, поцеловал её в лоб — впервые за долгое время — и поднялся к себе в кабинет. Елена посмотрела на него с удивлением, но ничего не сказала.

Демьян доложился коротко: лошади куплены на базаре, телега готова, стража отпущена до утра. Во дворе пусто.

— Хорошо, — сказал Белозёров. — Спускаемся.

Они прошли через кухню, мимо остывшей печи и пустых котлов. За кухней была кладовая, а в кладовой, под полкой с горшками, находился люк. Белозёров сам строил этот дом и сам проектировал тайник.

Он отодвинул горшки, откинул крышку люка и полез вниз по узкой кирпичной лестнице. Демьян — следом, с фонарём в руке.

Подвал был маленький — шагов шесть в длину, четыре в ширину и четыре сундука, стоящих в ряд вдоль дальней стены.

Белозёров остановился перед ними и несколько секунд просто стоял, глядя на крышки.

Он открыл первый сундук. Фонарь Демьяна высветил тусклый жёлтый блеск — золотые слитки, уложенные ровными рядами, как кирпичи в стене.

Второй сундук — чеканные монеты. Золотые и серебряные, вперемешку.Белозёров запустил руку, и монеты просыпались между пальцами со знакомым, сладким звоном.

Третий сундук — векселя и долговые расписки. Десятки свёрнутых пергаментов, каждый из которых стоил целое состояние. Долги купцов, бояр, чиновников. Белозёров перебрал их быстро, отложил те, которые можно было обналичить за пределами Вольного города, остальные бросил обратно. Бесполезная бумага. Кто станет платить по долгам беглого посадника?

Четвёртый сундук, в котором был маленький кожаный мешочек, в котором лежали яхонты, изумруды и жемчуг. Немного, но на чёрном рынке за них дадут столько, что хватит купить дом в любом южном городе.

— Берём первый и четвёртый, — сказал Белозёров. — Золото и камни. Монеты тяжёлые, звенят, с ними далеко не уедешь. Векселя — мусор.

Демьян кивнул, подошёл к первому сундуку, присел, взялся за ручки и попробовал поднять. Крякнул. Сундук не шевельнулся.

— Тяжёлый, зараза, — пробасил он.

— А ты думал, золото пухом набито? — Белозёров подошёл с другой стороны. — Берись, вместе потащим.

Они подняли сундук вдвоём и еле-еле вынесли по лестнице. Белозёров задыхался, ноги дрожали, руки горели от врезавшихся в ладони кованых ручек. Демьян пёр как вол, только жилы на шее вздулись канатами.

На кухне поставили, отдышались. Белозёров вытер пот со лба рукавом кафтана. Через час он переоденется в тёмный дорожный плащ, а этот кафтан останется здесь, вместе со всем остальным.

Спустились за четвёртым сундуком. Белозёров сам вынес его одной рукой.

Потом закрыл люк, задвинул горшки на место. Кирилл рано или поздно найдёт люк, он дотошный, весь дом обшарит. Пусть ему достанутся монеты в качестве небольшого наследства от отца, который не умел любить, но умел считать.

Они вытащили сундуки во двор. Ночь стояла чёрная, безлунная, моросил мелкий дождь — идеальная погода для побега.

Демьян подогнал старую телегу с латаным тентом. Никто бы не подумал, что в этой развалюхе едет бывший хозяин города. Лошади были крепкие, купленные на базаре, как Белозёров и приказал.

Они погрузили сундуки, закидали сверху рогожей и мешками с соломой. Белозёров проверил — снаружи телега выглядела как обычный крестьянский воз, каких десятки скрипят по дорогам.

Он вернулся в дом в последний раз. Переоделся в тёмный дорожный плащ из грубого сукна, натянул простые сапоги, спрятал под полу кинжал. Посмотрел на себя в зеркало. На него глядел усталый человек в мятом плаще, с мешками под глазами и трёхдневной щетиной. Просто купец-неудачник, каких полно на любой дороге.

Хорошо. Так и надо.

Белозёров вышел, тихо прикрыл за собой дверь и забрался в телегу. Демьян уже сидел на козлах, натянув капюшон по самые брови.

— Едем, — сказал Белозёров. — К Северным воротам.

Демьян тронул вожжи, и телега заскрипела по мокрой мостовой.

Телега скрипела по тёмным улицам. Белозёров сидел в её чреве, среди рогожи и соломы, прижавшись спиной к сундуку с золотом, и смотрел в щель между пологом и бортом.

Вольный город спал.

Редкие фонари горели у богатых домов, бросая жёлтые пятна на мокрую мостовую. Дождь не прекращался. Где-то лаяла собака и скрипела ставня.

Демьян правил молча, не погоняя лошадей.

Белозёров знал эти улицы наизусть. Много лет он ездил по ним в дорогой карете, а сейчас он трясся в крестьянской телеге, в мятом плаще, с кинжалом под полой и сундуком ворованного золота под задницей.

Как же всё перевернулось.

Телега свернула на Кузнечную. Белозёров узнал угловой дом — здесь жил Прохор Игнатьич, трактирщик, который раньше платил Гильдии за право торговать, а теперь, говорят, бегает к Веверину на какие-то уроки. Предатель. Впрочем, какая теперь разница.

Дальше — Рыбный переулок. Харчевня Савелия, где подавали кислые щи за медяк. Белозёров её помнил, потому что именно через Савелия он когда-то прокручивал левые поставки рыбы — мимо гильдейских сборов, прямо в свой карман. Мелочь, но из мелочи складывалось серебро, а из серебра — те самые слитки, которые сейчас тихо позвякивали за его спиной.

Телега выехала на широкую Торговую улицу, и Белозёров невольно подался к щели.

Вот оно. То, из-за чего всё рухнуло.

— Сколько до ворот? — спросил он тихо.

— Три квартала, — отозвался Демьян с козел. — Минут десять.

Белозёров нащупал под плащом рукоять кинжала. Стража на Северных воротах была его — он купил десятника ещё месяц назад, на всякий случай. Ворота будут приоткрыты, как договаривались. Проскочат тихо, свернут на тракт, и к рассвету будут уже далеко.

Он прикрыл глаза и попытался успокоить сердце, которое колотилось так, будто хотело выломать рёбра.

Три квартала. Десять минут. А потом — свобода.

Телега свернула в узкий проулок, срезая путь к воротам. Здесь было совсем темно — ни одного фонаря, только далёкий отблеск огня на сторожевой башне. Колёса загрохотали по булыжнику, и Белозёров поморщился от шума.

— Тише, — шикнул он.

— Мостовая кривая, — буркнул Демьян. — Ничего не поделаешь.

Проулок вывел на последнюю улицу перед воротами. Белозёров снова прильнул к щели и увидел впереди тёмную громаду надвратной башни. Ворота были приоткрыты. Десятник сдержал слово.

Свобода. Вот она, в ста шагах.

— Давай, — выдохнул Белозёров. — Давай, Демьян.

Телега прошла в щель между створками, колёса загремели по деревянному настилу подворотни, и вот — тракт. Мокрая, раскисшая дорога, уходящая в темноту. Ни огня, ни души. Только дождь и ветер.

Белозёров выдохнул так, что в груди заболело. Получилось. Он выбрался.

— Гони, — сказал он, и голос его дрогнул от облегчения. — Гони, Демьян, не останавливайся до рассвета.

Демьян хлестнул лошадей. Телега рванулась вперёд, колёса зачавкали по весенней грязи.

Белозёров откинулся на сундук и закрыл глаза. Сердце постепенно успокаивалось. Он уезжал. Оставлял позади город, жену, сыновей, кресло посадника. Оставлял Веверина с его драконом, Совет с его интригами, Князя с его жадностью. Пусть грызутся и делят руины. А он…

Телега дёрнулась и встала.

Белозёров открыл глаза.

— Демьян? — позвал он. — Чего встал?

Демьян не ответил.

Белозёров приподнял полог и выглянул наружу.

Впереди, в тридцати шагах, поперёк тракта стояли две повозки. Они перегораживали дорогу.

А из темноты по обе стороны дороги, выступали люди. Десять, может, двенадцать. В кожаных доспехах, с оружием. Двигались слаженно, молча, как волчья стая, берущая добычу в кольцо.

У Белозёрова оборвалось внутри.

— Демьян! — крикнул он. — Разворачивай!

Но Демьян сидел на козлах неподвижно. Потому что сзади, со стороны ворот, дорогу тоже перекрыли.

Белозёров выхватил кинжал и полез из телеги. Ноги увязли в грязи по щиколотку, дождь хлестнул по лицу, и он заморгал, пытаясь разглядеть хоть что-то в темноте.

— Стоять! — рявкнул он, выставив клинок перед собой. — Я посадник Вольного города! Кто посмел…

— Бывший посадник, — произнёс знакомый голос из темноты.

Из-за передней повозки вышли двое. Первого Белозёров узнал сразу — Илья Петрович Вершинин. Лис, чьи руки были в каждом крупном деле города последние тридцать лет. В дорожном плаще поверх дорогого кафтана, без оружия, с лёгкой улыбкой на тонких губах. За ним — Дмитрий Фомич Голицын.

Белозёров почувствовал, как немеют пальцы на рукояти кинжала.

— Вершинин, — выдавил он. — Какого чёрта?

— Еремей Захарович, — Вершинин подошёл на три шага и остановился. Руки его были сложены за спиной, голова чуть наклонена. — Куда же ты в такую непогоду? Ночь, дождь, грязь. Простудишься, не дай бог.

— Не твоё дело, — Белозёров крутил головой, пытаясь сосчитать людей. — Я свободный человек. Еду, куда хочу.

— Свободный, — повторил Вершинин задумчиво. — Конечно, свободный. Только вот какая незадача, Еремей Захарович. Свободный человек обычно не грузит золото в телегу посреди ночи и не бежит через Северные ворота, как крыса с тонущего корабля.

Белозёров дёрнулся.

— Откуда ты…

— Десятник на воротах, — подсказал Голицын из-за плеча Вершинина. — Ты его купил месяц назад, а мы купили его вчера. Недорого, кстати. Ты переплатил.

Белозёров медленно опустил кинжал. Руки тряслись, и он надеялся, что в темноте этого не видно.

— Чего вы хотите? — спросил он, и голос его скрипнул.

Вершинин помолчал, глядя на него с той самой улыбкой, от которой у Белозёрова всегда сводило зубы.

— Помнишь разговор в кабинете Михаила Игнатьевича, Еремей? — спросил он мягко. — Ты тогда перед Вевериным сидел, каялся, грехи признавал. Трогательно было, душевно. Мы с Дмитрием Фомичом прямо растрогались.

Белозёров побледнел.

— Вы…

— За стенкой стояли, — кивнул Вершинин. — Каждое слово слышали. Про убийцу — слышали. Про стилет — слышали. Про отравление в камере и поджог трактира, про купленную стражу, серых плащей, которые собирались детей-курьеров лупить, — тоже слышали.

Он загибал пальцы, и с каждым загнутым пальцем Белозёров становился бледнее.

— Этого хватит на верёвку в любом городе державы, если мы подтвердим, а мы подтвердим. Не отвертишься.

Белозёров оглянулся на Демьяна. Начальник охраны сидел на козлах. Двое людей Вершинина стояли по бокам от него, положив руки на рукояти мечей. Демьян не двигался. Он был тупой, но не настолько тупой, чтобы дёргаться, когда вокруг десять вооружённых людей.

— Что вам нужно? — повторил Белозёров.

Вершинин посмотрел на телегу.

— Сашка просил построить школу и приют. Помнишь? Мы обещали найти деньги. Совет Господ слово держит. Только вот деньги в городской казне считать — дело долгое. А тут ты сам их собрал, упаковал и на тракт вывез. Удобно, Еремей Захарович. Прямо как в руки подал.

Белозёров понял.

— Нет, — прошептал он. — Нет, вы не посмеете. Это моё золото. Моё!

— Твоё? — Голицын вышел вперёд, и его мёртвые глаза уставились на Белозёрова в упор. — Откатами с ярмарок — твоё? Взятками от купцов — твоё? Слезами Города, который ты доил как корову, — твоё?

Белозёров открыл рот и закрыл. Голицын стоял перед ним, и от этого тихого человека с мёртвым взглядом веяло такой неподъёмной силой, что хотелось отступить, вжаться в телегу, провалиться в грязь.

— Разгружайте, — бросил Вершинин через плечо, и люди в кожаных доспехах деловито, без суеты полезли в телегу. Рогожа полетела на землю, мешки с соломой — следом. Сундук с золотом подняли вчетвером, крякнув от тяжести, и понесли к передней повозке. Маленький сундучок с камнями подхватил один человек и передал Голицыну. Тот открыл, заглянул внутрь, кивнул и захлопнул крышку.

Всё заняло минуты три. Они работали быстро, слаженно, как будто репетировали.

Белозёров стоял в грязи и смотрел, как его золото перетаскивают в чужие повозки. Кинжал висел в безвольно опущенной руке. Дождь заливал лицо.

Когда последний сундук лёг на чужую повозку, Вершинин подошёл к Белозёрову и заглянул ему в лицо.

— Беги, Еремей, — сказал он тихо. В его голосе не было ни злобы, ни торжества. — Беги быстро и не оглядывайся. Завтра на рассвете Совет Господ объявит, что посадник Вольного города оказался казнокрадом, бросил свой пост и позорно сбежал под покровом ночи. Твоё кресло уже пустое, Еремей.

Он помолчал и добавил ещё тише:

— А если где-нибудь всплывёшь и откроешь рот — мы достанем показания про убийцу и все остальное. И тогда тебя повесят.

Вершинин отступил на шаг.

— Пошёл вон.

Белозёров стоял. Дождь лил по его лицу, стекал за воротник, мочил плащ. Кинжал выскользнул из пальцев и воткнулся в грязь рукоятью вверх. Он даже не заметил.

Вершинин развернулся и пошёл к своей повозке. Голицын — за ним, не оглядываясь. Люди в кожаных доспехах растворились в темноте так же бесшумно, как появились. Повозки тронулись и заскрипели обратно к городским воротам.

Через минуту на грязном тракте за Северными воротами Вольного города остались только двое.

Белозёров и Демьян. Пустая телега. Мокрый плащ. Кинжал в грязи.

Бывший посадник. Бывший глава Гильдии. Бывший хозяин города.

Белозёров медленно поднял голову и посмотрел назад, на тёмные стены Вольного города.

Дождь лил. Где-то далеко, за стенами, спал трактир «Веверин» с резным драконом над входом.

Белозёров стоял на тёмном тракте и не двигался. Идти было некуда.

Крыса сбежала с корабля.

Но тонуть ей пришлось прямо у причала.