Было ранее утро. Еще не рассвело, и тусклые фонари отражались в реке желтым, морщинистым от набегающей ряби, светом. По берегам стелился туман, временами понимался ветер, студеный и промозглый. Что поделать? Осень! Через два дня — ноябрь.

На дебаркадере служитель растапливал печь — видно было, как из трубы повалил дым.

Послышался стук копыт, к пристани подкатил извозчик — лаковый фаэтон с поднятым верхом.

— Приехали, товарищ барин! — осадив лошадь, кучер оглянулся и весело тряхнул бородой. — Сорок пять копеек с вас! Правда, ежели керенками…

— У меня — советские, — выбираясь, улыбнулся пассажир. — Вот, возьмите, любезный.

— Ого! Полтина! Сейчас сдачу…

— Не надо, оставьте себе!

— Благодарствую, дорогой товарищ! Счастливого пути… Н-но!

Чмокнув губами, извозчик ходко развернул лошадь и покатил прочь. Ежась от ветра, пассажир — еще довольно молодой человек лет тридцати — быстро зашагал к сходням. Твидовое пальто, шляпа, скромный, но добротный костюм, светлая сорочка с галстуком, увесистый кожаный саквояж — все выдавало в нем человека интеллигентного, возможно даже — «из бывших», так называемого «буржуазного спеца».

Пройдя по шаткой палубе дебаркадера, молодой человек толкнул хиленькую двухстворчатую дверцу и вошел в зал ожидания. Небольшой и не очень уютный, с выкрашенными облупившейся голубой краской стенами, он, по крайней мере, давал хоть какую-то защиту от ветра. На дальней стене висело засиженное мухами расписание пароходов. Прямо на нем было прикноплено строгое объявление, отпечатанное на пишущей машинке с западающей «Р»: «Товарищи! В связи с приближающимся окончанием навигации расписание не соблюдается. Просьба уточнять в билетной кассе».

Круглые иллюминаторы-окна выходили на пристань, под самым потолком горели керосиновые фонари. Склонившись, служитель в форменной тужурке «Речфлота» деловито шуровал кочергой в круглой печке-«голландке».

Напротив него, на скамейке у бака с надписью «Питьевая вода», коротали время четверо парней, по виду — рабочих. Трое играли в подкидного дурака замусоленной старой колодой, четвертый — с усиками и красным бантом на расстегнутой кожаной курточке — задвинув на затылок картуз, читал «Спасский вестник».

Попутчики…

— Разрешите? Тут, я вижу, свободное место?

— Да-да, товарищ! Пожалуйста, располагайтесь, — оторвавшись от газеты, дружелюбно улыбнулся усатый. — На «Амазонку»?

— На нее, — поставив на скамеечку саквояж, вошедший уселся рядом и приподнял шляпу. — Петров, Иван Павлович. Доктор.

— Якименко, Ефим. Стропальщик, — протянув руку, парень киснул на игроков. — А это вон, можно сказать, бригада моя. Молодцы-удальцы! К слову — все комсомольцы!

— Это хорошо! — улыбнулся доктор. — В такое сложное время никак нельзя оставаться политически инертным!

— Вот! — Якименко негромко засмеялся. — Хорошо вы сказали, Иван Палыч! В самую, можно сказать, точку. А я было подумал…

— В Нижний? — Иван Павлович снял шляпу.

— В Сормово, — охотно отозвался Ефим. — Там сейчас ремонтный сезон. Вот и думаем — подзаработать! У меня жена молодая, две дочки… Да и у ребят… Деньги-то при социализме никто не отменял!

— Вот и молодцы. Все правильно! — одобрительно кивнув, доктор посмотрел на часы. — Опаздывает что-то наша «Амазонка». Задерживается.

— Так сами видели — обстановка, можно сказать, сложная, — пожал плечами Якименко. — Ветер, туман… Я так думаю, как рассветет, так пароход и появится! Недолго уж ждать…

Словно в ответ на его слова снаружи, с реки, вдруг послышался гулкий пароходный гудок.

— Ну, что я говорил? — Ефим хохотнул и поднял вверх указательный палец. — А вы, стало быть, один едете?

— Так я, вообще-то, командировочный, из Москвы, — скромно заметил доктор.

— А! — собеседник одобрительно покивал. — Ну, все правильно. До Нижнего, можно сказать, дня за три дойдем. А там — на железку, и вот же вам и Москва! Не то, что у нас — ведомственная узкоколейка. Да еще, попробуй, доберись… Паром-то так и не починили! Обещают к весне… Ну, да в декабре уж и лед.

Замолчав, Якименко глянул в окно:

— О, светает уже! Пора и на пристань. У вас, верно первый класс?

— Да первого здесь и нет, — пожал плечами Иван Павлович. — Второй с первым вместе.

— Это потому, что народу мало. Навигация-то совсем скоро — все!

Редкие пассажиры потянулись на пристань. Светало. Снова прогудел гудок, и за излучиной показался, наконец, пароход — бело-голубой двухпалубный красавец с двумя тонким черными трубами у капитанской рубки и мощными гребными колесами на корме. Там же, на корме, трепетал красно-синий вымпел «Речфлота», а по борту большими синим буквами шла надпись — «Амазонка».

Пароход быстро приближался, на борту уже шуровала швартовочная команда. Рассвело и, вроде бы, даже стало как-то теплее… или просто казалось так.

— Интересное какое название, — глядя на корабль, вслух протянул доктор. — «Амазонка»!

— Это у всех «американцев» такие, можно сказать, — обернувшись, пояснил Якименко. — Ну, по американской лицензии строили, еще для пароходства «Русь». Точно такие же и по какой-нибудь Миссисипи ходят! А у нас вот «американцев» — три штуки. Кроме «Амазонки», еще «Алабама» и «Аляска». Четвертый — «Колумбия» — еще в августе на мель налетел. Сейчас в Сормове, на ремонте. А так, можно сказать, хорошее судно! Десять узлов запросто дает, четыреста тонн груза берет и пассажиров — с полтысячи!

— Неужто, полтысячи?

— Ну, это, если с палубными считать. Нынче-то, конечно, меньше — не сезон.

Выпустив клубы дыма и дав гудок, «Амазонка» пришвартовалась к дебаркадеру. Спустили два трапа: широкий — грузовой, и парадный, с перилами — для господ… тьфу — для товарищей! — пассажиров.

На палубе пассажиров встречали двое, как понял Иван Павлович — капитан и старший помощник. Капитан — широкоплечий, обветренный, с тяжелой челюстью и седыми висками — курил самокрутку, набитой ядреной махоркою, его синий мундир с золотистыми пуговицами и якорями был вычищен и наглажен, однако же, без всякого щегольского усердия. Щеголем, похоже, здесь был старпом. Высокий и худой, словно шпала, брюнет лет тридцати пяти, с напомаженными волосами и узким, со стрелочками-усиками — лицом, он почему-то напомнил доктору гангстера из американских фильмов с Дугласом Фербенксом, что во множестве показывали в Москве. Белоснежная фуражка с синим околышем и «крабом», ослепительно белая сорочка с черным узеньким галстуком, ярко сверкающие пуговицы в ряд, начищенные до блеска башмаки, а на брюках такие стрелки, что, казалось, ими вполне можно порезаться!

— Товарищи, здравствуйте! — негромко поздоровался капитан. — Рад приветствовать вас на борту «Амазонки»! Я здесь — капитан, зовут меня Буров, Степан Лукич. А это вот мой старший помощник, Аркадий Юрьевич Мещеряков. Прошу любить и жаловать. По всем вашим вопросам — к нему!

Сказав так, капитан поправил фуражку и удалился, выпустив густой махорочный дым.

— Н-да, — протянул Якименко. — Не слишком-то он приветлив, как я посмотрю.

— Так — капитан! — Иван Павлович неожиданно рассмеялся. — А для приветствия старший помощник имеется!

— Да уж! Это-то ферт…

— Прошу вас за мной, господа… — появившийся стюард — юркий молодой человек с повадками рыночного зазывалы — проводил пассажиров по каютам…

— Вот-с, товарищ Петров… Ваша каюта — номер двенадцать. Первый класс! Извольте-с — ключик! У вас там еще один сосед… Прямо по коридору имеется салон с прессой и книгами. Он же и столовая. Буфет, извините, из-за мало количества пассажиров закрыт.

— Понятно, спасибо.

Длинный коридор мягко освещался через потолочные иллюминаторы, задрапированные белыми шторами. На полу виднелась мягкая ковровая дорожка, стены коридора были обиты светлой клеенкой с широкими раскладками и наличниками. В каюты вели полированные двери из красного дерева. Узнать нужную каюту можно было по номеру, написанному красной краской на белых матовых стеклах над дверями кают.

Отрыв дверь ключом, я вошел в каюту. Обещанный сосед, как видно вышел прогуляться: в раздвижном шкафу висели сменные сорочки, однако, ни пальто, ни шарфа, ни шляпы видно не было. Вся каюта имела площадь около трех на пять с половиной метров. Умывальник, электрическое освещение, небольшой стол с уютными полукреслами, выходящее на верхнюю палубу вполне себе обычное квадратное окно, обычая двухъярусная кровать… нижняя койка, конечно, оказалась занятой.

Что ж, можно и пережить — не так и долго до Нижнего…

Стюард, кажется, что-то говорил про салон? Черт побери! Да там же вполне может быть свежая пресса!

Сняв пальто и шляпу, доктор поставил саквояж под стол, запер дверь и отправился в дальнюю часть коридора. Салон располагался на корме, как раз над гребными колесами, куда выходили широкие окна. Уютные столы, диванчики, стойка для прессы… Странно, что пусто… А! Верно, все ненадолго вышли прогуляться по пристани — как сказал кассир, пароход должен был грузиться часа три. Доски, бочки, еще что-то такое…

Усевшись, Иван Павлович развернул «Ярославскую правду»… Парламентские выборы в Швейцарии, Гейдельбергский партийный съезд… Антанта официально отказалась от блокады… Приглашение иностранный инженеров на предприятия и стройки Поволжья. Первыми откликнулись американцы…

Положив газету, доктор подошел к окну. Спасск… Иван Павлович покачал головою. Сколько он пробыл здесь? Меньше пары недель. А, кажется, целая жизнь прошла! Варвара Тимофеевна… Березин… эх, Николай, Николай… Зато Алене с братишкой помог! Надо будет помочь и в Москве. Летом Алена собралась поступать в консерваторию. Что ж, талант несомненный! Но, надо будет обязательно помочь!

Антанта отказалась от блокады! Вот это — многого стоит! Советскую Россию пригасили в Лигу Наций! И Германию! Франция не купировала Рур… Германия — особая экономическая зона. Рубль и марка — валюта, не хуже фунта, франка, доллара! А это что значит? А это значит, что Гитлер никогда не придет! Второй мировой войны не будет! По крайней мере, к тому все идет… Ох-х, кто бы знал, чего это стило Ивану Павловичу… Артему, человеку из двадцать первого века! Сколько нервов потрачено, сколько сил… И ведь получается! Пусть пока медленно… Но получается же! С Гражданской, по сути, закончили, стройки всюду. «Твердый» червонец, НЭП… раньше года на два! Ничего, еще больше ускоримся, дайте срок.

Ах, не зря! Значит, не зря же… И обратно в двадцать первый век не тянет нисколечко! Какое там… Когда тут столько дел! Еще и жена совсем скоро родит! Ах, Анна Львовна… Аннушка… Скорей бы увидеть… скорей!

— Hello! Здравствуйте!

Кто-то вошел в салон, поздоровался. По-английски!

Доктор резко обернулся:

— Good afternoon! Or rather, it’s still morning.(Добрый день! Точнее — еще утро).

— Ого! — улыбнулся высоченный рыжеватый мужчина лет тридцати, одетый, как иностранец — в короткие велосипедные шаровары с чулками и кургузый пиджак в яркую черно-желтую клетку.

— Do you speak English? Говорите по-английски?

— A little… Немного.

— Я тоже по-русский — немного, — мужчина широко улыбнулся и протянул руку. — Джефф Симмонс, инженер… Корабли! Пароходы! Верфи! Понимаете? Питтсбург, Пенсильвания… Мне пригласить… пригасили в Сормово.

— Понимаю — ремонт… — подал руку Иван Павлович. — Петров, Иван. Доктор…

— О, не только ремонт! Суда будем строить! Большие теплоходы, да. Очень-очень приятно.

— И мне…

— Заходите на чай, — пригласил американец. — Каюта номер пять. И… вы в бильярд играете?

— Играю, — доктор улыбнулся. — Правда, плоховато.

— Зато я — хорошо! Я вас обучить. Так, да?

— Лучше сказать — обучу. Будущее время.

— А! Понимать… Понимаю… Понял, да-да! О! Мы, кажется, отходим…

Прозвучал гудок. Пароход напряженно дернулся… Мощные гребные колеса вспенили воду, и «Амазонка» плавно отвалила от дебаркадера.

— Кстати, Иван! Этот пароход — тоже наш… Ну, почти наш, американский. Проект Миссури! Только машина — германская, да… Рад знакомству! Скоро обед. Увидимся!

— Обязательно! — улыбнулся Иван Павлович.

Вернувшись к каюте, доктор поковырял ключом дверь.

— Входите, открыто! — неожиданно отозвались изнутри. — Да входите же!

Ага, вот, похоже, и сосед нарисовался!

Положив ключ в карман, доктор толкнул дверь…

— Господи! — всплеснул в ладоши худощавый мужчина лет пятидесяти со спутанными волосами и седоватой бородкою. — Товарищ Петров! Иван Павлович… Какими судьбами?

— Петр Савельевич! Вот так встреча, коллега! — Иван Павлович протянул руку. — А я из командировки…

— И я! Еду в Москву с пакетом санитарных предписаний и отчетами о вспышках тифа.

— Так, значит, теперь вместе поедем…

— Ага…

— Тут это… кажется, обед скоро?

— Да минут десять еще.

Своего коллегу, санитарного инспектора при транспортном отделе Наркомздрава Петра Савельевича Ланского, Иван Павлович, естественно, знал, но, не так, чтоб накоротке — в Наркомздраве, как и в прочих наркоматах, всякого народу хватало. Насколько знал доктор, Ланской — бывший военный врач, имевший доступ к закрытым противоэпидемическим материалам, человек «между мирами» — не дворянин, но образованный; не чекист, но связан с властью; не ученый-кабинетник, а практик, видевший фронт, тиф, лагеря, эшелоны смерти…

В наркомате Петр Савельевич всегда держался наособицу, ни с кем не корешился и особо не приятельствовал. Вот и Иван Павлович знал его поскольку-постольку, изредка на работе встречались — в основном, на совещаниях — а что за человек был Ланской — Бог весть…

— С капитаном нашим уже познакомились? — умывшись, с усмешкой поинтересовался коллега.

Доктор кивнул:

— Да. Но, так, первый раз видел. А что?

— Да так, — Ланской пожал плечами. — Мужик крепкий… как и его махра! И — себе на уме. Потомственный волгарь, даже из бурлаков, что ли… Команду вот так — в кулаке — держит! Ну, иначе, верно, с ними и нельзя. Вы, Иван Павлович, билеты за сколько брали?

— За пять рублей.

— Однако, дорого! — Петр Савельевич покачал головой. — Раньше, в начале октября еще, до Нижнего трешку билет стоил. И это — первый класс! А в поезде, вы даже третьим классом три с полтиной бы заплатили! Так что пароходы популярны… Хотя, конечно, определенные неудобства есть.

— Неудобства? — вскинул газа Иван Павлович. — Какие, например?

— Скажем, расписание нередко нарушается, большей частью — из-за погоды. Сейчас припой может быть, лед, невозможно подойти к пристани… — Ланской усмехнулся. — Тогда пассажиров — на лодках, а если и то невозможно, так высадят на ближайшей пристани. Да в лед колеса часто ломаются… Однако же, нынче, вроде бы как, тепло. Посмотрим, как дальше будет. В Рыбинске поутру ледок-то хрустел! У берега. Тонкий такой, ломучий…

В столовой коллеги уселись за угловой столик. Доктор развернул меню:

— Посмотрим, чем тут нас потчуют? Горячее… консоме…

— Консоме не советую, — покачал головой Ланской. — Не умеют его тут готовить. Лучше возьмите борщ. Или легкую солянку — что будет.

— Хорошо… Что у нас на второе? Пожарские колеты с пюре… ветчина с горошком… телятина… зразы по-польски… Не пробовали зразы?

— Нет. Но котлетки весьма хороши!

— Ага, ага… И еще вот… Редиска с маслом, форшмак и яйца в крутую с маслом… Ну, что же! Голодать, похоже, не будем!

Положив меню, Иван Павлович улыбнулся и подозвал стюарда.

— Минуточку-с! — обернувшись улыбнулся тот. — Сейчас вот, с соседним столиком разберусь — и к вам…

— Свободно?

К столику подошел мистер Симмонс, инженер, коего и Ланской, оказывается, тоже уже неплохо знал.

— Да-да, пожалуйста, Джефф, присаживайтесь! — Петр Савельевич гостеприимно махнул рукою. — Этот вот мой коллега…

— Да мы уже познакомились, — улыбнулся Иван Павлович. — Джефф, вот вам меню.

— Thanks!

Столовая быстро заполнялась людьми — командировочные, парочка красных офицеров, даже семейные пары, одна средних лет дама с объемистым бюстом даже была с болонкой…

— Ермолина, Анастасия Ивановна, — шепотом пояснил Петр Савельевич. — Супруга председателя профсоюза речников! Нежно любит свою собачку… А муж ее обычно запаздывает — любит на палубе покурить.

В ожидании стюарда, доктор с любопытством выспрашивал коллегу обо всех.

— Ну, я немногих тут знаю, — почесав затылок, честно признался Ланской. — Не успели еще сойтись. Тот вон, с шашкой, усатый — комдив из Второй конной, с ним рядом, в потертой тужурке — комиссар…

— Комиссар какой-то потасканный… — в полголоса заметил Иван Павлович. — И склеры желтые.

Коллега улыбнулся:

— Поджелудочная, скорее всего…

— Да, скорее всего — так! Тогда я ему форшмак бы не рекомендовал… да и солянку — тоже.

Наконец, подошел стюард:

— Слушаю-с?

Сделав заказ, коллеги продолжи беседу. Петр Савельевич указал на коммивояжеров — молодых людей в одинаковых серых пиджаках — игра с ними в бильярд. Семейные же пары Ланской и вовсе не знал — даже по имени-отчеству…

— А это вот, верно, для команды и капитана? — доктор кивнул на длинный стол в самой середине зала, за которым уже сидели несколько речников в синих, с золотом, мундирах начальствующего состава.

— Да, так, — подтвердив, Ланской вдруг озабоченно сдвинул брови. — А что-то капитана-то нет! Обычно по нему часы можно проверять, а сейчас вот почему-то опаздывает.

— Может, дела какие? Погрузка, вон, недавно прошла…

— Может…

— Ой! Ой! Чуть не опоздала… товарищи, вижу, местечко у вас?

К столику подбежала растрепанная девушка с густыми темно-рыжими волосами, подстриженными в модную прическу «каре». Крепенькая, среднего роста, подвижная, словно ртуть, с чрезвычайно живыми изумрудно-зелеными глазами, она была одета в короткое темно голубое платье с низкой талией и отложным матросским воротничком, на флоте именуемым на флоте гюйсом.

Не дожидаясь ответа, барышня уселась за стол и деловито позвала стюарда:

— Так! Товарищ! Мне — суп и котлету с пюре.

— Сделаем-с, — стюард подошел сразу. — На сладкое рекомендую миндальное пирожное и пудинг-кабине!

— Пудинг… что? — девчушка наморщила носик.

— О-чень вкусно, мадемуазель!

— Я вам не мадемуазель, а товарищ Лена! — фыркнула девушка. — В самом деле, вкусно? Ну, несите тогда…

— О, мисс Лена! — американец поздоровался с девушкой за руку. — Как же я рад! А что де вы на завтраке не были? Неужели, проспали? Впрочем, для такой красивой девушки…

Лена, верно, не так уж хорошо знала английский, если вообще знала, иначе б живо осадила инженера за столь откровенный сексизм!

— Хелло, мистер Симмонс. Рот-фронт!

Барышня все же улыбнулась, показав крепенькие белые зубки. Улыбка ей очень шла! Еще бы — ямочки на щечках, веснушки… Красота!

— Я в третьем классе завтракала… с комсомольцами, — убрав с лица улыбку, пояснила Лена. — Они к нам в Сормово едут, на завод. Так интересно!

— Вы и сама интересная барышня, — Ланской улыбнулся в усы. — Волосы у вас такие… замечательные! Кажется, Вертинский назвал их — медно-змеиными…

— Ха! Вертинский? — девушка презрительно скривилась. — Упаднический буржуазный поэт, фи! То ли дело — Маяковский или Демьян Бедный!

— А вы, я вижу, разбираетесь в изящной словесности, — вскользь заметил Иван Павлович, приступая к борщу.

— Да, разбираюсь! — Лена смерила его холодно-неприступным взглядом. — Да, разбираюсь! Я, между прочим — журналист! В Рыбинске была в рабочей командировке… От газеты! Вот!

— И в какой же газете вы имеете счастье трудиться? — отставив в сторону пустую тарелку, живо поинтересовался Ланской.

— «Сормовский рабочий»! — Лена покусала губу. — И еще… еще — в Нижнем, в «Вестях». Но… там внештатно пока… А «Сормовский рабочий», между прочим — многотиражка, вот!

— О! Сормос-ский работ-чий… Почти «Дэйли Уоркер»!

— Похвально, похвально… — спохватившись, Петр Савельевич, наконец-то, представил доктора. — А это вот коллега мой…

Лена обедала молча, время от времени бросая на всех по очереди самые уничижительные взгляды. Видать не очень-то ей понравился весь этот сарказм. А вот зря! Журналисты вообще не должны быть такими обидчивыми.

После обеда все вышли на палубу — прогуляться и покурить. Было довольно прохладно, но без дождя. Из обеих труб валил густой черный дым. «Амазонка» деловито молотила колесами воду. Впереди, за дальним плесом, сверкнуло в облаках желтое осеннее солнце.

— Товарищ Петров? — кто-то взял доктора под руку.

Иван Павлович резко оглянулся…

— Мещеряков, старший помощник капитана, — негромко представился щеголеватый брюнет с напомаженными усиками.

— Да, он самый, — отрывисто кивнул доктор. — А в чем дело?

— Вы ведь врач? — серые глаза старпома смотрели внимательно и цепко.

— Да, врач… Я указал при посадке! Так что случилось-то?

— Капитан хочет поговорить с вами с глазу на глаз.

— Ну-у… что ж…

— Следуйте за мной, товарищ доктор.

Пройдя по палубе, мы поднялись на мостик, где, кроме вахтенного у штурвала и капитана никого больше не было.

— Иван Павлович? Доктор?

Капитан «Амазонки» хотел казаться любезным, но было видно — заметно нервничал. Это потомственный-то волгарь, державший в кулаке всю команду!

— Да, я доктор. Можно сказать, практикующий врач… Так, все же, что случилось?

— Беда, доктор! Беда… — капитан поиграл желваками. — У нас на судне — тяжелый больной. И похоже — весьма заразный!

Вслед за капитаном доктор прошел на бак, к носу, где располагались каюты экипажа. Капитан лично отпер ключом дверь, кивнув на лежащего на койке человека:

— Резников, Вячеслав Ильич, трюмный машинист… У нас нынче доктора нет — не наши на последний рейс. А здесь — изолятор.

— Хорошо, что поместили, — прищурился Иван Павлович. — Медкабинет у вас где?

— Да вот, рядом…

— Марля, надеюсь, там есть?

Капитан пожал плечами:

— Должна быть…

Медкабинет. Узенькая, похожая на пенал, каюта, с выцветшими плакатами Наркомздрава и «Санитарным листком». Рукомойник в углу. Стол, два стула, выкрашенный белой краской шкаф. Топчан за ширмой.

— Та-ак-с… — доктор потер руки. — Разрешите глянуть?

Буров молча кивнул.

Наскоро осмотрев шкаф, Иван Палыч вытащил коробку с марлевыми масками, стетоскоп, термометр.

В углу, у рукомойника, рядом с полотенцем висел белый медицинский халат.

— Я воспользуюсь?

— Пожалуйста! Все в вашем распоряжении.

Вымыв руки, Иван Павлович облачился в узковатый, не по размеру, халат и махнул рукою:

— Ну, вот теперь гляну Вас, товарищ капитан попрошу обождать!

— Как это… — Буров зыркнул было нехорошим глазом… но тут же взял себя в руки. — Понимаю — зараза. Но, я ж к нему уже входил!

— Вас тоже осмотрим. Ждите!

Вернувшись в изолятор, доктор взял стул и присел к больному:

— Ну-с, голубчик… Давайте-ка, поглядим!

Машинист — парень лет двадцати пяти, худой, с узким лицом и тонким нервными пальцами — выглядел неважно и казался заторможенным.

— Та-к… да у вас температура, голубчик… А ну-ка высуньте язык… Ага… Теперь послушаем…

Бледность кожи, слабость, брадикардия. Язык обложен коричневатым налетом… Однако плохо дело!

— Температура давно?

— А? Ага-а-а…

Больной отвечал невнятно, едва ворочая языком.

— Запоры? Метеоризм, поносы?

— Было…

— Понятно…

Температура тела постоянно на высоком уровне. Резко выраженные симптомы интоксикации.

— А ну-ка, посмотрим…

Доктор еще больше нахмурился. На животе больного, на бледной коже явственно просматривались бледно-розовые элементы сыпи — розеолы, слегка выступающие над поверхностью кожи и исчезающие при надавливании. Знакомая картина. Весьма знакомая.

— Аппетита, я так понимаю, нет? Ага, ага… Когда себя плохо почувствовали? Когда-когда? Вчера вечером? И с утра еще мутило? М-да-а…

Все это было очень похоже на брюшной тиф в средне-тяжелой стадии. По-хорошему, лечение подобных пациентов было проводиться в условиях стационара с полным набором лечебных мероприятий, включая постельный режим в течение периода лихорадки, оральная или внутривенная регидрация, щадящая диета, этиотропная терапия — антибиотики орально или в инъекциях, ну и симптоматические средства — жаропонижающие и спазмолитики.

— Что ж, голубчик… Кое-что я вам пропишу… Но, вообще — готовьтесь к госпитализации.

Кивнув больному, доктор вернулся в медкабинет и первым делом принялся тщательно мыть руки.

— Подозрение на брюшной тиф, — сняв маску, бросил он капитану.

Буров покусал усы:

— Так я и думал! Навидался в Гражданскую… уж да-а… И-и… что теперь с Резниковым? Ну, с заболевшим?

— Ближайший госпиталь, я так понимаю, в Нижнем? — пошарив в шкафу, обернулся Иван Павлович.

Капитан покивал:

— Да, там. Но, по пути еще — Кинешма, Юрьевец, Городец… Балахна та же — но там уже и до Нижнего рукой подать.

— А за сколько дойдем?

— Дня три. Погода-то — сами видите…

— Да уж, — доктор чуть помолчал и продолжил. — Насколько знаю, во всех названных вами городках в лучшем случае — бывшие земские больницы. Антибиотиков там, наверняка нет — заказывать надо. В Нижнем же — большая губернская больница… еще и военный госпиталь. Там все точно должно быть! Три дня… Ну, раньше все равно ничего не найдем! А заразу распространять — не будем. Сами понимаете — дело подсудное.

— То есть — до самого Нижнего без остановок идем? — хмуро уточнил Буров.

— Именно так, товарищ капитан!

— Слушайте… — капитан неожиданно улыбнулся. — Давайте уже не так официально… Зовите меня — Степан Лукич. Коль уж мы теперь в одной лодке… Значит, объявлять карантин?

— Обязательно! — отрывисто кивнул Иван Павлович. — Тиф — сами помаете… Дело такое… Да, все контакты больного — срочно ко мне на осмотр! И… как-то надо изолировать приемы пищи… Экипаж чтоб — отдельно… А контактные — особо! В разное время, что ли…

— Сделаем, — кивнув, Степан Лукич вытащил из кармана кителя пачку махорки, задумчиво помял в руках… и снова засунул обратно.

— Что же касается вашего больного… — продолжал доктор. — … то ему сейчас показан строгий постельный режим, обильно питье и полужидкая пища с достаточным количеством калорий. Супы, бульоны, молочные продукты, каши, паровые котлеты, овощные пюре… Ну и электролиты поколем, коллоидные растворы… Я видел, тут сулема имеется, хлорид ртути… используем!

— Что ж, лечите! — Буров развел руками. — С моей стороны — сделаю все.

— Кстати, Степан Лукич, — хитровато прищурился Иван Павлович. — А почему вы к коллеге моему не обратились? Петр Савельевич Ланской — бывший военный врач… Медик из Москвы! Или не знали?

— Знал, — капитан сурово поджал губы. — Потому и не обратился, что — из Москвы! Он нынче не врач, а «крючок» — проверяющий… Не люблю я столичных крючкотворов… в свое время попили кровь!

— Но все же, он будет в курсе… И поможет!

— Ну… это уж ваши дела.

С подозрением на тиф Иван Павлович после осмотра поместил в изолятор обоих кочегаров. Кроме того, настоял на ежедневном утреннем осмотре всей команды… и пассажиров! В чем, конечно же, не отказался помочь и Ланской.

Капитан «Амазонки» лишь покачал головой:

— С командой проблем не будет. А пассажиры мне не подчиняются!

— Тут сами подумаем…

Объявление строжайшего карантина произвело на судне эффект разорвавшейся бомбы. Впрочем, это касалось лишь пассажиров, вышколенный экипаж повиновался своему капитану беспрекословно.

Пассажиры же начали мутить…

Как и следовало ожидать, слухи о какой-то опасной болезни распространились по всему судну чрезвычайно быстро, и некоторые пассажиры тот час же потребовали немедленной высадки, причем в весьма категоричной форме. На нижней палубе быстро собралась толпа.

— Нет, это как же понимать, товарищи? — стоя у шлюпок, вопил круглолицый толстяк лет срока пяти, судя по костюму — пиджак, галифе и краги — ответработник среднего разлива. — Если на пароходе какая-то болезнь… То! То почему нас не высадят в Кинешме?

— В Кинешме, уважаемый, остановки нет, — возразил куривший папироску усач в черной тужурке. — У всех билеты до Нижнего!

— А вот и неправда! — кудрявый молодой человек, поплотней запахнув серое полупальто, тряхнул шевелюрой. — Некоторые только до Сормова едут. Верно, товарищи?

Обернувшись, он глянул на рабочих парней из Спасска, словно бы искал у них подтверждения.

— Да, так, — выпустив папиросный дым, подтвердил Якименко. — Мы до Сормова. И еще одна девушка, Лена. Рыженькая такая… А, вот и она!

— Да, я… — рыженькая поспешно подбежала ближе. — Но я, до Нижнего. Хотя, и Сормово — да…

Судя по всему, она только что проснулась, и даже причесаться еще не успела, лишь накинула поверх модного платьица обычную теплую телогрейку. Однако, не забыла прихватить карандаш и блокнот!

— Товарищи! Что тут такое? По какой повестке митинг? — выглянув из каюты, вальяжно осведомился пухленький мужчина в английском пальто, накинутом поверх серо-голубого френча. — Я — председатель профсоюза Ермолин!

— Вот-вот, товарищ председатель! — обрадовался круглолицый ответработник. — Разберитесь, что тут вообще! Что за болезнь такая? И почему в Кинешме остановки нет?

Из каюты председателя, послышался собачий лай. Показалась дородная супруга с болонкой на руках:

— Николай! Что тут такое? Почему шум? И вообще, мы пойдем сегодня на променад?

— Никакого променада не будет! — выбросив окурок в реку, хмыкнул усач. — В Кинешме остановки нет!

— Как это — нет⁈ — поправ на носу пенсне, возмутился интеллигент в длинном темном пальто и шляпе. Седоватая бородка его возмущенно затряслась. — Как это нет? Ведь по расписанию — положено! Я сам видел — в Кинешме два часа стоим! Там Троицкий зимний храм, колокольня… Опять же — Успенский…

— Товарищ! Хватит уже религиозную пропаганду вести! — хмыкнув, резко возразил кудрявый. — Какие, к чертям собачьим, церкви? Выжить бы!

— А что? Что такое?

— Да говорят, тиф!

— Тиф⁈ О, Боже! — сняв шляпу, интеллигент размашисто перекрестился. — То-то я и смотрю!

— Товарищ председатель! — вдруг ухмыльнулся усач. — Раз уж вы при такой должности, вам и карты в руки. Разберитесь! Что происходит?

— Ни в чем мы не намерены разбираться! — визгливо заявила дородная председательша. — Мы вообще, в отпуске! А отвечает за все — капитан.

Болонка, сидевшая на руках почтенной мадам, снова залаяла. Сам же председатель важно кивнул:

— Да! Капитан на корабле — главный.

— А это так и есть! — тут же подтвердила журналистка. — Только вот, где он?

— Да, где капитан? — поддержали в толпе.

— Пущай разъяснит все!

— Кто тут спрашивал капитана? — с верхней палубы свесился здоровенный небритый мужик в синей речфлотовский форме, судя по висевшему на шее свистку — боцман. — Степан Лукич сейчас все объяснит! Когда водоворот пройдем!

— А когда водоворот пройдем? — заинтересованно уточнила рыженькая.

— О, водо-воротт! — пробившись к журналисточке, американский инженер Симмонс одобрительно закивал. — Гуд! Вери гуд! Отшень интересно.

— Вот! — одернув тужурку, хлопнул в ладоши усач. — Представитель иностранного капитала тоже интересуется!

— Он — не представитель! — Лена возмущенно дернула шеей. — Он — инженер! К нам, в Сормово, едет. Помогать!

— А! — ухмыльнулся усач. — Значит, почти пролетарий?

— Я же сказала! Наш человек.

Из труб повалил густой черный дым. Колеса забили по воде с удвоенной силой. Пароход дернулся и резко прибавил скорость.

— А, похоже, прошли водоворот-то, — оглянувшись на коллегу, вполголоса протянул Ланской.

— Похоже…

Опершись на перила, Иван Павлович глянул на берег. На деревянные и каменные дома в окружении красно-желтых деревьев, на деревянную пристань с пожухлыми голыми кустами, на храмы…

— Церкви какие красивые! — невольно восхитился доктор.

— Кинешму проходим, — Петр Савельич прищурился и вытащил портсигар. — Слева, кажется, Троицкий собор. А справа — вон, проплывает — Успенский… Жаль, конечно, что не зашли. Ну, да теперь чего уж… Карантин капитан когда объявит?

— В самое ближайшее время обещал, — усмехнулся доктор. — Тем более, и народ-то уже собирать не надо — все здесь!

Коллегу, конечно же, пришлось посвятить во все. Тем более, еще один врач при таких обстоятельствах — просто дар Божий! Ланской сразу же пообещал во всем помогать и даже выдвинул идею всеобщего медосмотра. Хотя, инкубационный период при тифе вообще-то довольно большой — от недели до трех — но, все же, вдруг, да еще какого-нибудь больного удастся выявить? Да не одного? На то и осмотр. Профилактика! Ради здоровья людей, ради борьбы с заразой, не следовало пренебрегать ничем.

— Ага… вот и капитан!

На палубе, в сопровождении щеголя старпома, наконец, появился Буров с раскуренной самокруткой в руках. С образом старого речного волка куда лучше бы вязалась трубка, но Степан Лукич все же предпочитал махорку самому дорогому табаку.

— Здравствуйте, товарищи! — выбросив окурок в стоявшую у фальшборта урну, спокойно произнес капитан. — Пришло время кое-что разъяснить. Итак… За сутки выявлено трое больных, по всем признакам — тиф.

По притихшей было толпе прокатился глухой рокот:

— Тиф!

— Господи, все-таки — тиф!

— А я же говорил, товарищи!

— Теперь как бы не эпидемия…

— Зараза!

— А я же, товарищи, говорил!

— Так вот, — откашлявшись, продолжал капитан. — В связи со всем этим, с сегодняшнего дня на судне объявляется карантин!

— Карантин!

— Господи-и…

— Я же говори-ил!

Буров окинул толпу хмурым взглядом. Тот час же восстановилась полная тишина. Лишь урчала машина, да хлопали по воде лопасти гребных колес.

— Итак, карантин! — снова повторил капитан. — Прием пищи будет устроен раздельно, в соответствии с графиком. График размещен на верхней палубе и в салонах, на досках для объявлений. Всем рекомендовано находиться в каютах. Кроме того, сегодня, в течении дня будет проведен всеобщий медосмотр! С двух до пяти — для мужчин, с пяти до шести — для женщин.

— Медосмотр? Я не пойду! — заверещал кудрявый. — Это произвол!

Степан Лукич невозмутимо ухмыльнулся:

— Пассажирам с отрицательными симптомами будет разрешено пользоваться бильярдной и библиотекой. Отказавшиеся от медосмотра будут заперты в каютах до окончания маршрута.

— Как это — заперты? — затряс бородкой интеллигент. — На каком основании?

— На основании моей капитанской власти! — одернув китель, холодно осадил Буров. — Да! И самое главное. Никаких промежуточных остановок по пути не будет. Идем прямо до Нижнего! Товарищи, это всего три дня.

— И Сормово пройдем мимо?

— И Сормово. Ну, до него-то от Нижнего — рукой подать.

— А я не согласен! — возмущенно завопил круглолицый. — Я — ответственный работник! Я вам не кто-нибудь. Не ванька какой! Требую, что бы немедленно отвезли на лодке в Кинешму! Да, я сойду! И пусть мне выплатят стоимость билета! Верно, товарищи?

Капитан холодно оглядел буяна:

— Я так понимаю, вы отказываетесь подчиняться законным требованиям?

— Они незаконны!

— В таком случае, будете помешены под арест!

Обернувшись, капитан кивнул матросам… Те живенько скрутили буяна, увели… Все снова притихли.

— Кто еще не хочет сохранить здоровье? — поправив фуражку, негромко осведомился Степан Лукич. — Нет таких? Что ж, товарищи… Прошу не забывать о медосмотре. Пройдете — вот вам бильярдная, библиотека, салоны… Да! Чуть не забыл…

Капитан пригладил седую бородку:

— Товарищи, ситуация у нас чрезвычайная. Слегли кочегары и трюмный машинист. А команда неполная и без того… Требуется ваша помощь! Если есть сознательные, кому по силам…

— Есть! — подмигнув своим, выступил вперед комсомолец Ефим Якименко. — Мы можем! Не подведем.

— Спасибо, товарищи!

Искренне поблагодарив парней, Буров уже собрался уйти, но был остановлен военными.

— Комдив Ермолай Семенюк! — придерживая шашку, представился усатый военный. — Ермолай Иваныч. Со мной — товарищ Ратников, комиссар.

— Меня зовут Михаил Федорович, — комиссар слегка наклонил голову.

— Так вот, товарищ капитан, — негромко продолжил комдив. — Мы — люди военные, а потому — можете рассчитывать на нас в случае обострения ситуации. Паники и мятежа мы не допустим! Да… и хорошо бы выставить пост у шлюпок!

— Выставим, — пообещал капитан. — А за помощь — спасибо. Буду иметь ввиду. Оружие у вас, кроме шашки, имеется?

— У меня — наградной наган, — комдив усмехнулся. — У Михаила Федоровича — маузер.

— Тоже наградной, — выпятил грудь комиссар. — От самого товарища Троцкого! Он к нам на деникинский фронт приезжал…

— Товарищ капитан! — наконец, окончательно проснувшись и тряхнув рыжими космами, Леночка подскочила к Бурову. — А я? Я чем могу помочь? Дайте задание! И, пожалуйста, только не вздумайте дискриминировать женщин!

Степан Лукич ухмыльнулся в усы, окинув девушку строгим отеческими взором:

— Так вы что же, барышня… уголь хотите бросать?

— Если надо — могу и уголь! — дернулась рыженькая. — Если больше ничего для меня нет!

— У нас есть, — мягко улыбнувшись, Иван Павлович взял барышню за локоток. — Н могли бы вы помочь нам на медосмотре?

— На медосмотре? — озадаченно заморгала журналистка. — Помочь? Но… чем? Я же не врач.

— Так много писанины, видите ли, — хмыкнув, доктор не стал ничего скрывать. — Вот и поможете. Тем более, барышня вы грамотная, журналист.

— Да-да! — обрадовано поддакнул Ланской. — Уж с вами-то куда как быстрее дело пойдет!

Лену осмотрели первой. Послушали, выслушали… вынесли вердикт — здорова.

— Однако, у вас склонность к ангинам, — тем не менее, предупредил Иван Павлович.

Ланской усмехнулся:

— В таком разе неплохо бы и гланды удалить!

— Не-не-не! — тут же возразил доктор. — Не переживайте, Лена! Гланды можете оставить. Ну, что, записали?

Девушка удивленно моргнула:

— А что, себя тоже надо записать?

— А как же? Полный коллективный анамнез!

От медосмотра не отказался почти никто, за исключением разве что старенького сельского батюшки, плывшего третьим классом, да посаженного под арест буяна — ответработника, на поверку оказавшегося обычным письмоводителем в Рыбинском уисполкоме.

Хитрый капитан все же предложил пассажирам «морковку» в виде доступа хоть к каким-то развлечениям, и наживка сработала. Бильярд, карты, библиотека, курительный салон — почему бы и нет?

— Кстати, библиотека тут неплохая, — дописав «анамнез» неожиданно похвалила Леночка. — Даже Карамзин есть! Да… что с подозрительными будем делать? Ну, с теми двумя… которые вам не понравились.

— А! — припомнив, рассмеялся Ланской. — Там, скорее всего, тривиальный насморк. Но, все же — пусть в каюте сидят. А священник, кстати, и так никуда не выходит, разве что в библиотеку.

— Да! — рыжая дернула ресницами. — Как я поняла, парни в кочегары годны? И рыбинские, и те, из Спасска.

— Да уж, в кочегарах нынче недостатка нет! — хмыкнул Петр Савельевич. — Всем хочется, что б побыстрее. Вообще, у них по два часа вахта получается. Парни все здоровые, сильные…

— А Джефри к капитану заходил, — Леночка вдруг улыбнулась. — Ну, этот наш, американец. Просил разрешения фотографировать с верхней палубы. У него ж фотоаппарат оказывается! Настоящая портативная камера, не знаю, как называется… Эх… отличная штука, весит всего-то килограмма три! Нам бы в редакцию такую.

За день коллеги весьма утомились. Шутка ли, осмотреть около сотни человек! В иной сельской больнице столько и за месяц не будет.

Умывшись, сыграли партию в шахматы да улеглись спать.

В трюме пыхтела машина. Гребные колеса мерно пенили воду. Ночью тоже шли, но — самым малым, включив ходовые огни и ориентируясь по бакенам.

Ивану Павловичу — Артему — снилось будущее. Та его, давно позабытая, жизнь… С красивой девушкой (будущей женой) они зажигали в ночном клубе. Слушали выступление как-то крутой группы с каверами «Блэк Саббат» и «Моторхед». Тяжело ухал бас, скрежетали-визжали гитары, а вот и начал соло ударник. Застучал по барабанам… по голове… в дверь…

— Товарищи врачи, срочно откройте! Товарищи врачи!

— Да что такое-то?

Ланской поднялся с нижней койки в пижаме, отворил дверь…

На пороге стоял старпом:

— Скорее, товарищи! Нужна ваша помощь. Там, в трюме, «в машине»… Один кочегар ранен, второй — пропал! Да и с машиной, похоже, неладно… Но, это уж наши дела.

Кочегар лежал навзничь и тихо стонал. Это был худощавый мужчина лет сорока с узким лицом, припорошенным черной угольной пылью. Судя по тельняшке с закатанными рукавами — штатный работник.

— Светите!

Кивнув, старпом посветил фонариком. Иван Павлович быстро осмотрел рану, Ланской вытащил из саквояжа обеззараживающий раствор, йод и бинты.

— Тупым предметом ударили, — перевязывая раненого, сквозь зубы пояснил доктор.

Наклонившись, старпом поднял угольную лопату:

— Похоже, этим! Ну да, тут и кровь… Как он, доктор?

— Первую помощь мы оказали, — покивал Петр Савельевич. — Надо бы его в каюту перенести. Найдется у вас свободная, Аркадий Юрьевич?

— Да сыщем… Уже можно уносить? — старпом оглянулся на стоявших у двери матросов с носилками.

— Да, уносите, — махнул рукой Иван Павлович. — Ну и лампы у вас! Тусклые.

— Так машина-то не работает, — обернувшись, пояснил Мещеряков. — Электричества нет — только аварийка. В цилиндре стуки какие-то. Верно, что-то попало. Еще и золотники повреждены… Может, в ходе драки. Ну да, остынет машина — посмотрим, дадим ремонт.

Машина…

Доктор только сейчас сообразил, что нет ни шума, ни вибрации… ни электричества.

— А долго ремонтировать будете? — Ланской стряхнул с коленей черную угольную пыль.

— Как пойдет, — пожал плечами старший помощник. — Может — полдня, а может — и пара суток. Золотники запасные есть — поменяем. Ну и цилиндр смотреть надо. Да не переживайте, в крайнем случае буксир из Сормова вызовем!

Выйдя на палубу, Иван Палыч откашлялся и с наслаждением вдохнул свежий волжский воздух. Светало. По берегам, под утесами, клубился густой туман. «Амазонка» стояла на якоре у левого берега, рядом с бакеном. На баке и юте, обозначая судно, горели керосиновые фонари.

— Хорошо бы гудки давать время от времени, — закуривая, нервно заметил Ланской. — А то кто-нибудь в нас врежется! Ухарей на Волге хватает.

Доктор негромко засмеялся:

— Да откуда сейчас ухари? Конец навигации, не сезон. Из крупных судов — одна наша «Амазонка». Ну, а мелочь… Разве рыбацкие лодки… так те в туман не пойдут. А насчет гудков — машина-то не работает. Пару нет, гудеть, Петр Савельевич, нечем!

— Ах, да! Вот же я дурень, — выпустив дым, коллега хлопнул себя по лбу. — Сразу-то и не сообразил! Действительно — машина-то… А второго кочегара я бы поискал!

— Так, вон, ищут уже, — Иван Павлович кивнул на матросов с фонариками, деловито осматривающих палубу и зачехленные шлюпки.

— Интересно, где мы сейчас находимся? — задумчиво протянул Ланской.

Доктор пожал плечами:

— Судя по расписанию, где-то между Кинешмой и Юрьевцом. А впрочем, не уверен. Юрьевец уже могли и пройти.

— Да уж, — докурив, Петр Савельевич выбросил окурок в урну. — Досадная задержка! Пассажиры воспримут с недовольством.

— Ну, а что им делать? Попутных судов нет, так что все равно ждать придется.

О ремонте машины старпом сообщил уже за завтраком, в салоне первого и второго класса. Капитан же пообщался в столовой с пассажирами третьего. Конечно, люди, и без того напуганные недавно введенным карантином, выражали свое недовольство. Впрочем, большинство все же к ремонту отнеслось с пониманием — ну, поломалась машина, бывает.

Американец Джефф даже вызвался помочь — все же инженер, технарь… Капитан от его помощи не отказался.

Пропавшего кочегара так пока что и не нашли — все бегали, суетились, искали, проверив все свободные каюты и переворошив весь третий класс. Искали, опрашивали… Всем этим весьма деятельно руководил щеголеватый Мещеряков. Версии по пароходу гуляли самые разные…

За обедом любопытный Иван Павлович едва дождался вечно опаздывавшую Леночку.

— Ну, что у нас нынче? — поздоровавшись, барышня потерла руки. — Супец какой-то жиденький… макароны… С тушенкой, что ли?

— Так машина-то на ремонте, — положив ложку, пояснил Ланской. — Кухня — в полсилы.

— Ага! Понятно, — девушка улыбнулась. — Что ж, будем макароны есть! Приятного аппетита, товарищи.

— Леночка, — улыбнулся Иван Павлович. — Вы, как журналист, верно, знаете — что в народе-то говорят?

— Вы по поводу драки? — подув на ложку, журналисточка подняла глаза.

— Драки? — коллеги переглянулись. — Так вот, значит, как… А что именно говорят-то?

Девчоночка оторвалась от супа:

— Ну, говорят, что кочегары напились, да подрались! Пьяным-то долго ли? Слово за слово — вот вам и драка.

— Напились? — изумился доктор. — От раненого алкоголем совершенно не пахло!

— Ну, значит, тот, другой, напился. Он всегда что-то пил из фляжки… Водку, скорее всего.

Тряхнув рыжими локонами, Леночка задумчиво посмотрела в тарелку:

— Вот всегда путаюсь, как правильно суп доедать? В какую сторону тарелку наклонять надо — к себе или от себя?

— Если хотите облить скатерть, то — от себя, — пряча улыбку, тут же просветил доктор. — А если блузку, то — к себе. Вот и выбираете!

— Шутите, Иван Палыч⁈

— Ну да. А блузка у вас красивая! Да и платье вчера…

Девушка неожиданно засмущалась:

— Ну-у… Вы не подумайте, я не какая-нибудь там мещанка… Но, ведь даже Чехов писал — в человек все должно быть прекрасно! В том числе — и одежда. Нет?

— С Чеховым не поспоришь! — улыбнулся Ланской.

Леночка чуть помолчала:

— Может, этот суп прямо через край тарелки допить?

— Да оставьте!

— Оставить⁈ Да у нас голод-то не так давно победили! Я помню… — опустив глаза, журналистка тяжко вздохнула. — У меня мама от голода умерла. И братишка младший… А потом американцы стали помогать. Ну, знаете, наверное — АРА.

— Американская организация помощи, — негромко протянул Иван Павлович. Когда-то он сам лично эту помощь в Поволжье и направлял.

— Так, а что еще говорят насчет драки? — поспешно осведомился Ланской.

Леночка вздрогнула:

— Какой драки? А-а! В ходе драки машину поломали, вот! Лопатой хрястнули… случайно. Потому сейчас и ремонт! А Николаев… ну, пьяница тот, что кочегарил, протрезвел малость, увидал, что натворил… Испугался — и деру!

— Что, прямо вплавь? — чуть было не подавился доктор. — Так ведь не лето!

Девушка покачал головой:

— Лето не лето, а если уж сильно прижмет… Волга, хоть и широка, да не море! До берега доплыть можно. Тем более, пьяному море по колено!

— Так и утонуть недолго! — хмыкнул Петр Савельевич.

— Так он, может и утонул, — ткнув макароны вилкой, Леночка снова вздохнула. — Не рассчитал силы. Судьба! А все водка проклятая. Я вот считаю: не умеешь пить — не пей!

— А что значит — не умеешь? — почему-то заинтересовался Ланской. — Это как понять?

— Если напиваешься, если тебе все мало, если потом на подвиги тянет — значит, не умеешь! — хмыкнув, охотно пояснила Лена. — Вот вы взрослые мужчина — а спрашиваете! Ну, ведь ясно же!

— Не всем!

— Согласна! Мы вот в газете даже рубрику «За трезвую жизнь» завели. Вместо «Воинствующего безбожника»!

Иван Павлович едва не пролил компот:

— А что с «Безбожником»-то не так? Сверху убрать рекомендовали?

— Да нет, сами… — снова смутилась Леночка. — Понимаете, когда голод был… церковники много помогали. Я лично многих сельских батюшек знаю — так они последнюю рубашку… Вот и решили — заменить «Безбожника» на «Трезвую жизнь».

Доктор одобрительно покивал:

— Это вы правильно!

— Все наши комсомольцы «За» были!

— Леночка… — хитро прищурился Ланской. — А вы сама-то выпиваете?

— Ну… я… — девчоночка снова смутилась… впрочем, тут же вскинула глаза, большие, изумрудно-зеленые, смотрящие на мир с вызовом и желанием скорого всеобщего счастья. — Я пиво люблю! Знает, какое у нас, в Жигулях, пиво⁈ Вряд ли в самой Москве такое найдешь!

— Да уж, — рассмеялся Петр Савельевич. — Интересно, как там с ремонтом?

— Так сейчас вот и спросим!

Бросив макароны, журналистка вскочила со стула и замахала рукой:

— Джефф! Эй! К нам иди. Кам он!

Помахав в ответ, американец уселся за столик:

— Приятный аппетит!

— И тебе. Давай вон, супу… — заулыбалась Леночка. — Ну, как там с машиной?

Инженер вдруг погрустнел и понизил голос:

— О, с машиной — плёхо. Бэд! Кто-то сломал золот-ник! Мало того — в цилиндр насыпать гайки!

— Ну, цилиндр — я понимаю… А золотник? — заинтересованно переспросила барышня. — Это какой-то важный механизм?

— Очень важный! — Петр Савельевич скупо улыбнулся и неожиданно для всех пояснил. — Видите ли, золотник — это ключевой элемент парораспределительного механизма. Грубо говоря, он управляет потоком пара, направляя его в нужные полости цилиндра. Он же и обеспечивает выпуск отработавшего пара. А еще позволяет попеременно направлять пар по разные стороны поршня! Этим регулируется направление движения машины и эффективность работы.

— Ого! — ахнула жуналисточка. — Как все сложно!

Американец захохотал:

— Это есть техника!

— Так вы полаете, машину сломали специально? — негромко уточнил Иван Павлович. — А сама по себе она сломаться не могла?

— Сама по себе? — американец прекрасно понял вопрос и тут же ответил. — Думаю — нет.

— Значит, полагаете — диверсия? — ахнув, прошептал Ланской.

Инженер молча кивнул.

Леночка округлила глаза:

— Надо обязательно доложить капитану!

— Уже! — улыбнувшись развел руками Джефф. — Новые золотники я уже… отре… отри… Как сказать?

— Отрегулировал! — девушка всплеснула руками.

— Да! Осталось поменять поршень… Это уже без меня! Там… просто! Но, как это? Мо-ро-ко!

— Морока!

— Так! Сутки еще простоим.

— Джеф, так вы теперь свободны? — оставив компот, Леночка хитро прищурилась.

— Для вас — всегда! — тут же приосанился американец.

— И будете фотографировать с палубы?

— Фото? О, да!

— А… а мне можно с вами?

— Оф коз! О, конечно же! Буду отшень рад!

Простившись, коллеги вышли из-за стола и покинули салон. Необходимо было осмотреть больных… и раненого.

— Повезло американцу, — закурив, Петр Савельевич оперся о фальшборт. — Экую красотку снял! Лена — девочка красивая. И, кажется, безотказная… Да… повезло.

Ивану Павловича почему-то покоробили эти слова, словно бы его коллега специально унизил девушку.

Так ведь и унизил? Зачем? Не смог удержаться? Сам положил глаз? Да уж — седина в бороду, бес в ребро!

— Давайте, коллега, я — к больным, а вы — с раненым, — докурив, предложил Ланской.

Ближе к вечеру неожиданно распогодилось. Похолодало, но сквозь разрывы облаков проглянуло солнце. Пассажиры выбрались на палубы. Кто-то просто прохаживался, кто-то курил, многие же смотрели, как свободные от вахты матросы ловят на удочки рыбу. Некоторые не просто смотрели — комментировали:

— Смотри, смотри! Похоже, крупная рыба!

— Да вон удочка-то — дугой!

— Сломается!

— Скорей, леска лопнет…

— Подсекать надо!

— Вот это рыбина! Верно, осетр или сом!

— Ну, подсекай же, подсекай… Эх!

— Я же говорил — сорвется!

— Так правда и есть! Подсекать надо было вовремя.

Упустил-таки сома матросик. Зато его сосед неожиданно вытащил здоровенного судака, тот час же словив целую кучу восхищенных возгласов.

— Вот это судачина!

— Я понимаю — рыба!

— Всем судакам судак!

Тут пристатился и Джефф со своей чудо-камерой!

— А ну-ка, внимание! Атеншен, плиз!

— Лена, Лена! Встань-ка рядом, а!

— Товарищ доктор? — к стоявшему вместе со всеми Иван Павловичу вдруг подошел вахтенный. — Капитан просит вас подняться на мостик.

На этот раз на мостке находился один Буров — судно стояло, рулевые были не нужны.

— Здравствуйте, Иван Павлович, — капитан протянул руку. — Как наш раненый?

— Помощь оказана, — повел плечом доктор. — А когда придет в себя, сказать трудно. Может быть, завтра. А может, и через неделю, в госпитале уже! Эх, хорошо бы рентген…

Буров скупо улыбнулся и развел руками:

— Увы, чего нет, того нет. Как санитарная обстановка?

— Пока без осложнений!

— Ну, слава Богу! Может, хоть здесь пронесет…

— Пропавшего так и не нашли? — все же поинтересовался Иван Павлович.

— Не нашли, — капитан «Амазонки» нахмурился и одернул китель. — Все судно уже обыскали! От бака до юта, от киля до клотика. Тщетно! Как в воду канул… Скорее всего, и действительно — в воду. А больше некуда! Говорят, выпивал… Вот и наволжился да и…

— Э… — не понял Иван Павлович. — Что сделал?

— А? Ах, да, — Буров вдруг расхохотался. — Наволжился — это у нас так, на Волге, говорят. С бурлаков еще… Значит — пьянствовал, буянил… Эх, как же мы просмотрели! Аркадий Юрьевич, старпом мой, кочегаров набирал… Но и я, как капитан, должен же был поинтересоваться. Черт с ней, с машиной — починим. Человека, потерпевшего, жалко! Надеюсь, выживет…

— Делаем все!

Доктор поежился, но все-таки спросил по поводу повреждений машины:

— Степан Лукич… полагаете, диверсия?

— Диверсия? — зыркнул Буров. — А! С вами уже американец поделился? Что ж, возможно. Механик, кстати, с ним согласен. Только вот я не понимаю причин! Был бы новейший теплоход — ясно бы… Но, «Амазонка» — довольно старое судно. Да, хорошее, но, не новое, увы. Не понимаю, к чему?

Честно сказать, Иван Павлович тоже этого не понимал. Зачем устраивать диверсию на старом пароходе? Какой в этом смысл?

— Может, не в пароходе дело, а в людях? — доктор потер переносицу, словно бы поправляя невидимые очки. — Кто-то кому-то захотел навредить!

— На меня намекаете? — неожиданно усмехнулся Буров. — Что ж… Не то, чтобы у меня много врагов. Но, кто-то вполне мог затаить обиду, это — да! Будем искать… Это, в конце концов, моя обязанность, как капитана!

Чуть помолчав, Иван Павлович искоса взглянул на собеседника:

— А, может, и я вам смогу в этом помочь?

— Вы? — удивленно переспросил Степан Лукич. — Вы уже помогаете, и очень много!

— Я про другое…

— Про другое? Но вы же врач, а не следователь! Как, впрочем, и я…

— Да, не следователь, — доктор повысил голос. — Но подобный опыт имею! И хорошо себе представляю, как бы действовал сейчас опытнейший сыщик… мой старый друг…

Капитан хмыкнул:

— Ну, и как бы он действовал? Поделитесь, коли уж начали. Я так, к примеру, пока что не очень представляю, с какого конца приступать? Ну, обыскали — не нашли… Что дальше?

— Опросить людей, знакомых этого… Николаева… Он ведь в компании ехал.

— Говорили уже…

— Вот именно — говорили. А нужно — опросить! Степан Лукич, есть специальные методы, формы…

— И вы ими владеете?

— Скорее, имею представление. И это все же лучше, чем ничего. — Иван Павлович улыбнулся. — Тем более, я ведь составляю анамнез! И вопросами своими никого не удивлю и не напугаю. Ну, попробуйте же!

Подумав, Буров скупо кивнул:

— Пробовать нам, друг мой, некогда. Будем сразу делать!

Вечерело. Холодное осеннее солнце пылало в облаках рыжим пожаром. Матросы зажигали фонари. Из приоткрытого окна бильярдной слышался патефон: знаменитая певица Мария Эмская пела грустную песню про сырые окопы и смерть.

На пути в каюту доктор неожиданно повстречал Леночку. Та выглядела озабоченной и какой-то невеселой.

— Что нос повесили? — подбодрил Иван Павлович. — Сходите в бильярдную, развейтесь! Патефон послушайте.

— Была уже, — девушка канула головой.

Рыжие — «медно-змеиные» — локоны ее были перевязаны голубой бархатной бандо с вышивкой на васнецовские темы, поверх короткого темно-голубого платья с «матросским» воротником была накинута все та же рабочая телогрейка. А на тонкой шейке — ни горжетки, ни шарфика!

— Вы бы расхристанной-то не ходили. Так и до ангины недалеко!

— Ах, бросьте… Вы Джеффа не видели?

— Вечером? Нет. А что?

— Да обещались встретиться в бильярдной. Час уже там торчу — а его нет! — пожаловалась девушка. — В каюту стучала — не отзывается.

— У него что же, отдельная каюта?

— Ну да! Он же иностранец. Тем более — приглашенный специалист.

— Та-ак… Ну, пойдёмте еще разок постучим!

Девушка радостно улыбнулась:

— Спасибо! Идем!

Каюта американца располагалась на верней палубе, ближе к носу. Первый класс.

— Джефф! — подойдя, доктор громко постучал в дверь. — Мистер Симмонс! Эгей! Вы спите?

Никакого ответа.

— Вот! — шмыгнула носом Леночка. — И я так же барабанила.

— Ну-у… Может, в библиотеку пошел?

— Не может! Мы договаривались — в бильярдной.

Да уж, — глядя на красотку журналисточку, вдруг подумал доктор. — Я бы тоже не ушел от такой девушки! Тем более — в библиотеку!

— А! — Иван Павлович сплеснул руками. — Его, верно, в машинное отделение вызвали! Помочь.

— Я и там была, — грустно вздохнула девушка. — Нету! Вообще, нигде!

— Тогда точно спит! Устал человек — вот и сморило… Вот что, Лена! Давайте-ка выйдем на улицу да заглянем в окно.

— Давайте! — барышня согласно кивнула. — Только я уже и в окно стучала. Правда, пристально не смотрела.

В окно постучали еще раз. Потом глянули…

— Кажется, там! — взволнованно обернулась Леночка. — Под одеялом. Ой! А окно-то неплотно закрыто… Я сейчас влезу, разбужу!

Девушка действовала решительно и быстро, тут же отворив раму!

— Эй! Эй! Куда вы? Это же…

Напрасно увещевал Иван Павлович!

Миг — и журналистка уже спрыгнула в каюту… И тут же раздался крик!

— Что? Что такое? — доктор поспешно заглянул в каюту.

— Иван Палыч… — с искаженным лицом обернулась Лена. — Он, кажется, мертвый!

Каюта американца оказалась небольшой, но уютной — лучшее, что мог предложить первый класс «Амазонки». Джефф Симмонс лежал на спине поверх аккуратно заправленной постели, руки вытянуты вдоль туловища, глаза закрыты. На лице — никаких следов боли или агонии. Спокойное, почти умиротворённое выражение, будто человек просто уснул.

Лена стояла у двери, прижимая кулак к губам и глядя на тело широко раскрытыми глазами. Девушка не кричала, не плакала — только мелко дрожала, словно в ознобе. Было видно, что до этого она еще ни разу не сталкивалась в своей жизни с мертвыми.

«Такое сразу заметно, — подумал Иван Павлович, глядя на девушку. — Эх, все бывает впервые, даже такое неприятное зрелище».

— Выйдите, Леночка, — мягко сказал Иван Павлович. — Мы с Петром Савельевичем сами. И никому пока ничего не говорите.

— Хорошо, — прошептала она и выскользнула за дверь.

Вовремя оказался рядом Ланской. Он прогуливался по палубе и увидел возню у каюты у окна. Узнав меня, поспешил. Увидев тело, все понял без слов. Ланской уже стоял у кровати, склонившись над телом. Он пощупал пульс Симмонса на шее, покачал головой.

— Что скажете, коллега? — спросил Иван Павлович.

— Никаких сомнений. Мертв. Часа два-три, не больше.

Иван Павлович подошёл к окну, проверил — заперто. Осмотрел дверной замок — без повреждений. Ключ лежал на столике у входа. Ни взлома, ни следов борьбы.

— Осмотрим тело, — предложил он, закатывая рукава. — Внимательно. Всё, что найдём.

Они действовали быстро и слаженно. Иван Павлович осмотрел голову, шею, грудь, руки, пальцы. Ланской помог перевернуть тело, посветил фонариком.

— Темно, но… следов никаких не вижу при первичном осмотре.

— И я, — кивнул Ланской. — Кожа бледная, но без трупных пятен — смерть слишком свежая. Глазные яблоки без кровоизлияний. Рот, нос, уши — чисто. Шея — никаких следов удушения. Грудь — без повреждений. Руки — без следов уколов, царапин, ссадин. Ногти — чистые. Подмышечные впадины — тоже чистые.

— Помогите перевернуть, — попросил Иван Павлович.

Они осторожно повернули тело на бок. Спина — чистая. Поясница, ягодицы, задняя поверхность бёдер — ничего.

— Ничего, — выдохнул Ланской. И усмехнулся. — Иван Павлович, вы его так осматриваете, будто подозреваете убийство!

Доктор улыбнулся.

— И в самом деле. Просто после одних недавних событий в Спасске… в общем. Мерещиться теперь всякое. Вы правы, ничего тут такого, криминального…

Иван Павлович выпрямился, вытер пот со лба. В каюте было душно, пахло одеколоном и чем-то сладковатым — возможно, американскими духами. Да, Ланской прав, после тех жутких улыбок мертвецов и одной обезумевшей женщины, которая убивала направо и налево мерещится теперь в простом сердечном приступе очередное убийство.

— Скорее всего, сердце, — сказал он задумчиво. — Вероятнее, сердце. Внезапная остановка. Инфаркт. Такое бывает.

— Бывает, — согласился Ланской. — Американец хоть и не гуляка, но выпивал. Да видимо не рассчитал. Наша то водочка не в сравнение с их виски. Крепче, да бьет в голову — мало не покажется. Вот и…

Ланской кивнул на тело.

— Возможно и болезни были, мы же не знаем.

— Верно. Лучше давайте найдем капитана. Нужно куда-то деть тело для сохранения. Пока на берег не причалим.

Капитана пришлось искать — Бурова не было ни на мостике, ни в кают-компании. Наконец старпом Мещеряков, щеголевато поправив фуражку, кивнул в сторону кормовой надстройки:

— Степан Лукич у себя. Что-то случилось, товарищи доктора? Вы оба, да с такими лицами…

— Случилось, — коротко ответил Иван Павлович. — Нам нужно поговорить с капитаном. С глазу на глаз.

Мещеряков понял, не стал допытываться. Провёл их по узкому коридору, постучал в дверь с медной табличкой «Капитан».

— Войдите, — раздался из-за двери голос Бурова.

Капитан сидел за небольшим столом, перед ним лежала раскрытая судовая роль, остывший чай в стакане с подстаканником. Увидев докторов, он отложил бумагу, поднялся.

— Что-то с больными? — спросил он, и в голосе его прозвучала тревога. — Тиф?

— Нет, Степан Лукич, — сказал Иван Павлович. — Не тиф. Хуже.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Ланской стоял рядом, бледный, с каменным лицом.

— Американец, мистер Симмонс, помните такого?

— Ну.

— Умер.

— Как умер? — спросил капитан глухо. — Он же ещё вчера был здоров, бегал по палубе, фотографировал, с механиками разговаривал…

— Лена его обнаружила. Мы только что осмотрели тело, — сказал Ланской. — Похоже на внезапную остановку сердца. Предполагаем, что сердце могло не выдержать — переутомление, смена климата, скрытая патология.

— Скандала мне еще не хватало! — буркнул капитал, похлопывая себя по груди — искал сигареты.

— Какого еще скандала? — не понял Иван Павлович.

— Часто у вас американцы умирают от сердечных приступов на русских пароходах? Вот пусть у себя в Америка и умирают сколько душе угодно. А у меня — спасибо, не надо такой радости. Это же международным скандалом попахивает. Да что уж теперь…

Он махнул рукой.

— Часто — не часто, — ответил Иван Павлович. — Но бывает. Тем более, человек он был нервный, впечатлительный. Да и путешествие, сами знаете, не курорт.

Капитан помолчал, потом кивнул.

— Ладно. Что с телом? Не оставлять же в каюте.

— Его нужно убрать в прохладное место, — сказал Иван Павлович. — До Нижнего. В тёплое время года труп быстро портится, надо бы сохранить, а там уже передадим властям, пусть разбираются, вскрытие делают, определяют точную причину смерти.

— Холодильника на судне нет, — сказал Буров. — Есть ледник, но там продукты. Мясо, рыба, масло для пассажиров. Если мы положим туда тело, а кто-нибудь прознает — паника начнётся. Люди и так на нервах после карантина. Сами понимаете.

— Значит, не ледник, — согласился Ланской. — Тогда куда?

— Есть холодный склад, — капитан оживился. — В трюме, в кормовой части. Там хранят судовые запчасти, инструменты, запасные винты, цепи. Место редко посещаемое, прохладное — рядом наружный борт. Для наших целей — подойдёт.

— А замок? — спросил Иван Павлович.

— Замок есть, — кивнул Буров. — Ключ только у меня. Никто лишний туда не зайдёт.

— Тогда нужно перенести тело, — сказал Петров. — Пока пассажиры спят. Потихоньку, без лишнего шума.

— Я распоряжусь, — капитан снял с вешалки китель, натянул, поправил фуражку. — У меня есть два матроса, проверенных. С ними и отнесём.

Он вышел из каюты, через минуту вернулся с двумя крепкими парнями в синих робах. Те переглянулись, но вопросов задавать не стали.

— В каюту американца, — велел Буров. — Заверните в брезент и — в холодный склад. Живо. И никому ни слова.

Матросы кивнули.

В каюте Симмонса всё было, как оставили. Тело лежало на постели, прикрытое простынёй. Ланской ещё раз проверил пульс — на всякий случай. Мертв.

— Заворачивайте, — сказал доктор.

Матросы ловко, привычными движениями, завернули тело в брезент, подхватили с двух сторон. Иван Павлович взял вещи американца — саквояж, фотоаппарат, пальто — чтобы позже осмотреть и передать властям в Нижнем.

Вышли в коридор. Ни души.

Холодный склад находился в кормовой части трюма, куда вели узкие металлические трапы. Матросы шли уверенно, неся тело, Буров светил фонариком.

— Сюда, — капитан открыл тяжёлую железную дверь, пропуская матросов.

Внутри оказалось небольшое помещение, заставленное ящиками, рулонами троса, запасными частями. В углу — старый якорь, покрытый ржавчиной. Прохладно, даже зябко. Вполне пригодное место.

— Клади сюда, — Буров указал на свободное место между ящиками.

Матросы положили тело, расправили брезент. Иван Павлович проверил — труп лежал ровно, на сухом деревянном настиле.

— Запираем, — сказал капитан. — Ключ будет у меня.

Они вышли, Буров запер дверь. Поднялись наверх.

— Что теперь? — спросил он, когда они снова оказались в капитанской каюте.

— Теперь будем ждать, — ответил Иван Павлович. — Ждать, пока дойдём до Нижнего. Там передадим тело властям, пусть разбираются. А пока — я осмотрю вещи Симмонса. Может быть, найду какие-то документы, чтобы связаться с его родными.

— А если… всё же не сердце? — вдруг тихо спросил Буров.

Иван Павлович пожал плечами.

— Вскрытие покажет, Степан Лукич. Вскрытие покажет. А гадать на кофейной гуще — только людей тревожить. У нас и так карантин, тиф, больные, ремонт. Не хватало ещё паники из-за американца, который, вполне вероятно, просто умер от разрыва сердца.

Буров помолчал, потом кивнул.

— Это вы верно сказали, Иван Павлович. Будем ждать. А вы… вы уж осмотрите его вещи. И если что-то найдёте… сообщайте.

— Хорошо.

Они вышли от капитана. На палубе было свежо, ветер гнал по реке мелкую волну. Ланской закурил, глубоко затянулся.

— Иван Павлович, — сказал он тихо. — Вы и вправду думаете, что это сердце?

— Не знаю, Петр Савельевич, — честно ответил Петров. — Не знаю. Но пока нет доказательств обратного, будем считать, что сердце. Людям спокойнее. И нам проще.

Ланской зевнул, прикрывая рот ладонью, и виновато улыбнулся.

— Пойду я, Иван Павлович. Сил нет ни на что, спать хочется — хоть на ходу засыпаю. А завтра снова осмотр больных, да и механики обещали показать, что с машиной. Вы как?

— Я чуть позже, — ответил Петров. — Проведаю Лену. Девушка она впечатлительная, а смерть американца, хоть и естественная, всё равно её потрясла. Надо успокоить, валерьянки дать.

— Дело хорошее, — кивнул Ланской. — Вы уж с ней помягче. Девушка она с характером, но сейчас, поди, сама не своя.

— Понимаю.

Они разошлись в разные стороны коридора. Ланской направился в свою каюту, Иван Павлович — к Лене.

Он постучал тихо, боясь напугать. Дверь открылась не сразу. Девушка стояла на пороге в том же платье, что и днём, только телогрейку сняла и волосы распустила. Лицо бледное, глаза красные — видно, плакала недавно.

— Иван Павлович, — сказала она тихо. — Входите.

Каюта у неё была маленькая, третьего класса, но чистая и уютная. На столе горела керосиновая лампа, рядом лежал раскрытый блокнот и карандаш. Лена села на койку, поджав под себя ноги, и посмотрела на гостя с надеждой и тревогой.

— Иван Павлович, что же это… как…

— Мы думаем сердце. Инфаркт.

— Джефф… он был здоровым, сильным. Он никогда не жаловался. Даже когда мы поднимались по трапу, он бежал впереди и смеялся.

— Бывает, Леночка, — мягко сказал Иван Павлович, присаживаясь на табурет у стола. — Внезапная остановка сердца. Никто не застрахован. Даже молодые, здоровые люди иногда уходят внезапно. Переутомление, скрытая патология, стресс. А у него, сами знаете, работа нервная, командировки, перелёты…

— Он говорил, что хочет жить в России, — сказала Лена, и голос её дрогнул. — Говорил, что здесь настоящая жизнь, настоящие люди. И пароходы… он так любил пароходы.

— Я знаю, — кивнул Иван Павлович. — Знаю. Но теперь уже ничего не изменишь.

Он помолчал, потом достал из кармана пузырёк с валерьяновыми каплями.

— Вот, Леночка. Выпейте капель двадцать на стакан воды. И ложитесь спать. Завтра будет новый день, и сил вам понадобится много.

Лена взяла пузырёк, посмотрела на него, потом на гостя.

— Спасибо, Иван Павлович, — тихо сказала Лена. — Вы… вы очень добрый.

— Профессия такая. Спокойной ночи, Леночка.

— Спокойной ночи.

Он вышел в коридор, притворил за собой дверь. Постоял минуту, прислушиваясь — из-за двери не доносилось ни звука. Хорошо. Девушка успокоилась, выпьет капли и уснёт. Завтра будет легче.

Иван Павлович прошёл по коридору, спустился по трапу на палубу. Ночь была тёмная, холодная, ветер стих. Пароход стоял и только ходовые огни мерцали в темноте, отражаясь в чёрной воде.

Он постоял у фальшборта, глядя на берег, где в тумане угадывались огни невидимого города. Потом повернулся и пошёл в свою каюту. Осмотр веще американца запланировал на завтра — сегодня уже не оставалось сил.

Стук в дверь раздался, когда за иллюминатором только начинало сереть. Раннее, ещё не проснувшееся утро вступало в свои права медленно, нехотя, будто тоже не выспалось. Иван Павлович открыл глаза, не сразу понимая, где находится, — тяжёлый сон без сновидений отпускал его с трудом.

Стук повторился — настойчивый, требовательный.

— Иван Павлович, — раздался приглушённый голос. — Откройте. Это капитан.

Доктор сел на койке, провёл рукой по лицу. Ланской на нижней полке даже не шелохнулся — спал мёртвым сном, укрывшись одеялом с головой.

— Иду, — отозвался Иван Павлович.

Он накинул халат, щёлкнул замком. Буров стоял на пороге — хмурый, небритый, с красными глазами, в помятом кителе, накинутом поверх сорочки. Видно было, что человек не сомкнул глаз всю ночь.

— Войдите, Степан Лукич, — пригласил Иван Павлович, отступая в сторону. — Только тихо, коллега спит. Случилось чего?

Капитан перешагнул порог, присел на табурет у стола. Молчал минуту, собираясь с мыслями. Потом заговорил негромко, будто боялся разбудить Ланского:

— Я всю ночь не спал, Иван Павлович. Всю ночь. Ворочался, думал. Американец этот… мёртвый американец на моём судне. Иностранец. Приглашённый специалист. Понимаете, что это значит?

— Понимаю, — кивнул Петров. — Хлопоты. Бумаги. Проверки. Вы вчера говорили.

— Хлопоты? — Буров усмехнулся, и в усмешке его была горечь. — Хлопоты — это мягко сказано. Скандал будет, Иван Павлович. Да меня же с потрохами сожрут. На пароходстве, в губернии, в Москве… А если ещё газетчики…

— Я понимаю, Степан Лукич.

— Вот, — капитан выдохнул, будто гора с плеч свалилась оттого, что его услышали. — Вот поэтому я и пришёл. Вы — врач. Вы осматривали тело. Скажите официально, по-документальному: что с ним? Сердце? Или что-то другое?

— Похоже на сердце, — осторожно сказал Петров.

— Вот! — Буров оживился, подался вперёд. — Вот это и напишите. Бумагу. Официальную. Что осмотрели, что следов не нашли, что смерть наступила в результате сердечного приступа. Поставьте подпись. Мне будет спокойней. И если кто спросит — есть документ. Врачебное заключение.

— Это не официальный документ будет, Степан Лукич.

— Все лучше чем вообще ничего. А вы, Иван Павлович, человек в Москве высокой должности, документ за вашей подписью авторитет будет иметь. Да и на меня наседать меньше будут.

Иван Павлович помолчал. Не хотелось ему писать бумагу. Не хотелось ставить подпись под тем, в чём не был уверен до конца. Но капитан смотрел на него с такой надеждой, с такой мольбой, что отказать было невозможно.

— У нас же нет условий для полноценного осмотра, — сказал он. — Ни лаборатории, ни рентгена. Я могу ошибаться.

— А вы не ошибайтесь, — сказал Буров. — Вы просто напишите то, что видели. Что следов нет. Что тело не повреждено. Что синяков там нет, ран от ножей и пуль и прочего. Просто бумага, что американца этого не убили. Внешний осмотр профессионала. Остальное — дело вскрытия. А пока… пока мне нужна бумага, Иван Павлович. Чтобы я мог спать спокойно. Чтобы команда не шепталась. Чтобы пассажиры не паниковали.

— Хорошо, — сказал Иван Павлович после долгой паузы. — Хорошо, Степан Лукич. Я напишу.

— Спасибо, — капитан встал, протянул руку. — Спасибо вам, Иван Павлович. Век не забуду.

— Не за что, — ответил доктор, пожимая жёсткую, горячую ладонь. — Только вы уж постарайтесь, чтобы в Нижнем всё тихо прошло. Без скандала.

— Постараюсь, — пообещал Буров. — Честное слово, постараюсь.

Он вышел. Иван Павлович прикрыл дверь, подошёл к столу, достал из саквояжа лист бумаги, чернильницу, перо. Присел, подумал.

Ланской заворочался на нижней койке, приподнял голову.

— Чего капитан хотел?

— Бумагу просил. Официальное заключение. Что американец умер своей смертью.

— И вы согласились?

— А что мне оставалось? — доктор обернулся.

Ланской крякнул, уронил голову на подушку.

— Пишите, — сказал он глухо. — Пишите, Иван Павлович. Только уточните в протоколе, что это внешний осмотр. И допишите — предварительный. Чтобы потом и к вам меньше вопросов было.

— Это естественно.

— Но писать буду не сразу. Еще раз хочу осмотреть тело. Вдруг чего пропустил? Для собственного успокоения.

Доктор начал собираться.

— Иван Павлович, постойте, — окликнул его Ланской. — Знаете что, я пожалуй с вами пойду. На всякий случай.

Оделись молча, наскоро. Бурова нашли возле каюты — пыхтел сигаретой. Капитан без лишних расспросов повёл по коридору, вниз по трапу, потом снова по коридору — к холодному складу. Отпер дверь тяжёлым ключом, пропустил докторов вперёд.

В складе было холодно. Свет проникал только через маленький зарешеченный иллюминатор под самым потолком, да капитан подсвечивал керосиновым фонарём.

Тело Джеффа Симмонса лежало на том же месте, между ящиками, укрытое брезентом. Буров отвернулся, встал у двери, давая докторам пространство для работы.

Ланской помог снять брезент.

Иван Павлович присел на корточки, начал осмотр. Сначала — лицо. Всё то же спокойное, умиротворённое выражение, глаза закрыты, губы сомкнуты. Бледность — но трупная, естественная. Ничего подозрительного.

— Помогите перевернуть, — попросил он.

Они вдвоём осторожно приподняли тело, повернули на бок. Спина чистая. Затылок — без повреждений.

— Клади обратно.

Осмотрел руки — длинные пальцы, чистая кожа. Ногти — без следов.

И вдруг Иван Павлович замер.

— Постой…

Он осторожно приподнял веко.

— Петр Савелич, вчера вы глаза его осматривали?

— Я, — кивнул Ланской. — А что там?

— А сами гляньте.

Зрачок был огромным — расширенным до предела. Чёрный, глубокий, неподвижный. Второй глаз — то же самое.

— Расширены, — сказал он. — Сильно расширены. Признаться, я вчера не обратил на это внимания — слишком темно было в каюте, ночь все-таки, да и не на зрачки смотрел, а на белки — кровоизлияние проверял. Мое упущение. Такие зрачки не характерны для сердечного приступа.

— И для инфаркта, — кивнул Иван Павлович.

Он взял руку Симмонса — кожа была сухая. Слизистая губ — тоже сухая, почти потрескавшаяся.

— Тахикардия, — пробормотал он. — Расширение зрачков, сухость кожи, сухость слизистых… Это похоже на отравление.

— Отравление? — подал голос капитан. — Иван Павлович, как же я не хочу слышать эти слова у себя на корабле!

Иван Павлович и сам не хотел этого, но пока картина вырисовывалась не радостная.

— Чем отравили? — спросил Ланской.

— Пока не знаю.

Иван Павлович наклонился над лицом, осторожно приоткрыл рот. И замер.

На языке, у самого корня, лежал маленький тёмный листик. Свёрнутый трубочкой, чуть влажный. Иван Павлович вытащил пинцетом, поднёс к свету.

— Чаинка? — предположил Ланской. — Мало ли, пил перед смертью чай, листик прилип…

Иван Павлович покачал головой. Он повертел листик в пальцах, понюхал. Запах был слабый, травяной, но не чайный — какой-то другой, с горьковатой ноткой.

— Не похоже чай, — сказал он.

И снова заглянул в рот, тщательно осмотрел слизистую. На внутренней стороне правой щеки, почти у самой челюсти, увидел маленькую чёрную ягодку. Сморщенную, сухую, похожую на горошину. Она застряла между зубом и щекой — незаметная, если не искать специально.

Иван Павлович осторожно извлек её, положил на ладонь. Ягодка была чёрной, блестящей, с твёрдой кожицей. В своей практике он такое уже встречал — на пятом курсе мединститута.

— Что это? — осторожно спросил Ланской.

— Белладонна, — ответил Иван Павлович, и голос его стал глухим. — Теперь уже точно — американец наш умер не от сердечного приступа. Его отравили.

Прощаясь, капитан обвел нас тяжелым взглядом:

— О том, что американца убили, знаем пока только я и вы! И мне кажется, будет лучше, чтоб об убийстве не знал больше никто. Кроме убийцы, разумеется.

— Или — убийц, — негромко заметил Ланской.

— Да уж, только этого нам и не хватало, — Иван Павлович задумчиво потер переносицу и покачал головой. — Ну, раз мы трое знаем правду… Так наметим план дальнейших действий!

— Да-да, конечно, — хмуро кивнул Буров. — Прошу после завтрака в мою каюту. Там все и решим.

Известие о смерти Симмонса, конечно же, всколыхнуло весь пароход. Эту печальную новость только и обсуждали — и в салоне первого-второго классов, и в буфете, в бильярдной, в столовке третьего класса…

Несмотря на заверение капитана, официально подтвержденного мной и Ланским, народ в большинстве своем в скоропостижный инфаркт не очень-то верил, связывая смерть инженера с той самой заразной болезнью, от которой маялись в изоляторе зараженные матросы.

Снова начал буянить товарищ Лобзиков, круглолицый толстяк лет срока пяти, письмоводитель из Рыбинска, упорно именовавший себя ответственным работником. На этот раз он нашел себе компанию в виде председателя речного профсоюза Ермолина и его дородной супруги, немедленно потребовавших от капитана высадить их на ближайшей же пристани!

Степан Лукич, конечно же, ответил категорическим отказом: во-первых, он вовсе не собирался нарушать установленный карантин, а во-вторых, судно-то стояло на ремонте и никуда не двигалось.

Подзуживаемый Лобзиковым и собственной супругой Ермолин все же не угомонился и обещался подать на имя «товарища капитана» официальную бумагу, по которой должно быть принято «важное процессуальное решение»!

Сразу после завтрака, на палубе к доктору подошел Ефим Якименко:

— Жаль американца! Хороший человек был… И республике бы нашей помог! Эх… Инфаркт, говорите?

— Да, инфаркт, — Иван Павлович коротко кивнул. — Так бывает, даже у молодых и вроде бы вполне здоровых. Внезапно!

— Все ж народ в это не верит, — закурив, покачал головой Ефим. — Говорят — зараза. Боятся! Как бы бучу не подняли. Есть, знаете ли, деятели!

— Вы про Ермолина с Лобзиковым?

— Про них… — выпустив дым, Якименко посмотрел вдаль, на маячивший в тумане берег: мрачные утесы, поросшие хмурыми елями и бурым осенними редколесьем. — Ну, вот и куда тут этих дурачин высадить? Ведь пропадут! Что же они, не видят что ли? Починим машину, тронемся… А там недолго уж — дня три-четыре. И все!

— Да уж, — доктор согласно кивнул. — Вечером капитан еще раз выступит, разъяснит. И старпом.

— От безделья все это, — докурив, убежденно промолвил парень. — Вот взять нас… Мы кочегарили… кочегарим… И товарищи военные… в таких чинах! — а тоже момент понимают. Караульную службу организовали, несут… Вот это я понимаю — красные командиры! А этих бюрократов, вроде Лобзикова, никак понять не могу. Панику разносят, ноют, воду мутят! Кто же их на руководящую-то работу направил? Как так? Эх, не все еще у нас в партии хорошо! Ничего… Мы, рабочий класс, все постепенно исправим! Ведь так?

— Конечно, Ефим! — поддержал Иван Павлович. — Именно так и будет. Сейчас же… надо народу разъяснять ситуацию. Да, американский инженер умер — прискорбно! Да, у некоторых — подозрение на тиф… Но ведь зараза локализована! Карантин установлен. Оснований для паники нет! Ну, вот хоть кто-нибудь еще заразился?

— Да, вроде, нет…

— Вот!

— Ох, товарищ доктор! Вы б не меня агитировали… а вон тех…

— Так надо нам вместе выступить! В поддержку капитана и всех наших действий. Еще раз все разъяснить! — Иван Павлович вдруг улыбнулся. — Выступите? Ну и Лена Уточкина вам поможет. У нее язык бойкий — все ж журналист.

Леночку нужно было выводить из ступора как можно скорее, смерть Джеффа подействовала на нее как-то уж слишком сильно. Впрочем, можно было понять — за последнее время они весьма сильно сблизились. Может быть, Ланской, намекая на их отношения, был в чем-то и прав.

— Так ты с Леной поговоришь, Ефим? Только учти, она очень переживает. Как, наверное, и все…

— Да нет, не все, — Якименко нахмурился и пригладил усы. — Есть некоторые… которые даже рады! Ну, из-за Лены, понимаете?

— Вполне! — щурясь от выглянувшего из-за туч солнца, кивнул Иван Павлович. — Ефим… ты сказал — некоторые? То есть, не один?

— Хо! Конечно же, не один! — Ефим раскатисто расхохотался, поправив прикрепленный на куртку красный пролетарский бант. — Леночка тут многим голову вскружила! Нет, девчонка-то она хорошая, правильная… Просто некоторые товарищи много о себе мнят!

— Интересно, кто? — как бы между прочим уточнил доктор. Он уже давно собирался об этом спросить, да все никак не мог уловить подходящий момент. И вот, наконец, такой момент представился.

— Да хоть Коноплев, Федька, — Якименко пожал плечами. — Ну, чернявый такой, на цыгана похож. Да вы, верно, видели… Тоже в Сормово, на завод. Профессии никакой толком нет — а туда же! Строит из себя рабочую косточку. К Лене, вон, подвалил — будьте нате! Только она его отшила. Как и Трегубовича.

— Кого?

— Трегубович, Антон, из Костромы. Станочник. Там у него с начальством что-то не срослось, вот он и подался в Сормово, — пояснил Ефим. — Хорошие станочники везде нужны! Но, Трегубович наш парень, рабочий! Хотя за Леночкой — да-а… Приглянулась она ему сильно… Да многим… Ладно, пойду я, Иван Павлович. Говорите, выступить? Ну, подумаю, чего ж. А за Леной — зайду.

Ланской уже дожидался меня невдалеке от капитанской каюты.

— Ну, где вы ходите, Иван Палыч? Договорились же!

Повернувшись, он постучал в дверь.

— Входите! — послышался суровый голос.

Обстановка внутри была спартанская. Обычная двухъярусная койка, небольшой диванчик, кресло, стол, этажерка с журналами и книгами. Какие-то лоции, справочники… На стене — барометр и две картины с парусниками.

— Садитесь, товарищи, — Буров кивнул на диван. — Приступим! Правда, не знаю толком, с чего начать…

— С причины, Степан Лукич, — скромно подсказал доктор. — Установим причину, гораздо легче будет убийцу искать.

— Если мы вообще его найти успеем, — мой коллега скептически усмехнулся.

— Да, если успеем… — капитан потеребил седые усы и резко вскинул голову. — Хорошо бы успеть!

Ну, ясно, что хорошо бы… И для отчета, и для мнения начальства… для всего хорошо.

— Понимаете, обидно мне, — вдруг пояснил Буров. — Очень обидно! На моем судне — и такое! Стыд! Вот и хотелось бы разобраться самому… Насколько время позволит.

— Кстати, а сколько у нас времени? — Ланской покусал усы. — Три дня? Неделя?

— Думаю, дней пять есть, — отозвался капитан. — Пока машина — ремонт. Потом в пути… Условия, сами видите, какие! Туман, быстро не пойдешь. Так что где-то так и выходит.

— Понятно, — Петр Савельевич хмыкнул и посмотрел в иллюминатор, на затянутое серыми облаками небо. — Значит, пять дней. Так, говорите, причины? Прямо ума не приложу… Разве, как говорят французы — шерше ля фам?

— Имеете в виду Лену Уточкину?

Ланской ничего не ответил, лишь недобро прищурился, с этаким напускным цинизмом, словно бы Леночка была не журналисткой и вообще порядочной девушкой и комсомолкой, а какой-то феей разврата, упаси, Господи! Вот, зря он так…

— Для ухаживания за девушкой, уважаемый Петр Савельевич, нужно время, — скручивая самокрутку, негромко протянул капитан. — И для ревности — чтоб созрела — тоже. Или, полагаете, что все могло устроиться за день-другой?

— А почему бы и нет? — Ланской с деланным безразличием повел плечом. — Общество у нас на пароходе закрытое, свободного времени до черта! Чем еще и заняться-то, как не ухаживаниями? И этой вот самой ревностью! Тем более, девочка красивая… свободная…

Ну, далась ему Леночка!

— А я вот думаю, что машина и инженер — звенья одной цепи! — потер переносицу Иван Павлович. — Устроили диверсию, испортили машину. Американец взялся чинить…

Буров одобрительно покивал:

— Механик сказал — парень знающий, дельный…

— Вот! И я про то же, — продолжал доктор. — Может, поэтому его и убрали? Чтоб не помогал. И пропавший Николаев… А вдруг он никуда и не пропадал? Не сиганул в Волгу, а отсиживается где-то на пароходе? Имеет сообщников! Они его укрывают, помогают, кормят.

— Ну вы и скажете, Иван Павлович! При всем уважении…

Резко махнув рукою, Степан Лукич сунул в рот набитую махрой самокрутку и вытащил из кармана спички… Правда, не закурил, пожалел гостей — уж больно забористой была капитанская махорка.

— «Амазонка» не такое уж большое судно, — аккуратно положив самокрутку на стол, Буров скептически усмехнулся. — И народу нынче на ней мало — меньше сотни. Если б кто где скрывался — давно б обнаружили, доложили… Не-ет!

— Так, а если все же — сообщники? — не отставал доктор.

— Полагаете — из команды? — капитан скривился, как от зубной боли. — Вот уж вряд ли! Хотя… некоторых я и не знаю толком. Поговорю со старпомом и боцманом.

— По рации о поломке сообщили? — вдруг поинтересовался Ланской.

Степан Лукич потряс головой:

— Какая рация? Такие утесы кругом! А мощные радиостанции у нас лишь в Нижнем да в Ярославле! Далековато… На остальных пристанях — не на каждой! — мелочь, вот, как у нас.

— Так, может, послать кого с сообщением? — неожиданно предложил Петр Савельевич.

Капитан гулко расхохотался:

— На лодочке предлагаете? Или пешком? Так мы раньше него прибудем.

— Ах, ну, да, ну да, — заметно смутившись, Ланской потеребил бородку. — Я просто думаю — что еще сделать-то?

— А что тут думать? — поднявшись на ноги, Буров по-хозяйски прошелся по каюте. Его мощная фигура с широкими плечами и обветренное, с тяжелой челюстью, лицо, обрамленное седой бородою, невольно внушали уважение. — Починимся да пойдем потихоньку! А убийцу мы с вами будем искать… Осторожно и методично. Да-да, именно так!

В дверь неожиданно постучали. Вошел старший помощник в щегольском белом кителе, в котором частенько ходил, когда не был на вахте. Красивое — с узкими стрелочками-усиками — лицо его казалось несколько смущенным.

— Разрешите доложить, товарищ капитан? К вам делегация…

Буров удивленно вскинул брови:

— Кто-о?

— Товарищ Ермолин из профсоюза и с ним еще. Какая-то них к вам петиция…

— Что ж, пусть войдут!

Встав напротив дверей непоколебимой глыбою, капитан заложил руки за спину и искоса посмотрел на гостей:

— Я бы попросил вас чуть-чуть задержаться. Если конечно, можно…

— Да пожалуйста! — пожал плечами Ланской. — Обход мы уже провели, больных проведали. Так что — вполне… Даже интересно, что там у них за петиция?

— Входите, товарищи! — выглянув в коридор, старший помощник вежливо пригласил «делегатов» в каюту.

Первым, задрав подбородок и выпятив живот, вошел Ермолин, все в том же совеем полувоенном френче. Пухлое несколько обрюзгшее лицо его выражало уверенность в полном своем превосходстве и значимости. В руках товарищ Ермолин держал листок желтоватой бумаги с только что высохшими чернилами.

Следом за профсоюзным боссом показался круглолицый толстяк Лобзиков, тоже тот еще деятель! В сером своем пиджаке, галифе и крагах он выглядел весьма забавно, словно бы только что явился с какой-нибудь деревенской ярмарки.

Еще в делегаты взяли старичка интеллигента в длинном пальто и шляпе, и коренастого усача в черной тужурке, работника какого-то портового склада.

— Вот! — откашлявшись, недобро прищурился Ермолин. — Мы, так сказать, представители… А вот петиция! Прошу принять и дать четкий ответ как можно быстрее. Устно, а так же и письменно, в установленной советскими законами форме! Ибо мы — общественность — до глубины души возмущены всем происходящим.

Тут профсоюзник обернулся к своим за поддержкой:

— Верно, товарищи?

— Да-да, все верно! — наперебой загалдели вошедшие.

Ермолин приосанился и заважничал еще больше:

— Так что прошу, товарищ капитан!

— Что ж, глянем… — развернув петицию, Буров пробуравил ответственного товарища суровым взглядом потомственного волгаря. Настолько холодным и неприветливым, что показалось, будто в каюту ворвался промозглый ноябрьский ветер!

Ермолин невольно поежился…

— Сесть не предлагаю, сами видите — некуда… — еще раз оглядев делегацию, усмехнулся Степан Лукич. — Разрешите прочесть вслух?

— Как вам будет угодно.

— Товарищ старший помощник! Прошу… — капитан передал бумагу Мещерякову. — А то меня горло что-то хрипит… бывает…

— Петиция, — откашлявшись, глубоким баритоном зачитал старпом. — Мы, как представители пассажирского товарищества парохода «Амазонка» выражаем свое возмущение… свирепствующими на корабле опаснейшими болезнями… а так же равнодушным отношением к этому со стороны капитана, товарища Бурова… Кроме того, пароход вышел в рейс неподготовленным, что выразилось в поломке машины и затянувшемся надолго ремонте. Вызывает законные вопросы и смерть американского гражданина, так же случившаяся на «Амазонке»… Гхм.

Старпом снова откашлялся и продолжил:

— Мы, как представители пассажирской общественности, требуем следующего. Первое: немедленно починить машину. Второе: высадить всех опасно зараженных больных в ближайший фельдшерский пункт. Третье: как можно быстрее связаться по радио с портом Нижнего Новгорода и вызвать быстроходный катер для эвакуации пассажиров. Четвертое: запретить нахождение на палубе первого класса пассажиров из третьего, как возможных заразителей…

— Кого-кого? — не выдержал Иван Павлович.

Отвлекшись от чтения, Мещеряков недоуменно пожал плечами:

— Заразителей! Тут так написано.

Ермолин обдал доктора уничижительно-презрительным взглядом и оттопырил нижнюю губу, от чего стал сильно похожим на представителя выродившегося рода Габсбургов.

— Продолжайте, Аркадий Юрьевич! — скрипнув зубами, недобро прищурился капитан.

— В случае невыполнения законных требований оставляем за собой право на игнорирование всех распоряжений капитана парохода «Амазонка» товарища Бурова, а так же на иные действия. В дальнейшем же будем ставить вопрос в пароходстве: о соответствии товарища Бурова своей должности… Все, товарищ капитан!

— Хорошо, — хмыкнув, Степан Лукич пригладил седую шевелюру. — Отвечаю по пунктам. Первое. Машину мы чиним, прилагаем к этому все усилия. Если кто-то из товарищей делегатов может в этом помочь и что-то ускорить — пожалуйста! Против не будем… Есть механики?

— Причем тут механики? — взвизгнув, Лобзиков трусливо спрятался за спины остальных.

— Тогда я продолжу… — повел плечом капитан. — Итак, второй пункт. Высадить всех больных в фельдшерский пункт где-то на берегу не представляется возможным из-за отсутствия такового.

— Но, будет же по пути! — профсоюзник наклонил голову и задышал тяжело, словно бык, почуявший где-то невдалеке яловую телку.

— Предлагаете нарушить карантин? — тут же выступил Иван Павлович. — Ну, товарищи… Это, знаете ли, чревато!

— Но-но! Вы это… не ностальгируйте! — поежился Ермолин. — Ничего такого мы не имели ввиду. Так что не ностальгируйте и не угнетайте обстановку!

Делегаты опасливо попятились.

Иван Павлович едва сдержал усмешку. Похоже, товарищ Ермолин, как многие советские бюрократы, совершенно не знал значения некоторых слов, употребляя их лишь для пущей важности.

— Пункт третий, — невозмутимо продолжал Степан Лукич. — Связаться по радио мы пока что ни с кем не можем, ввиду маломощности передатчика. Вызывать же катер нет никакой нужды — в любом случае мы дойдем быстрее. Четвертый же пункт… это, товарищи, шовинизм и барство!

— Вы… вы… не угнетайте, товарищ Буров! Не угнетайте! — дернулся Ермолин. — А то мы сами… угнетем!

— Далее, — капитан осади его одним взглядом. — А далее, товарищ, прямые призывы к бунту! А бунт на корабле сами знаете — нарушении всех законов!

— Не носта…

— Попрошу не перебивать! — Буров не повышал голоса, но «делегаты» сразу же присмирели. Даже Ермолин.

— Во избежание бунта и прочих эксцессов, — буднично продолжал капитан. — Я, капитан пассажирского судна «Амазонка» Буров Степан Лукич… данной мне советскими законами властью приказываю… Взять бунтовщиков под арест до конца рейса! Товарищ старший помощник, прошу исполнять!

— Есть, товарищ капитан! — вытянулся помощник.

— Как… как — под арест?

Пухлое лицо Ермолина налилось кровью. Остальные его сотоварищи, наоборот, побледнели, а Лобзиков даже попытался незаметно просочиться в дверь… Однако же, неудачно.

— Сопроводите арестованных в курительный салон, — все с той же невозмутимостью распорядился Степан Лукич. — А если попытаются противодействовать, приказываю применить силу. Зовите матросов, Аркадий Юрьевич!

Мещеряков снова вытянулся:

— Граждане! Попрошу!

— Ну-у… я этого так не оставлю! — неожиданно тонким голосом закричал профсоюзник. — Я, знаете, не кто-нибудь! Я — ответственный работник! Ишь, ностальгируют они… Узнаете еще! Я… Я с самим товарищем Томским знаком! Председателем ВэЦэЭсПэЭс!

— Я тоже Михаила Павловича знаю, — неожиданно улыбнулся доктор Петров. — Приходилось по работе встречаться. Кстати, он как-то сетовал — развели мол, в Поволжье, гнилой тред-юнионизм!

— Вы это… угнетаете…

Слово «тред-юнионизм», судя по всему тоже не было хорошо знакомым товарищу Ермолину, но он явно что-то такое слышал… и считал опасным.

— Комиссию к вам скоро пришлют, — как бы между прочим, продолжал Иван Павлович. — Из Москвы. Проверить, как там у вас дела с развитием рабочей демократии, с кумовством… Поди, все кругом свои да наши? Родственники-свойственники? А? Ничего, комиссия разберется!

При этих словах Ермолаев заметно сник и, опустив плечи, покорно поплелся по коридору вместе со остальными арестованными.

— Ну, Иван Павлович — сильно! — одобрительно усмехнулся Ланской. — А про родственников Ермолина откуда знаете?

Доктор пожал плечами:

— Так… предположил…

В дверь снова постучали:

— Товарищ капитан?

— А! Василий Кузьмич! Заходи… Что у тебя?

В каюту вошел небритый здоровяк в торчащей из-под синей робы тельняшке и со свистком на шее — боцман.

— Там это, товарищ капитан… — как многие в Поволжье, боцман сильно напирал на «о». — Инцы… Инсты…

— Инцидент! — помог Степан Лукич.

— О! Он самый! А короче — драка!

Иван Павлович и Ланской переглянулись. Не успели арестовать одних бунтовщиков — появились новые.

— Драка? — переспросил Буров. — Где? Кто? С кем?

— В третьем классе, у камбуза. Там эти… товарищи из Спасска. С рыбинскими. Слово за слово — и пошло.

— Кто зачинщик?

— Да кто ж его разберёт? — Боцман пожал плечами. — Говорят, из-за девки. Из-за этой… журналистки, Ленки.

Ланской усмехнулся в усы, покосился на Петрова.

— Кто именно знаешь? — не унимался с расспросом Буров.

— Да те же, товарищ капитан. Коноплёв этот, чернявый, — боцман вытер лоб рукавом. — И Трегубович, станочник. Вот этот, из Спасска. Ефим Молодцов, кажись? Нет, Якименко. И ещё двое — из рыбинских, которые с ними кочегарили.

— Якименко? — нахмурился Иван Павлович. — Ефим? Сознательный парень. Не ожидал от него такого.

— Ага, сознательный, — кивнул капитан. — Но если из-за девки, всякий с ума сойдёт. Ладно. Пойдём, разберёмся.

— Я с вами, — Петров поднялся. — Вдруг раненые.

Буров кивнул, на ходу одёргивая китель.

Боцман вывел их по узкому коридору, потом вниз по трапу, потом по главной палубе к корме, где находился третий класс. Сейчас это место напоминало поле боя.

У камбузной двери стояли люди — матросы, кочегары, несколько пассажиров из второго класса, прибежавших на шум. В центре, окружённые полукольцом зевак, двое.

Первый — чернявый, с цыганской внешностью, в рваной кожаной куртке, с разбитой губой и кровоподтёком под глазом. Коноплёв. Второй — светловолосый, коренастый, в серой толстовке, с широкими плечами грузчика. Трегубович. Чуть поодаль, тяжело дыша, стоял Якименко.

Их держали матросы.

— А ну разошлись! — рявкнул боцман, проталкиваясь сквозь толпу.

Народ расступился. Буров шагнул в центр, обвёл драчунов тяжёлым взглядом.

— Ну, — сказал он негромко, но так, что все услышали. — Кто мне объяснит, что здесь происходит?

— Он первый начал! — выкрикнул Коноплёв, вытирая разбитую губу. — Пришёл, увидел, что мы с Леной разговариваем, и полез.

— Врёшь! — Трегубович рванулся вперёд, но матросы удержали. — Я подошёл по-соседски. А он руку на неё положил. Она отшатнулась, я и заступился.

— Никто ни на кого руку не клал! — Коноплёв сплюнул кровь на палубу. — Она сама ко мне подошла. Спросить хотела…

— О чём спросить? — прорычал Буров. — И где вообще виновница?

Из толпы вышла Лена — растрёпанная, с красными щеками, в своей неизменной телогрейке, накинутой поверх платья. Глаза её горели.

— Я хотела спросить у него, почему он вчера так странно смотрел на меня у дверей Джеффа. А он…

— Что — он? — Буров посмотрел на Коноплёва.

— Ничего я! — чернявый дёрнул плечом. — Смотрел — и всё. Не запрещено, что ли?

— Смотрел! — Лена топнула ногой. — Высматривал что-то! И спрашивал: где был Джефф, что делал, с кем говорил. Я ему ответила, что не знаю. А он…

— А я поверил, — усмехнулся Коноплёв. — Как же.

Иван Павлович и Буров насторожились. Выспрашивал? Интересно…

— Так, — Буров подошёл к нему почти вплотную. — Ты, товарищ, что же, интересовался американцем? А зачем он тебе?

— Всякий интересовался, — Коноплёв отвёл взгляд. — Он же иностранец. Вдруг шпион?

— Шпион? — переспросил капитан. — Который приехал нам помогать? Которого мы сами пригласили?

— А я почём знаю? Я не из приглашающих.

Буров отошёл, посмотрел на Трегубовича.

— А ты чего полез?

— Заступился за девушку, — Трегубович разжал кулаки, тяжело выдохнул. — Увидел, что она боится, что отшатнулась. Подошёл. А этот сразу в морду.

— Понятно. — Капитан повернулся к Якименко. — Ты, Ефим, тоже дрался?

— Не-а. — Ефим мотнул головой. — Разнимал. Даже ремень порвал. Отхватил еще ни за что!

Буров посмотрел на него, потом на остальных.

— В общем, так, — сказал он. — Коноплёв и Трегубович — в курилку. Под арест до выяснения. Якименко — свободен. Остальные — по каютам. Ещё одна драка… Гальюны будете драить! Поняли?

— Поняли, — буркнул Коноплёв.

— А чего я-то? — возмутился Трегубович. — Я заступился…

— А ты кулаками размахивал, — жёстко ответил Буров. — Нечего. Шёл бы к капитану, доложил. А ты — в драку. Тоже хорош.

Трегубович опустил голову, замолчал.

Боцман и двое матросов взяли Коноплёва под руки, поворачивая, чтобы увести. Тот пошёл, понурив голову, покорно — казалось, смирился. Но в последний миг, когда они поравнялись с Трегубовичем, чернявый вдруг резко дёрнулся, вырвал правую руку из захвата матроса и, не целясь, размахнувшись, ударил станочника в лицо.

— Ах ты, сволочь! — заорал Коноплёв, налетая на Трегубовича всем телом.

Тот не ожидал — попятился, споткнулся о чей-то чемодан, стоявший у стены, и они оба рухнули на палубу, сцепившись, как два разъярённых пса.

— Разнимай! — рявкнул боцман, но матросы замешкались — драчуны катались по полу, выставив вперёд кулаки и норовя ударить коленом в пах.

Коноплёв был ниже ростом, но вертлявый, как угорь. Он извивался, пытаясь зайти с боку, целя в скулу. Трегубович, тяжеловесный, сильный, действовал медленнее, но каждый его удар, если достигал цели, был страшен. Один такой пришёлся Коноплёву в плечо — тот зарычал, но не отступил, навалился снова.

— Хватит! — крикнул капитан, шагнув вперёд.

Но драка уже захватила всех, кто был рядом. Кто-то из матросов попытался схватить Коноплёва за шиворот, но тот дёрнулся, и матрос едва не упал. Якименко, стоявший поодаль, вдруг бросился в самую гущу, схватил Трегубовича за плечи, пытаясь оттащить.

— Отойди, Ефим! — прохрипел тот, не разжимая кулаков.

— Не лезь! — крикнул Коноплёв, лягаясь.

Тут подоспел боцман. Кряжистый, сильный, он просто влез между ними, раздвинув драчунов своими широченными плечами, как стену.

— А ну, кончай балаган! — гаркнул он, схватив Коноплёва за ворот и приподняв над палубой. Тот задергался, но удержаться не мог — повис, как куль с мукой.

Второй матрос навалился на Трегубовича, прижал к стене. Третий помог боцману удержать чернявого.

— Оба — под замок! — приказал Буров. — В разные каюты, чтоб не видели друг друга. Якименко, помоги!

— Есть, — Ефим поспешно кивнул.

Коноплёва выволокли первого. Он больше не сопротивлялся, только дышал тяжело, зло оглядываясь. Трегубовича увели следом.

На палубе стало тихо. Только тяжело дышали матросы да взволнованно переговаривались зеваки.

— Расходитесь! — крикнул боцман. — Всё уже, концерт окончен.

Толпа стала расходиться. Лена стояла у стены, опустив плечи, глядя в палубу.

— Вы как, Леночка? — спросил Иван Павлович, подходя.

— Нормально, — ответила она тихо. — Только… почему они такие? Почему лезут, спрашивают, смотрят? Я же ничего не знаю…

— Значит, они думают, что вы знаете, — сказал Иван Павлович. — Или боятся, что узнаете.

— Чего бояться? — Лена подняла голову. В глазах её стояли слёзы, но она держалась.

— Не знаю, — честно ответил Иван Павлович. — Но вы будьте осторожны. Не ходите одна. С Якименко договоритесь, пусть провожает.

— Спасибо, Иван Павлович. — Она вытерла глаза тыльной стороной ладони.

Она ушла.

Капитан стоял у фальшборта, курил, смотрел на тёмную воду. Иван Павлович подошел к нему.

— Угораздило же, — сказал он, выпуская дым. — Ещё и эти вояки. Страсти наружу лезут. Накаляется обстановка, Иван Павлович. Сильно накаляется.

Он бросил окурок за борт, повернулся и пошёл к себе.

— Пойду.

— Идите, — кивнул Иван Павлович. — А я еще тут побуду, воздухом подышу. Голова кругом идет.

Вечер спускался на Волгу медленно, нехотя. Солнце уже село за дальний берег, но полоса багрового зарева ещё тлела над горизонтом, отражаясь в чёрной воде кровавыми бликами. Пароход стоял на якоре, и только ленивая рябь иногда пробегала по поверхности, тревожа отражения редких звёзд, проступающих на темнеющем небе.

Иван Павлович стоял у фальшборта, смотрел на воду. Размышлял о случившемся сегодня. Навалилось всякого. Американец, отравление, белладонна. Изощренная конечно смерть. Мысли не шли — они ворочались тяжело, как камни, ворошили что-то в душе, не давая покоя. Кто же его убил? А главное зачем?

Шагов доктор не услышал, так был погружен в думы.

— Доктор, — голос внезапной гостьи был визгливый, срывающийся на высокие ноты. — Доктор, я к вам! Иван Павлович кажется?

Он обернулся. Перед ним стояла Анастасия Ивановна Ермолина, супруга того самого председателя профсоюза, которого сегодня капитан посадил под арест. Болонка Ермолиной, маленькое, нервное существо, семенила рядом на коротких лапках, то и дело принюхиваясь к палубным доскам.

Ермолина стояла перед ним — дородная, в тёмном пальто, накинутом на плечи поверх вечернего платья, в шляпке с вуалью, которая придавала ей сходство с дореволюционной купчихой. Лицо раскраснелось — то ли от быстрой ходьбы, то ли от гнева.

— Здравствуйте, Анастасия Ивановна, — устало сказал Иван Павлович. — Что-то случилось?

— А вы ещё спрашиваете⁈ — Она поднесла к глазам кружевной платочек, хотя по лицу не было видно ни слезинки. — Моего мужа арестовали! Арестовали, как какого-то… как последнего бандита! Это произвол, доктор! Произвол и беззаконие!

Болонка, почувствовав настроение хозяйки, залилась тонким, надрывным лаем.

— Тише, Зося, тише, — Ермолина нагнулась, погладила собачку по головке. — Доктор, вы должны понимать — мы люди не бедные, не какие-нибудь… у нас связи в Нижнем Новгороде, в Москве даже! Мы будем жаловаться! Будем! В прокуратуру! В партийные органы! Самому Семашко!

— Жалуйтесь, — равнодушно ответил Иван Павлович. — Ваш муж подписал петицию с призывами к бунту на корабле. Это нарушение дисциплины. Капитан поступил по закону.

— По закону⁈ — Анастасия Ивановна вдруг перестала притворно всхлипывать, голос её стал твёрже, злее. — А где был закон, когда убили американца? Где был закон, доктор?

Иван Павлович насторожился.

— Что вы имеете в виду, Анастасия Ивановна? С чего вы решили, что американца убили?

— То и имею. — Она подошла ближе, понизила голос. — Не инфаркт это был. Не сердце. Я женщина простая, но не глупая. Американец бегал по палубе, здоровый был, сильный. А наутро — мёртв. Вы мне, доктор, сказки не рассказывайте. Я все вижу. Я женщина наблюдательная.

— И все же, — осторожно произнес Иван Павлович. — С чего такие умозаключения?

— В тот вечер, когда он умер, — продолжала Ермолина, — американский инженер играл в карты. В бильярдной. С двумя военными.

— С какими военными?

— А вы не знаете? — Она усмехнулась, покачала головой. — Те самые, которые с комдивом. Один — комиссар, фамилия Ратников. Второй — адъютант, кажется, порученец. Молодой такой, чернявый, усики колечком. Я не запомнила фамилию. Но они всё время вместе.

— И что же?

— Играли. В покер, не иначе. Грешное это дело, не даром в писании говориться…

— Анастасия Ивановна, — перебил ее доктор. — Я прошу вас, по существу.

— Так я и говорю. Играли. А американец, видать, мастер был. Выиграл у этого адъютанта хорошую сумму. Тот побелел весь, губы закусил. Усиками своими зашевелил. Ну ей-богу, как насекомое стал. Потом поднялся из-за стола, бросил карты и говорит: «Так не пойдёт. Здесь нечестно играют». Так и сказал, представляете? Американец ему — спокойно так, по-английски, но мы поняли — мол, везёт, ничего не попишешь. А тот своё гнёт. И комдив его успокаивает, и комиссар, — Ермолина перевела дух. — Нет. Схватился за кобуру. Еле оттащили.

— Схватился за кобуру? — переспросил Иван Павлович. — Вы уверены?

— Своими глазами видела, — твёрдо сказала Ермолина. — Я оттуда за колонной смотрела, а они меня не видели. Он руку на кобуру положил, и глаза у него такие стали… красные, страшные. Я думала — стрелять будет. Молилась все время.

— И что дальше?

— А дальше комдив его вывел, увёл куда-то. Потом адъютант вернулся, сел с американцем доигрывать. Но тот уже не хотел. Встал, собрал деньги, поблагодарил и ушёл. А адъютант за ним вышел следом. Через несколько минут вернулся — злой, красный, как рак. Крикнул буфетчице: «Коньяку!» Выпил стакан, закурил и ушёл к себе. А утром американца нашли мёртвым.

А вот это уже становилось интересно. Вот тебе и мотив, все весьма просто. Для военного человека, да ещё при комдиве, проиграть иностранцу — обидно вдвойне. А если денег тех не было? Если занимал? Если отдавать нечем? Вот решил убить, чтобы деньги не отдавать. И отравил американца.

— Вы рассказывали кому-нибудь об этом? — спросил Иван Павлович.

— Никому, — Ермолина прижала болонку крепче.

— Это хорошо. Пока никому не говорите об этом.

— Да я и не собиралась. Я вообще не об этом с вами пришла говорить. Я про мужа своего…

— Анастасия Ивановна, давайте потом, — вновь перебил ее доктор. — Да и не ко мне это вообще, не я сажал под арест вашего мужа. Лучше к капитану подойдите.

Иван Павлович как можно скорее пошел прочь.

— А где же капитан? — крикнула ему в след Анастасия Ивановна.

— Он… он сейчас занят. Лучше завтра подойдите.

Иван Павлович не стал откладывать, помчался к Степану Лукичу прямо сейчас. Нужно было обсудить новую поступившую информацию, и немедленно.

Буров открыл сразу — не спал, сидел над картами, курил. Увидев доктора, провёл рукой по лицу, отгоняя усталость.

— Заходите, Иван Павлович. Что-то случилось? Опять кого-то отравили? Или кто-то подрался?

— Слава богу нет, но случилось, Степан Лукич. — Иван Павлович присел на диван, не дожидаясь приглашения. — Я только что говорил с Ермолиной. С Анастасией Ивановной.

— С женой бунтовщика? — капитан усмехнулся. — И о чём же вы говорили? Дай угадаю — просила за своего мужа?

— Не угадали. О смерти Симмонса. Она видела кое-что. В вечер его смерти. В бильярдной.

Буров отложил самокрутку, подался вперёд.

— Говорите.

Иван Павлович пересказал всё, слово в слово — про карты и про ссору. Про то, как адъютант вышел следом за американцем, как вернулся злой и требовал коньяку. Капитан слушал молча, не перебивая, только брови его всё больше хмурились.

— Чернявый, говоришь? — переспросил он, когда Иван Павлович закончил. — Адъютант комдива? Звать его — Праскухин, кажется. Или Прахин? Забыл. Молодой, горячий.

— Она не назвала фамилию, — ответил Иван Павлович. — Но описала точно.

— Видел я его. На мостик заходил, карты спрашивал. Держится гордо, как павлин. А за игрой не видел. Не в тех чинах, чтобы с ними в одном салоне сидеть. Но по лицу видно, что из горячих, которые чуть что — за нож хватаются. Но Иван Павлович, неужели вы не знаете, что в бабьи сплетни верить — себя не уважать, — капитан вздохнул, потёр переносицу. — Однако отметать нельзя. Всё может быть.

Он встал, прошёлся по каюте, заложив руки за спину.

— Версия, в общем, рабочая. Мотив — деньги. Честь офицерская. Проиграл иностранцу — позор. Сумма, видать, приличная. Только вот…

Буров остановился у иллюминатора, посмотрел на тёмную воду.

— Убить — это одно. А отравить? Белладонной? И чтобы никто ничего не понял? — Он обернулся. — Это не по-офицерски как-то, понимаете?

— Почему?

— Потому что среди военных принято иначе. Стреляться. Дуэли там, или поединки. Холодное оружие — шашки, штыки. На худой конец — драка. Но яд? Это… это по-бабьи как-то. Как в книжках, ей-богу. Офицер, который травит… Его свои же засмеют.

— А если он не мог стреляться? Если американец отказался бы от дуэли? Если побоялся или не счёл нужным? Цель то была другая — деньги.

— Все равно, как-то… сомнительно что ли…

Иван Павлович задумался. Буров говорил разумно. Офицерская честь — понятие сложное, но в одном оно едино для всех: открытое столкновение предпочтительнее скрытого удара. Тем более такого — тонкого, почти незаметного, требующего знаний и навыков, которых у строевого лейтенанта, скорее всего, нет.

— Но отметать нельзя, — повторил своё слово капитан. — Экзотика, редкость, но не невозможно. Всякое бывало. Я на той войне насмотрелся… Там и не такое творили.

— Значит, нужно с ними поговорить, — сказал Иван Павлович. — С комдивом, с комиссаром, с адъютантом. Осторожно, без обвинений. Просто понять, где они были, что делали, как отреагируют на вопросы.

— Согласен. — Буров вернулся к столу, сел. — Но сами понимаете, военные — народ особый. Просто так допрашивать их нельзя. Они к нам не относятся. Не в нашем подчинении. Могут послать.

— А вы пригласите их в гости. Для разговора. Как капитан судна — с командирами. Обмен мнениями.

— Попробую. — Капитан усмехнулся. — Но завтра утром. Сейчас уже поздно.

Он помолчал, закурил новую самокрутку.

Иван Павлович поднялся.

— Тогда до завтра, Степан Лукич. Завтра поговорим с военными.

— Давайте, доктор, — капитан кивнул. — Давайте. Вы же знаете. Время не ждёт.

Утром сгустился туман. Седой, похожий на вату, он окутал «Амазонку». Не видно ни реки, ни тем более берегов.

Иван Павлович поднялся рано. Ланской еще спал, уткнувшись носом в подушку и мерно посапывая. Доктор наскоро умылся, оделся и вышел на палубу.

Влажный, холодный воздух неприятно остудил спину, обволок лицо. Где-то в тумане закричала невидимая птица — резко, тревожно, словно предупреждала об опасности. С палубы доносились голоса матросов — перекликались, проверяли швартовы.

— Доброе утро, Иван Павлович! — окликнул его Якименко. Парень стоял у фальшборта с кружкой горячего чая, пар поднимался над жестяным краем. — Чай будете? У меня тут чайничек. Горяченький.

— Спасибо, Ефим. Не откажусь.

Якименко подал кружку. Чай оказался крепким, сладким — согрел сразу.

— Как там наши больные? — спросил Ефим. — Тифозные?

— Без изменений. Температура держится, но пока хуже не становится. Раненый кочегар пришел в себя вчера под вечер.

— Слава богу, — Якименко перекрестился и тут же смутился. — Тьфу ты, привычка деревенская. По-старому еще. А тот, второй… Николаев? Так и не нашелся?

— Нет.

— Плохо, — парень покачал головой. — Очень плохо.

Иван Павлович допил чай, вернул кружку.

— Ефим, ты слышал что-нибудь про карточную игру в вечер смерти американца?

— Слышал. Бабы болтали. А что?

— А что именно болтали?

— Да разное. Кто-то говорил, что этот, адъютант комдива, здорово проигрался. Чуть ли не все командировочные спустил. И будто бы он на Симмонса зуб имел. Только я в эти сплетни не верю, Иван Павлович. Адъютант, он при командире, человек подневольный. Ему бы скандалов не надо.

— Разумно, — кивнул доктор. Но про себя подумал, что проверить все равно стоит.

— Пойду, — сказал Ефим, допивая чай, — мне к механику нужно.

Якименко ушел. Иван Павлович отправился к капитану.

Буров уже проснулся и сидел за столом с неизменной самокруткой. Перед ним лежал список — судовая роль, подчеркнутые фамилии.

— Доброе утро, Степан Лукич.

— Здравствуйте, Иван Павлович. Садитесь. Ну что, попробуем разговорить этих игроков?

— Попробуем, — кивнул доктор.

— Под видом медицинского осмотра и поговорим. Только нее всех сразу. Сначала с комиссаром поболтаем. Он человек бывалый, умный. С ним проще будет.

— А адъютант?

— Адъютанта оставим на потом, так сказать на закуску. С ним нужно аккуратнее. Молодой, горячий. Может, ни в чем не виноват, а нагрубить — нагрубит. Распалится — толку не будет.

— Хорошо. Когда пойдем?

— Сейчас. Я уже послал матроса — пригласить товарища Ратникова сюда. Сказал — для консультации по поводу карантина и порядка на судне. Официально. Вы уж поддержите меня, для виду осмотрите его, сердце послушайте, прочие дела медицинские.

— Это сделаем.

Ждать пришлось недолго.

Комиссар Михаил Федорович Ратников вошел в капитанскую каюту спокойно, с достоинством. Это был человек лет сорока пяти, невысокий, плотный, с аккуратно подстриженной бородкой и внимательными, чуть прищуренными глазами. Тужурка на нем была хоть и потертая, но чистая, выглаженная, сапоги начищены до блеска.

— Звали, товарищ капитан? — спросил он, оглядываясь. Увидел доктора, кивнул. — И вы здесь, Иван Павлович. Что-то случилось?

— Ничего особенного, товарищ Ратников, — Буров указал на стул. — Присаживайтесь. Доктор Петров проводит профилактический осмотр пассажиров — все-таки карантин, тиф. Решили начать с военных, как с организованной группы. Так сказать, показательный пример остальным.

— Понимаю, — комиссар сел, положил руки на колени. — Дело нужное. Что от меня требуется?

— Для начала — ответить на несколько вопросов. О самочувствии, контактах, — Иван Павлович открыл саквояж, достал блокнот и карандаш. — Как спалось? Нет ли утомления, головной боли, тошноты?

— Спал нормально. Голова не болит. Тошноты нет, — четко ответил Ратников.

— Аппетит?

— Нормальный. На завтрак ел кашу с маслом, — он повернулся к капитану, улыбнулся6 — Не в укор, конечно, но каша немного подгорела. Впрочем, вполне себе вкусная.

— С поварами нынче туго, — буркнул Буров. — особенно на флоте.

— Отлично, — произнес Иван Павлович. — Давайте измерю давление.

Доктор достал прибор, закатал рукав тужурки комиссару. Тот послушно протянул руку.

— Скажите, Михаил Федорович, — как бы между делом спросил Буров, пока Иван Павлович нагнетал воздух. — Вы вчера в бильярдной были?

— Был. Некоторое время. С Ермолаем Ивановичем, с адъютантом.

— И задержались там допоздна?

— Не очень. Часов до одиннадцати, наверное.

— Американского инженера там видели?

— Видел. Он играл в карты с Павлом, с адъютантом нашим.

— И как игра? — капитан небрежно поправил фуражку.

Ратников чуть помедлил.

— По-разному. Павел — парень горячий. Проиграл немного, погорячился. Сказал лишнее. Но потом извинился.

— Извинился? — переспросил Буров. — Значит, конфликт был?

— Не конфликт, а так… мелкая размолвка. Словесная перепалка. Кто за карточным столом не ссорится? Павел молодой, самолюбивый. Проиграть иностранцу для него обидно. Но все закончилось хорошо.

— Так значит, драки не было? — уточнил капитан.

— Что вы! Какая драка? Пожали друг другу руки и разошлись.

— А вы, Михаил Федорович, — спросил Иван Павлович, отпуская манжету тонометра, — не замечали за адъютантом какой-нибудь… нервозности? После игры?

— Было немного, — признал комиссар. — Но это понятно. Деньги проиграл. Командировочные. Придется, поди, занимать теперь до получки. Кто ж этому радуется?

— Он что-нибудь говорил? Угрожал? — как бы невзначай поинтересовался Буров.

— Нет, — твердо ответил Ратников. — Что вы, товарищ капитан. Павел — военный человек, дисциплинированный. Сказал сгоряча за столом про нечестную игру, но тут же извинился. Больше ничего не говорил. И уж тем более — не угрожал.

— А после игры, — Иван Павлович делал вид, что записывает показатели давления, — вы не видели, куда пошел Симмонс?

— Он ушел спать. Сказал, что устал и хочет отдохнуть.

— А Праскухин?

— Вышел покурить. Вернулся через несколько минут, сел за столик, выпил коньяку… Я, честно говоря, не следил. Мы с комдивом обсуждали свои дела, — Ратников вдруг задумался. — Только я совсем не понимаю, как это все относится к медосмотру?

Буров замешкался, но помог Иван Павлович.

— Относится, и напрямую, Михаил Федорович, — уверенно произнес он. — Играли допоздна, а это значит не выспались. А отсутствие или нехватка сна очень сильно влияют на организм. К тому же сама игра — это нервы. А все болезни, как известно из-за чего? Правильно — из-за нервов. А человек проигрался — наверняка нервничал.

— Понятно, — кивнул Ратников, закуривая. — Теперь понятно. Это вы верно, Иван Павлович, говорите. Все болезни из-за нервов. Вы вот думаете, что раз я военный человек, то и нервы у меня железные? Ведь многие так думают. А это не так.

Ратников усмехнулся.

— Какие там железные! Вот, к примеру, в восемнадцатом году было дело. Под Царицыном.

Он расстегнул верхнюю пуговицу тужурки — словно ему стало душно.

— Мы тогда отступали. Деникин наседал, сил у нас почти не осталось, снарядов — кот наплакал. Я тогда комиссаром полка был. И вот, получаю приказ: держать позицию любой ценой. Любой ценой, — повторил он с нажимом. — А у меня в полку — триста штыков. Триста. И пулемет один, и тот на ладан дышит. А против нас — бригада отборная, с артиллерией.

Он замолчал, глядя в одну точку на стене.

— И что же? — осторожно спросил Буров.

— А то, — Ратников покачал головой. — Трое суток мы держались. Трое суток, товарищи. Без сна, без отдыха. Земля горела под ногами. Буквально горела. Потом подошло подкрепление, нас сменили. И тут меня скрутило. Никогда такого не было. А тут вдруг…

— Что именно? — спросил Иван Павлович.

— Затрясло всего. Руки ходуном ходят, зубы стучат, в глазах темнеет. Думал, конец мне. Полевой врач посмотрел, говорит — нервное истощение. Организм не выдержал. Отправили в тыловой госпиталь. Три недели отлеживался, пил какие-то настойки, бромид калия… Еле на ноги поставили. Да думаю и не эти отвары помогли. Мы там с товарищем санитаром спиртом еще немного подлечились. В общем, отошел.

Ратников затушил окурок, спохватился.

— Я, наверное, отвлекаю вас болтовней тут своей? Пойду.

— Спасибо, вы нам очень помогли.

— Да не за что, — комиссар пожал плечами. — Чем могу — тем помогу. Карантин — дело серьезное. Сами знаете, тиф шутить не любит.

— Вот именно, — подтвердил Иван Павлович, пряча тонометр в саквояж. — Осмотр закончен. У вас все в порядке, Михаил Федорович. Можете быть свободны.

Ратников поднялся, поправил тужурку. Улыбнулся, отдавая честь:

— Разрешите идти?

— Идите, — кивнул Буров.

Дверь за комиссаром закрылась. Капитан и доктор переглянулись.

— Что скажете? — спросил Степан Лукич, раскуривая самокрутку.

— Сказал не все, — ответил Иван Павлович. — Не потому, что врет, а потому что не хочет выносить сор из избы. Для него репутация части — святое.

— Согласен. Конфликт, выходит, все же был. Но драки — нет. Адъютант злился, но не перешел границ. По крайней мере, при комиссаре.

— И главное, — добавил доктор, — Ратников не видел, чтобы Праскухин выходил следом за Симмонсом. Но и не отрицает, что тот выходил курить. В тамбур.

— Значит, адъютант мог выйти в то же время, что и американец. И даже пойти за ним.

— Мог, — подтвердил Иван Павлович. — Но необязательно. Нужно поговорить с Праскухиным. Под видом того же медосмотра. Как и договаривались. Я его осмотрю, а вы, Степан Лукич, будете задавать вопросы. Осторожно, между прочим.

— А если взбеленится?

— Военные люди привыкли к субординации. Скажем, что это общий порядок — всех контактировавших с больными осматриваем. Отказаться не сможет — неудобно перед товарищами.

Буров усмехнулся, выпустил клуб дыма.

— Хитрите, Иван Павлович. Ох, хитрите.

— Профессия такая, — повторил доктор, пряча улыбку. — Зовите адъютанта.

Павел Сергеевич Праскухин вошел неохотно, с настороженным видом. Молодой — лет двадцати пяти, не больше. Чернявый, с густыми бровями и небольшими усиками, закрученными в тонкие колечки.

«Гимнастерка сидит ладно, сапоги начищены, но под глазами темные круги — не спал, видать, ночь, — отметил про себя Иван Павлович, разглядывая гостя. — Держится напряженно, взгляд бегает по сторонам — то на капитана, то на меня, то на дверь. Подозрительный тип».

— Звали, товарищ капитан?

— Присаживайтесь, Павел Сергеевич, — Буров указал на стул. — Доктор Петров проводит профилактический осмотр. Карантин, тиф… Сами понимаете.

— Я здоров, — отрезал Праскухин, но сел.

— Я в этом не сомневаюсь, — мягко сказал Иван Павлович, доставая термометр. — Простая формальность. Всех осматриваем, и военных в первую очередь. Показательный пример для остальных пассажиров.

— А почему именно меня? — Праскухин сузил глаза. — Комдива осмотрели? Комиссара осмотрели?

— Ратникова уже осмотрели. Комдив Ермолай Иванович — следующий.

— И что, у них все в порядке?

— У товарища Ратникова — да, — спокойно ответил доктор. — А у вас сейчас посмотрим. Возьмите термометр.

Адъютант неохотно взял стеклянную трубку, сунул под мышку. Сидел, набычившись, и не сводил с доктора подозрительного взгляда.

— Давно служите, Павел Сергеевич? — как бы невзначай спросил Буров.

— А зачем вам? — тут же отреагировал Праскухин.

— Просто интересуюсь. Военные люди — народ особый. Уважаю.

Праскухин помолчал, потом буркнул:

— С семнадцатого. В Красной гвардии был.

— На фронтах?

— На разных.

— Под Царицыном?

— Пришлось.

Вопросы капитан задавал простые, житейские, но адъютант отвечал односложно, словно боялся сказать лишнее. На каждый вопрос — «зачем?», «почему вас это интересует?», «какое это имеет отношение к моему здоровью?». Буров переглянулся с доктором — тот едва заметно покачал головой. Не идет разговор. Тупик.

— Давайте послушаем легкие, — сказал Иван Павлович, вынимая термометр. — Температура нормальная. Раздевайтесь до пояса.

Праскухин скривился, но гимнастерку снял. Доктор приложил стетоскоп к груди — спереди, с боков, сзади. Дышал адъютант ровно, но в какой-то момент Иван Павлович уловил характерный звук — свистящий, на выдохе.

— Еще раз глубоко вдохните… выдохните… — повторил он. Звук повторился. — Павел Сергеевич, у вас что, астма?

Праскухин напрягся.

— А вам откуда знать?

— У меня стетоскоп в ушах, — усмехнулся доктор. — Свистящие хрипы на выдохе — классический признак. Приступы бывают? Удушье, нехватка воздуха?

Адъютант помолчал, потом нехотя кивнул.

— Бывает.

— И давно?

— С восемнадцатого года.

— С восемнадцатого? — переспросил Иван Павлович. — А что случилось в восемнадцатом?

Праскухин отвел взгляд, закусил губу. Было видно — не хочется ему говорить. Но доктор смотрел спокойно, терпеливо, по-врачебному. И адъютант вдруг выдохнул — не то сдался, не то решил, что скрывать уже бесполезно.

— Под Петроградом было. Юденич наступал. Мы оборонялись. Немцы помогали белогвардейцам — как сейчас помню. Применили газы.

— Газы? — насторожился Буров.

— Да. Ветер в нашу сторону дунул. Не ожидали мы. Противогазов на всех не хватило. Я на передовой был, в окопе. Налетело облако — зеленоватое такое, с запахом… не передать. Горло схватило, глаза слезятся, дышать нечем. — Праскухин невольно потер шею. — Еле выполз. Трое суток в лазарете откачивали. А после того — началось. Только простужусь чуть, или переволнуюсь — сразу хрипы, кашель, дышать трудно. Врачи сказали — бронхиальная астма. На всю жизнь. А тут еще утром этот туман. Из-за него.

— Отравление газами действительно может дать такое осложнение, — задумчиво сказал Иван Павлович. — Хлор, фосген… Повреждают слизистую бронхов, потом развивается гиперреактивность. Приступы часто?

— По-разному. Раз в месяц, а то и чаще. Особенно когда нервничаю.

— А в последние дни были?

Праскухин вдруг снова напрягся, взгляд стал жестким.

— А вы зачем спрашиваете? Какое это отношение к тифу имеет?

Иван Павлович пожал плечами с самым безмятежным видом.

— Бронхиальная астма — хроническое заболевание. В условиях карантина, при ограниченных запасах лекарств, я должен знать, кому и какая помощь может понадобиться. Мало ли, вдруг приступ случится ночью, а у меня ни эфедрина, ни адреналина под рукой. Ответственность, знаете ли.

Праскухин посмотрел на него исподлобья, но возразить не нашелся.

— На прошлой неделе был, — буркнул он. — В Рыбинске. Сильный. Еле отошел.

— И после этого вы сели на пароход? Сырым осенним рейсом? — в голосе доктора прозвучало искреннее удивление.

— Дела службы, — отрезал адъютант. — Не я себя посылаю.

— Понятно, — Иван Павлович кивнул и сделал пометку в блокноте. — Павел Сергеевич, вы сказали, что астма обостряется от переживаний и стресса. Не могли бы вы вспомнить, что именно вызвало тот сильный приступ в Рыбинске? На прошлой неделе.

— Какая разница? — буркнул адъютант. — Приступ — он и есть приступ.

— Разница все же есть, — мягко возразил доктор. — Если я знаю причину, я могу помочь ее избежать в будущем. А на пароходе, сами понимаете, с лекарствами туго. Лучше предупредить, чем лечить.

Праскухин помолчал, пожевал губу.

— Какие-то неприятности были, — нехотя ответил адъютант. — Рабочие моменты.

— С кем-то из сослуживцев?

— Нет. С местными.

— В Рыбинске?

— Да. С одним… типом. Из портовых.

Иван Павлович кивнул, делая пометку в блокноте.

«Вот ведь какой скользкий! Ну ничего, и не таких раскалывали».

— А здесь, на пароходе, ничего не беспокоило? Нервы, я имею в виду. Ведь путешествие, карантин, неизвестность…

Праскухин дернул плечом.

— Нормально все.

— Вы, кажется, вчера вечером в бильярдной были? — как бы невзначай спросил доктор. — Я проходил мимо, видел свет.

— Был, — адъютант ответил слишком быстро. И тут же добавил: — Не долго. Посидел, поиграл немного.

— В карты?

— В карты. А что? Карты не запрещены.

— Конечно, не запрещены, — улыбнулся Иван Павлович. — Я к тому, что азартные игры — это тоже стресс. Особенно когда проигрываешь. Сердце колотится, давление скачет, дыхание сбивается… Для астматика — сущий вред.

Праскухин побледнел. Совсем чуть-чуть, но доктор заметил.

— Я не проигрывал, — сказал он глухо.

— Правда? — Иван Павлович приподнял бровь. — А мне показалось… Впрочем, я мог ошибиться. У вас такой вид был сегодня утром, как у человека, который расстроен. Деньги, знаете ли, дело наживное.

— Какие деньги? — Праскухин сжал кулаки. — Кто вам сказал?

— Никто не говорил. Я же говорю — вид. Опытный врач видит, когда человек не в себе. Вы вчера, возможно, плохо спали? Или переволновались за карточным столом?

Адъютант молчал, тяжело дыша. Ноздри его начали раздуваться, на скулах заходили желваки.

— Слушайте, доктор, — сказал он наконец, стараясь говорить спокойно, но голос предательски дрожал. — Я не знаю, что вы хотите от меня услышать. Какое отношение мои нервы имеют к тифу? Какое отношение — к вашим больным?

— Самое прямое, — не моргнув глазом, ответил Иван Павлович. — Нервное напряжение снижает иммунитет. А вокруг — заразные больные. Вы можете подхватить тиф гораздо легче, чем спокойный, выспавшийся человек. Не хотите же вы провести остаток рейса в изоляторе?

Праскухин замер. Доктор говорил складно, убедительно. Врачебный авторитет давил.

— Я спрашиваю о картах, — продолжал Иван Павлович, — потому что любой сильный эмоциональный всплеск — это риск. Ссора ли, обида, гнев — организм мобилизуется, а потом наступает спад. В этот момент он особенно уязвим.

— Никакой ссоры не было, — сказал Праскухин, глядя в сторону. — Была… игра. Я проиграл немного. Расстроился. Сказал лишнее. Но мы помирились.

— Кому проиграли?

— Американцу. Инженеру этому. Симмонсу.

— И что вы сказали лишнее?

Праскухин дернул щекой.

— Сказал, что играет нечестно. Сгоряча. Потом извинился.

— А он?

— Что — он? Принял извинения. Пожали руки. Он не злой был, спокойный такой… — адъютант вдруг запнулся, словно не хотел говорить об убитом хорошего.

— Значит, конфликт был исчерпан?

— Да. Полностью.

— И вы не держали на него зла?

— Нет, — слишком поспешно ответил Праскухин.

Иван Павлович помолчал, глядя на него в упор.

— А как вы думаете, Павел Сергеевич, от чего умер американец?

Вопрос повис в воздухе. Тишина стала тяжелой, почти осязаемой.

Праскухин побледнел еще сильнее. Усики его мелко задрожали.

— Я не врач, — сказал он хрипло. — Откуда мне знать? Инфаркт, говорят.

— Говорят, — кивнул доктор. — А вы что думаете?

— Я… — адъютант сглотнул. — Я ничего не думаю. Мне все равно. Я его почти не знал.

— Но играли с ним. Проиграли ему. Нервы из-за этого.

— Это не повод, — начал Праскухин и вдруг осекся.

— Что — не повод?

Праскухин молчал.

— Ничего, — выдохнул он наконец. — Осмотр окончен? Я могу идти?

— Можете идти, Павел Сергеевич, — сказал Иван Павлович, отступая к столу. — Осмотр закончен.

Праскухин уже взялся за дверную ручку, но доктор словно вспомнил что-то:

— Да, совсем забыл. Вы сказали, что астма у вас с восемнадцатого, после газов. Чем вы её обычно лечите? Эфедрин, говорите?

— Эфедрин, когда есть. Но дорого. А так… — адъютант помедлил, пожал плечами. — Тетка у меня в деревне, травница. Она мне травы даёт. Завариваю, пью.

— Травы? — Иван Павлович сделал шаг навстречу, в голосе — одно только профессиональное любопытство. — Какие именно? Я интересуюсь как врач. Народная медицина порой очень эффективна.

Праскухин чуть расслабился — видимо, решил, что опасность миновала, и теперь можно говорить о вещах безобидных.

— Не знаю я названий. Она даёт — я пью. Горькая такая, настойка. Маленькие листья, ягоды чёрные… Красавкой вроде называется.

Иван Павлович замер. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Только внутри — всё оборвалось.

— Красавкой? — переспросил он как можно более безучастно.

— Ага, — адъютант пожал плечами. — Я в этом не разбираюсь. Помогает, и ладно. Приступы реже стали.

— Да, — кивнул доктор, — при астме красавка расширяет бронхи, снимает спазм. Толковая ваша тётка.

— Она у меня знающая, — в голосе Праскухина впервые прозвучало что-то тёплое. — Её во всей деревне уважают.

— И много у неё такой травы? — как бы невзначай спросил Иван Павлович. — Красавки?

— Да всегда есть. Я перед отъездом новый пузырёк взял. Мало ли, в дороге случится приступ.

— Пузырёк с собой?

— Ну да. В саквояже.

— Иван Павлович, что за красавка такая? — осторожно спросил Буров, не понимая о чем вообще идет речь.

— Трава такая, — очень спокойно ответил доктор, глянув на капитана. — Ее еще по-другому называют… белладонной.

— Павел Сергеевич, к слову, о вашей тётушкиной травке… — осторожно произнес Иван Павлович. — Вы не могли бы мне показать это лекарство?

Праскухин насторожился, глаза сузились:

— Зачем?

— Понимаете, — доктор доверительно понизил голос, — у нас на пароходе, среди пассажиров третьего класса, есть один пожилой человек. У него тоже астма, и довольно тяжёлая. Спрашивал меня, чем можно облегчить приступы, а у меня, кроме адреналина, ничего нет. А адреналин — это на крайний случай, знаете ли, не на каждый день.

— И что? — Праскухин не понимал, к чему клонит доктор.

— А то, что, если ваша травка действительно помогает, я бы взял у вас немного — для этого пассажира. На всякий, как говорится, пожарный случай. А потом покажем в аптеке в Нижнем, пусть сделают похожую. Травница ваша далеко, а человеку страдать. Не по-товарищески как-то.

Праскухин колебался. Видно было — не хочется ему ни с кем делиться, ни показывать свои запасы. Но доктор смотрел открыто, доброжелательно, исключительно с заботой о больном.

— Ну, не знаю, — протянул адъютант.

— Пожалуйста, Павел Сергеевич, — мягко настоял Иван Павлович. — Я же не прошу у вас весь пузырёк. Небольшую горсточку, чтобы понять состав. Вы же военный человек, должны понимать — товарищеская взаимовыручка. Считай, если то случиться, вы жизнь человеку спасете.

— Ладно, — буркнул Праскухин. — Пойдёмте.

Капитан и доктор вышли следом за адъютантом в коридор. Праскухин шёл впереди, не оглядываясь.

Буров наклонился к самому уху Ивана Павловича и прошептал так тихо, что тот едва разобрал:

— Неужели он и есть? Тот самый? Отравитель?

— Посмотрим, — так же тихо ответил доктор. — Думал, не согласиться показать. А он… странно конечно, что он вот так признался, что у него вообще есть такое… Ну посмотрим. Будьте начеку.

— Уже, — шепнул капитан, незаметно показав пистолет в своем кармане.

Они замолчали. Шаги гулко отдавались в коридоре.

Каюта Праскухина оказалась на верхней палубе, ближе к носу — для военных отвели лучшее, что было на «Амазонке». Адъютант отпер дверь своим ключом, пропустил доктора и капитана внутрь.

Каюта была небольшой, но аккуратной. Койка застелена по-военному — простыня натянута, одеяло сложено уголком. На столе — книга, папиросы, спички. На вешалке — шинель и фуражка. Идеальный порядок.

Праскухин не стал ничего предлагать, не пригласил садиться. Сразу прошёл к койке, нагнулся и выдвинул из-под неё небольшой деревянный чемодан, обтянутый потрёпанной кожей. Щёлкнул замками, поднял крышку.

В чемодане лежало небогатое военное имущество: смена белья, носки, бритвенный прибор, мыло, несколько писем в конвертах, кошелёк. Адъютант принялся перебирать вещи — спокойно, без спешки.

— Сейчас, — пробормотал он. — Здесь где-то был… Тетка у меня, конечно, умеет в это дело. Однажды Чарского вылечила. Вы что, Чарского не знаете? Ну певец такой, известный. Про ямщика поет еще. Он проездом был в нашем городе. У него горло заболело, что даже петь невозможно было — квасу холодного перепил. Его сразу к моей тетке. Она пару капель того, пару капель сего — и вылечила! Он ей два пригласительных за это дал. Я с теткой ходил. Так пел — люстра дрожала! Так, сейчас найду пузырек этот…

Он вынул бельё, переложил письма, заглянул под бритву. Нахмурился.

— Тут же был… сейчас… закатился наверное…

Нахмурился еще сильней.

— Погодите…

Перерыл всё заново. Теперь уже быстрее, нервнее.

— Не может быть…

Праскухин встал на колени, вытащил чемодан полностью, вытряхнул содержимое на койку. Потряс пустой чемодан, заглянул под кровать, пошарил рукой.

Иван Павлович и Буров молчали.

— Нет, — сказал адъютант. Голос его сел. — Нет пузырька.

— Куда же он мог деться? — как можно спокойнее поинтересовался доктор.

— Не знаю! — Праскухин резко выпрямился, ударился головой о верхнюю полку, но, кажется, даже не заметил боли. — Был здесь! Точно был! Я перед отъездом сам клал. Вот сюда, в угол, между рубашками.

— Может, вы его переложили? — предположил Буров. — Или в другом месте оставили?

— Не перекладывал! — адъютант заметался по каюте, заглянул в тумбочку, под подушку, на полку над койкой. — Других мест у меня нет! Всё здесь!

Бледный, вспотевший, он остановился посреди каюты, тяжело дыша.

— Украли, — прохрипел он. — Украли пузырёк.

— Кто мог украсть? — мягко спросил Иван Павлович.

— Откуда я знаю⁈ — рявкнул Праскухин, почти выкрикнул. В голосе его слышалась растерянность, смешанная со страхом. — Я каюту никогда не запираю, когда на палубу выхожу. Мало ли кто зайти мог…

— Не запирали⁈ — удивился капитан.

— Ну да! — адъютант безнадёжно махнул рукой. — То есть… обычно запираю. Но иногда, на минуту, если в уборную… ну, мог и оставить открытой. Не думал я, что здесь шастают всякие!

Он опустился на койку.

— Как же я теперь, без лекарства то?

Буров переглянулся с доктором. Тот едва заметно покачал головой — мол, не сейчас.

— Не переживайте, что-нибудь придумаем, — ответил Иван Павлович. — Думаю, в аптечке сможем найти эфедрин. Без лекарств вы не останетесь.

— Что ж, Павел Сергеевич, — сказал капитан, — дело неприятное. Заявление писать будете?

— Какое заявление? — адъютант поднял голову. Глаза его лихорадочно блестели.

— О пропаже. Чтобы я знал и мог найти.

Праскухин помолчал, потом вдруг встал, оправил гимнастерку.

— Нет, — немного подумав, сказал он. — Никакого заявления. Пузырёк с травяной настойкой — невелика ценность, чтобы я заявления еще какие-то писал. Меня же мои товарищи засмеют. Ничего, как-нибудь перебьюсь.

— Но вы же говорили… — заметил Иван Павлович.

— Перебьюсь. До Нижнего недолго.

Праскухин подошёл к двери, открыл её, давая понять, что разговор окончен.

— Простите, товарищ доктор, что не смог вам помочь. С пассажиром вашим… что ж, пусть лечится тем, что есть.

Иван Павлович кивнул. Буров вышел первым, доктор — следом.

Они отошли подальше от каюты Праскухина, завернули за угол, где никого не было. Капитан остановился, привалившись плечом к переборке, и достал кисет с махоркой. Пальцы его слегка подрагивали — то ли от холода, то ли от напряжения.

— Ну, Иван Павлович, — сказал он, не глядя на доктора, сворачивая самокрутку. — Что скажете?

— Скажу, что тут что-то не так, — ответил Иван Павлович, понизив голос. — Слишком всё… топорно, что ли. Или наоборот — слишком хитро. Не пойму.

Буров чиркнул спичкой, раскурил, выпустил клуб дыма в низкий потолок коридора.

— Толкуй, — кивнул он.

— Смотрите, — Иван Павлович загнул палец. — У адъютанта есть белладонна. То самое растение, которым отравили Симмонса. Это раз. Два — у него есть мотив: проигрыш, оскорблённое самолюбие, горячая голова.

— И три, — добавил капитан, — вечером он выходил курить в тамбур. Примерно в то время, когда американец пошёл спать.

— И при всём при этом, — доктор сжал ручку саквояжа, — этот самый адъютант сам, без нашего нажима, говорит нам, что у него есть настойка красавки. По собственной воле. Не прячет, не отнекивается. А потом — что самое удивительное — соглашается еще и показать пузырёк. Приводит нас в свою каюту. Открывает чемодан у нас на глазах. И делает вид, что удивлён пропаже.

— Не делает вид, — покачал головой Буров. — Он и вправду удивился. Я таких лиц видал на своём веку — когда человек находит пустое место там, где точно что-то лежало. Это настоящая растерянность.

— Вот именно, Степан Лукич, — Иван Павлович оживился. — А зачем убийце, если это он, притворяться, что пузырёк пропал? Зачем ему вообще было соглашаться на этот разговор? Мог ведь сказать — нет, не покажу, у меня секретная настойка, семейный рецепт, не для чужих глаз. И всё. Мы бы ничего не доказали.

— Согласен, странно, — выдохнул клубы дыма капитан.

— А он повёл нас смотреть. Искренне повёл. И искренне удивился, когда не нашёл.

Буров докурил, затушил окурок о каблук, сунул в карман — не бросать же на палубу.

— Выходит, — сказал он задумчиво, — адъютант не убивал?

— Выходит, — кивнул Иван Павлович. — Но отрава была у него. А убил кто-то другой. Тот, кто знал, что у Праскухина есть белладонна.

— И этот другой, — капитан погладил седую бороду, — украл пузырёк до того, как мы пришли. Или до того, как Праскухин хватился.

— Или даже до убийства, — заметил доктор. — Украл заранее, готовясь. А потом подсыпал яд американцу.

— И теперь пузырька нет. Ни у адъютанта, ни у настоящего убийцы — наверняка избавился. Выбросил за борт.

— Или спрятал в другом месте, — не согласился Иван Павлович. — На пароходе много укромных уголков. Трюм, машинное отделение, кладовые…

— А кто знал про настойку Праскухина? — спросил Буров, возвращаясь к главному. — Кто мог знать, что у адъютанта есть красавка?

— Это и предстоит выяснить, — ответил Иван Павлович снова загнул палец.

— Комдив? — начал вслух рассуждать Буров. — Комиссар Ратников? Ещё кто-то из военных, может, их сопровождающих?

— Пассажиры, с кем он пил чай или играл в карты, — добавил Иван Павлович. — Тот же Ефим Якименко, например. Или Лена — она со многими болтает.

— Лена⁈ — хмыкнул капитан. — Да, она английский знает, с американцем общалась. Но чтобы Лена и убийца?

Капитан рассмеялся.

— Коноплёв еще этот, чернявый, который дрался. Он тоже с адъютантом вроде бы разговаривал, я видел.

— И Трегубович, станочник, — припомнил Буров. — Тот, который за Лену заступился. И Лобзиков с Ермолиным, хоть они сейчас под арестом.

— Да кто угодно, — вздохнул Иван Павлович. — Список слишком большой.

— Но кто-то один, — твёрдо сказал капитан, — знал. И воспользовался. Украл белладонну, отравил американца, а потом подставил адъютанта, чтобы тот виноватым казался. Умный он, видать, гад. И хладнокровный. Отраву подмешать, труп оставить — и ни следа, если бы вы во рту у американца эту ягоду не нашли.

— Нашел, — подтвердил Иван Павлович. — Значит, не такой уж он умный. Или торопился. Или не знал, что мы будем так тщательно осматривать.

— Или не ожидал, что на пароходе окажется такой дотошный доктор, — капитан посмотрел на Ивана Павловича с уважением.

— Профессия такая, — отмахнулся тот. — Степан Лукич, нужно составить список всех, кто общался с Праскухиным достаточно близко, чтобы знать про его настойку. И кто имел доступ к его каюте, пока он был на палубе или в бильярдной.

— Доступ имел любой, кто умеет открывать незапертую дверь, — вздохнул Буров. — Значит, начинаем осторожненько выяснять, с кем адъютант разговаривал в последние дни. О чём. Кому жаловался на астму. Кому показывал пузырёк.

— И заодно, — добавил Иван Павлович, — подумаем, кому выгодна смерть Симмонса. Не только из-за карточного долга.

— Кому выгодна? — переспросил Буров.

Иван Павлович пожал плечами. Ответа он не знал. Пока не знал.

По прежнему висел туман. Иван Павлович спустился в столовую первого-второго класса уже к концу завтрака. Народу было немного — карантин давал о себе знать. Пассажиры предпочитали отсиживаться по каютам, выходили только по необходимости. В зале царила та особенная, тягучая тишина, какая бывает на корабле, когда машина не работает и только редкие шаги да приглушённые голоса нарушают безмолвие.

Лена сидела за угловым столиком одна, перед ней стыла недопитая чашка чая и нетронутый кусок хлеба с маслом. Девушка смотрела в окно — на туман, мутную воду, да на низкое серое небо. Рыжие волосы её сегодня были стянуты в простой узел на затылке, под глазами залегли синие тени. Доктор заметил, что она даже не причесалась как следует — несколько прядей выбились из причёски и падали на щёки.

— Свободно? — спросил Иван Павлович, останавливаясь у стола.

Лена вздрогнула, обернулась. Увидела доктора — и лицо её чуть просветлело.

— А, Иван Павлович… Садитесь, конечно. Я уже завтракать заканчиваю, но вы не стесняйтесь.

— А вы почти и не начинали, — заметил он, усаживаясь напротив. — Хлеб не тронут, чай холодный. Нет аппетита?

Девушка виновато улыбнулась, отодвинула чашку.

— Верно, аппетита нет совсем. Всё думаю… о Джеффе.

— Понимаю.

— Вы знаете, — Лена понизила голос, — я всё никак не могу поверить. Вот он ходил по палубе, улыбался, фотографировал, говорил со мной по-английски, путал слова… А теперь его нет. И никто толком не объяснил, что случилось. Инфаркт, говорят. Но…

— Но? — мягко спросил Иван Павлович, подзывая стюарда.

— Но я не верю, — твёрдо сказала Лена. — Не верю, и всё. Не знаю… Может, я ошибаюсь. Но на душе кошки скребут.

Стюард подошёл, принял заказ: овсяную кашу, чай, бутерброд с сыром. Иван Павлович смотрел на девушку, размышляя, сколько можно ей сказать. С одной стороны — ей, как журналистке, не стоило знать про яд и убийство, чтобы ненароком не выболтала. С другой — она была свидетельницей последних дней Симмонса, могла что-то видеть, слышать, о чём даже не догадывается рассказать.

— Леночка, — осторожно начал он, — а вы в тот вечер, когда Джефф… когда он умер, — поправился доктор, — вы были в бильярдной?

— Я рано ушла к себе. Устала очень. Джефф говорил, что его пригласили поиграть с военными. Он очень гордился, что выигрывает. Смеялся, говорил, что русские офицеры азартные, но не очень удачливые. Впрочем, если бы не замена каюты, то и игры никакой не было.

— Постойте, что? — насторожился Иван Павлович. — Какая замена каюты? О чем вы?

— Да говорю, что если бы Джефф не попросил поменять ему каюту, то не встретил бы этих военных, с кем сел играть. Они попались ему в коридоре, познакомились. Они помогли перенести ему вещи. Так и сошлись — у кого-то из военных карты игральные из кармана выпали. Начали говорить…

— Лена, постойте, — мягко перебил ее доктор. — А почему Джефф поменял каюту?

— Ну, я не знаю точно. У него кажется, двухместная была, с каким-то соседом. А Джефф сказал, что не хочет никого стеснять, да и сам привык один. А может неприятен сам сосед был. Тут ведь сами знаете, как бывает, подселят с каким-нибудь бузотером и слушай его пьяные вопли всю поездку. Вот и попросил сменить. И ему пошли навстречу, потому что он иностранец, приглашённый специалист.

— Лена, а с кем его поселили изначально? Он не говорил?

— Говорил, но я не запомнила фамилию. — Девушка наморщила лоб, пытаясь вспомнить. — Какая-то русская фамилия… Что-то на «К», кажется. Или на «П». А что? Разве это важно?

— Возможно, пустяк, — сказал доктор. — А вы не помните, при вас он менял каюту? Или рассказал уже потом?

— Потом. Когда мы завтракали на следующий день после посадки. Он сказал, что они с капитаном договорились, и его переселили. Ну, в ту самую, в которой он… — Лена запнулась, не договорив.

Иван Павлович почти не слушал. Мысли его забегали, лихорадочно перебирая варианты. Американец поменял каюту. Не хотел жить с кем-то одним. Отказался от соседа. Какого соседа? Кто должен был жить с ним в двухместной каюте? Может быть, его убийца?

— Иван Павлович, — Лена посмотрела на него с тревогой, — у вас лицо странное. Я что-то не то сказала?

— Всё то, Леночка, — ответил он, заставив себя улыбнуться. — Всё то. Просто врач должен знать, в каких условиях жили его пациенты. Гигиена, понимаете… Вдруг в той первой каюте была сырость или плесень. Могло повлиять на сердце.

— А-а, — протянула девушка, явно не удовлетворившись объяснением, но спорить не стала.

Иван Павлович поднялся.

— Вы доедайте, Лена. А мне пора.

Он почти выбежал из столовой.

Капитана Бурова он нашёл на мостике. Тот стоял у окна, глядел в туман, дымил самокруткой. Увидев запыхавшегося доктора, удивлённо поднял бровь.

— Иван Павлович? Что-то стряслось? Опять больные?

— Хуже, Степан Лукич, — выдохнул доктор, оглядываясь — нет ли лишних ушей. — Я сейчас говорил с Леной. Она обронила одну фразу.

— Какую?

— Американец поменял каюту. Сразу после посадки.

Буров нахмурился.

— Поменял? На какую?

— С двухместной на одноместную. Ту самую, в которой его нашли мёртвым. А до того его хотели поселить с кем-то другим.

Капитан крякнул, почесал затылок под фуражкой.

— Ну, бывает. Пассажиры иногда просят поменять. По капризу, по здоровью, по разным причинам. Американцу, может, не хотелось с кем-то делить каюту. Особенно с незнакомцем. Я б тоже, на его месте, попросил. Порой такие стервецы попадаются.

— И вы не знаете, с кем его хотели поселить?

— Должен бы знать, но сейчас и не вспомню. — Буров потёр лоб. — Посадкой занимался старпом. Это Мещеряков распределял пассажиров по каютам. Спросим у него — он должен помнить. Или в судовых документах посмотрим, там всё записано.

— Но почему американец не захотел ехать именно с этим человеком? — начал вслух рассуждать доктор, когда они пошли к Мещерякову. — Может, он его знал? Или чувствовал опасность?

— А может, просто не хотел никого стеснять, как Лена сказала, — пожал плечами Буров. — Вы, Иван Павлович, не горячитесь. Поменял каюту — не значит, что ему грозила смерть.

— Но теперь у нас появляется новый подозреваемый, — твёрдо сказал доктор. — Тот, с кем Симмонс отказался жить. У него могла быть обида. Или — если он замышлял убийство с самого начала — ему пришлось менять план, когда американец переехал. Но он всё равно его осуществил.

Капитан докурил, затушил окурок.

— Логика в этом есть, — признал он. — Пойдёмте к Мещерякову. Спросим, с кем должен был жить американец.

Они вышли с мостика и направились к каюте старшего помощника.

— Иван Павлович, — вдруг сказал Буров, шагая по коридору, — а ведь если окажется, что тот, потенциальный сосед американца, — наш адъютант Праскухин? Тогда что?

— Тогда версия, что Праскухин убил из-за карточного долга, получает новое, гораздо более сильное подтверждение, — ответил доктор. — Он должен был жить с американцем в одной каюте. Но Симмонс попросил переселить. Праскухин остался один и обиделся. Потом — проигрыш в карты, вспышка гнева. А у него уже была с собой красавка — от астмы. Зачем покупать яд, когда он уже есть под рукой?

— И тогда убийство становится делом случая, — заметил капитан. — Не спланированным, а случайным. Вспылил, подсыпал… Или подсыпал, а потом, когда американец умер, испугался и избавился от пузырька.

— Всё может быть, — кивнул Иван Павлович, ускоряя шаг. — Поэтому нам нужно знать: кто тот человек, которого американец отверг?

Они завернули за угол.

Каюта Мещерякова была с краю, с табличкой «Старший помощник». Буров коротко постучал и, не дожидаясь ответа, открыл дверь.

Мещеряков оказался в каюте — сидел за столом, что-то писал в судовом журнале. Увидев капитана и доктора, он приподнялся было, но Буров махнул рукой:

— Сиди, Аркадий Юрьевич. Вопрос есть.

— Слушаю, товарищ капитан.

— Ты посадкой пассажиров занимался? Распределял по каютам.

— Так точно, — Мещеряков отложил перо. — А что стряслось?

— Американец, Симмонс. Он каюту менял. Расскажи, что там случилось.

Старпом наморщил лоб, припоминая.

— Да, был такой случай. Он ещё при оформлении сказал, что хотел бы одноместную. А у нас свободных одноместных, сами знаете, почти нет. Я ему предложил люкс, но он отказался — дорого, говорит. Пришлось идти навстречу — иностранец всё-таки, приглашённый специалист. Я переселил его из пятнадцатой в пятую. Пятнадцатая у нас двухместная, а пятая — одноместная.

— А кто должен был жить в пятнадцатой вместе с ним? — спросил Иван Павлович, стараясь, чтобы голос звучал как можно более буднично.

Мещеряков задумался, перебирая в уме список пассажиров.

— Там же… Погодите. В пятнадцатой, кажется… — он хлопнул себя по лбу, — коммивояжёр сидел. Молодой человек. Из Нижнего, кажется. Или из Ярославля. В сером пиджаке. Вы его, наверное, видели — в столовой завтракал, в бильярдной играл.

— Коммивояжёр? — переспросил Буров. — Тот, что с чемоданами образцов?

— Он самый. Я его в пятнадцатую и хотел поселить вместе с американцем. А американец только узнал и сразу отказался. Сказал — не хочет никого стеснять. Ну, я и нашёл ему отдельную.

Иван Павлович и Буров переглянулись.

— Ты этого коммивояжёра знаешь? — спросил капитан. — Фамилия? Откуда именно?

— Маркелов, кажется. Или Мартынов… — Мещеряков почесал затылок. — Точно не помню, товарищ капитан. Но в списках есть. Я могу уточнить.

— Уточни, — кивнул Буров. — И дай мне их фамилию. Прямо сегодня.

— Слушаюсь.

Они вышли от старпома. В коридоре капитан остановился.

— Коммивояжёр, — сказал он негромко. — А я его и не рассматривал вовсе. Тихий, незаметный. Всё больше в бильярдной торчит или в библиотеке. С Леной, кажется, не общался. С американцем — тем более. Зачем ему его убивать?

— Не знаю. Но кажется настало время поговорить с этим тихим человеком в сером пиджаке.

Машину пока что так и не починили, хотя работа кипела, и видно было — ребята старались. Однако, поломка оказалась сложной — золотники, весь парораспределительный механизм, цилиндр — это вам не фунт изюму!

Старший механик официально попросил у капитана еще день. Буров согласился: в таком важном деле не нужно бы слишком спешить. Тем более, днем больше, днем меньше — какая разница? Особо нетерпеливые пассажиры уже сидели в каюте под арестом, остальные недовольства не проявляли, занимаясь, кто чем. Кто завалился в библиотеку, кто гонял в бильярдной шары… А, когда затихал ветер, все высыпали на палубу, гуляли… Доктору пришлось сделать послабления в карантине, благо новых заболевших пока что выявлено не было. Дай Бог, и дальше бы так! До самого конца рейса.

Ланской после обеда отправился на палубу, пройтись, Иван Павлович же уселся в жесткое кресло в каюте и надолго задумался…

Убийство американского инженера, исчезновение «кочегара» Николаева, порча ходовой машины… подозреваемые… Доктор оказался невольно втянут во все это! И не намерен был бросать их, коли уж так случилось, тем более, что во многом он напросился сам. Не напрасно ли? Он же доктор, а не следователь, не сыщик… Правда, и в этих делах какой-то опыт имелся…

Потянувшись, Иван Павлович потер переносицу и прикинул, какой опыт из своей прошлой-будущей жизни мог бы помочь сейчас, в этом непростом деле? Опыт из будущего… Но, ведь и там, в двадцать первом веке, Иван Павлович — Артем! — был хирургом, врачом, а вовсе не следователем. Ну, да, Агату Кристи читал, и детективные сериалы просматривал иногда. Так, в полглаза. А когда начинал работать в обычной клинике, даже знакомого судмедэксперта заимел, патологоанатома Михалыча, человека немолодого из ранешних, отлично знающего свое дело и вальяжного, как английский лорд. Но, поболтать любил, да! При такой-то работе с клиентами особо не поболтаешь.

Комментируя сериалы, Михалыч смеялся до слез. Особенно его умиляло появление на экране эксперта-универсала — этакого всезнайки с фотоаппаратом на шее. «Смерть наступила в восемнадцать часов» — да что вы? Он еще и отпечатки пальцев снимает, и забирает труп в морг, на экспертизу. Все это — один человек. Как шутил Михалыч — слесарь-гинеколог.

— Эх, Тема, — раскуривая трубку, щурился, бывало, коллега. — Может, и правильно, что так? Телезрителям ведь все равно, кто там кто есть — следователь, участковый или опер. Да ехало-болело! Для зрительниц — лишь бы актер симпатичный был… и еще — любовь.

Так говорил Михалыч, и сейчас, вспоминая его, Иван Павлович с горечью констатировал, что опыт из будущего в данном конкретном случае ему ничем не поможет! Хорошо хоть еще в политике что-то смог… И не так уж мало! Вон, в 19-м-то году НЭП уже! Гражданскую закончили, амнистию объявили. В Лигу Наций вступили уже! Бывший царь-государь — в Крыму таксопарк организовывает, дочки его — в наркомате иностранных дел, а младшенькая, Настя — особый представитель Советской России при Лиге Наций! А фармацевтическая фабрика, институт? Пенициллин и прочее? Было, чем гордиться, да…

Однако, вернемся к нашим баранам…

Встав с кресла, Иван Павлович подошел к окну и рассеянно посмотрел на далекий берег, на могучие утесы, с золотисто-багряной россыпью кустарников и деревьев, на рвущихся в небо стаи припозднившихся перелетных птиц.

Итак, главный вопрос — белладонна, Праскевич. Ну да, скорее всего, отравил инженера не он. Но, пузырек с белладонной пропал! И был использован убийцей…

Еще один тип — коммивояжер Маркелов! Почему Симмонс не захотел плыть с ним в одной каюте? Неприязненные отношения? Значит, были знакомы… Когда познакомились, где?

Далее — пропавший «кочегар» Николаев. Пьяница, как говорят… Оглушил напарника, вывел из строя машину… Зачем? И — он ли?

Пока что — одни вопросы. И куча подозреваемых, да-а…

А как бы действовал в данном случае старый сыскарь Гробовский? Опытный московский чекист Иванов? Конечно же, работали бы с людьми. С агентурой! Только у доктора-то на пароходе никакой агентуры нет.

У доктора — нет… А вот у товарища капитана свои люди среди команды явно должны быть. Так сказать — добровольно-принудительные осведомители.

Вот пусть и поделится информацией…

Выйдя из каюты, Иван Павлович отправился в изолятор, осмотреть больных, после чего навестил пришедшего в себя кочегара, с которым уже можно было поговорить. Правда, недолго.

— Ну, что, голубчик, как себя чувствуете? — присев на край койки, осведомился доктор.

Кочегар — худощавый волгарь лет сорока, с узким прокопченным лицом и светлой челкой — отозвался, напирая на «о»:

— Да хорошо, вроде б. Только голова побаливат немношко. Мне б к топке скорее, к машине! А то чую — стоим.

— Так в ремонте машина-то!

— Господи…

— Говорят, золотники полетели…

— Золотники? Худо-о…

— Василий Карпович… — Иван Павлович, наконец, вспомнил, как звали кочегара. — Вы помните, как тогда все произошло? Кто вас ударил?

— Да не знаю, — кочегар покачал головой. — Вот, ей-Богу, не видал! Сзади ударили., а уж кто… Напарник мой, Николаев, из добровольцев, в гальюн убежал… Я один кочегарил. И вот — кто-то огрел лопатой! Кто — не видел. И за что — Бог знает.

С капитаном Иван Павлович встретился на палубе, и тот сразу же зазвал доктора на мостик. «Амазонка» стояла на якоре, и у штурвала никого не было, можно было спокойно поговорить.

— Значит, не видал никого Карпыч? — выслушав, протянул Буров. — Жа-аль.

Доктор вскинул глаза:

— Степан Лукич… Насчет коммивояжера что-нибудь установили?

— Ну-у, так… — капитан вытащил из кармана кителя блокнот. — Кое-что есть. Что-то по билету, кое-что игроки в бильярдной поведали… Маркелов Анатолий Фролович, происхождением из мелких торговцев. Ну, знаете, были такие, без гильдии, так и именовались — «разгильдяи». Плывет в Нижний, сосед по каюте — тоже коммивояжер. С Маркеловым они так, хорошо сошлись, сдружились вроде… Ну, на этом пока что все.

Степан Лукич развел руками и улыбнулся в усы:

— Думаю, товарищ Ланской больше про него знает. Они в бильярдной частенько…

— Да я уж его попросил поузнавать, — покивал доктор. — Однако, коллега говорит — Маркелов этот себе на уме. Скрытный… Нет, поговорить любит, но, все больше о чем-то отвлеченном. О погоде, о кино… а вот о себе особо-то не рассказывает.

— Ну-у, это не преступление! Хотя, определенные подозрения вызывает. А, впрочем, мало ли скрытных людей? — Буров неожиданно рассмеялся. — Взять хоть меня! Я тоже о себе не очень-то люблю…

— Степан Лукич, а что-нибудь необычное на корабле в те дни происходило? — потер переносицу Иван Павлович. — Ну, когда кочегара… и когда инженер…

— Необычного? — пригладив бороду, капитан повел плечом. — Происшествий, кроме всего случившегося, никаких — их бы в судовой журнал занесли. Разве что мелочь какая?

— Вот-вот, Степан Лукич — мелочь!

— Да вроде б… Хотя, нет, вахтенные докладывали — в дальнем гальюне, на баке, по ночам свет мелькает… Ну, аварийка. Гальюн — дальний, у пассажиров на каждой палубе с вой, да и у экипажа отхожие места поближе имеются. Вот я и думаю — кому туда по ночам и бегать?

— Приспичило, видать…

Хмыкнув, Буров развел руками:

— Вы спросили — я ответил. А больше даже по мелочи — ничего.

В дверь неожиданно постучали.

— Товарищ капитан… Сказали, вы здесь…

Вошел кок — дородный увалень в белом, на удивление очень чистом, халате и таком же колпаке.

— Степан Лукич… калькуляцию подпишите, — повар протянул листок. — Вот, на сегодня меню…

— Ага, ага, Евграф Тимофеич, давай… — капитан потянулся к письменному прибору, стоявшему рядом, на небольшом столике: бронзовая чернильница-непроливайка, перьевые ручки в стаканчике, пресс-папье…

— Что там с продуктами, Тимофеич? В порядке все…

— Да, как сказать… — кок покосился на доктора — ну, не рассказывать же все при постороннем?

— Говори, говори, — махнул рукой Буров. — Тут свои все.

— Понятно… — круглое, с красными щеками, лицо повара сделалось вдруг весьма озабоченным. — Я вчера посчитал… Продукты у нас уходят, Степан Лукич! В третьем классе, в столовой. Немного, правда, но… Порции две… Ну, или она — точно. Каши, хлеб… А ведь не должно бы! Людей-то даже меньше стало. На двух человек!

Иван Павлович задумчиво скривился: ну а, ну да — Симмонс и Николаев.

— Так, может, просто аппетит у кого разыгрался? — расхохотался Буров.

— Может, — кок покачал головой. — А почему только сейчас? Ох, Степан Лукич, я ведь не первую навигацию…

— Ну, так что думаешь-то?

— Думаю, кто-то с собой уносит, — покусал губы повар. — Порцайку, две… Не наедается! А сами знаете — на вынос в третьем классе запрещено! Буфета, что ли, им мало?

— Уверен, что выносят? Может, просто кто-то в три горла ест?

— Может, — растерянно отозвался повар. — Но, я проследил бы…

— Добро! — капитан усмехнулся и надел на голову фуражку. — Действуй, Евграф Тимофеич! А я прикажу вахтенным, стюардам… И, коли правда, кто-то выносит… Доставить ко мне для беседы!

— Слушаюсь, товарищ капитан!

Кок вышел, и Буров искоса посмотрел на меня:

— Вот, Иван Павлович! Сами видите, чем приходится заниматься. А что поделать? В рейсе никаких мелочей нет! А насчет продуктов у нас отчет строгий. Еще проверки Наркомпрода не хватало на нашу голову. Мало нам нынче забот!

Да уж, забот хватало выше крыши. Не шибко-то удачным вышел последний в эту навигацию рейс.

— Степан Лукич, — уже на пороге обернулся доктор. — Может, не стоит сразу голодяя этого к вам тащить? Хорошо б проследить… Может, он кому-то еду таскает? Тому же Николаеву… Опять же, говорите, в дальнем гальюне по ночам свет…

Вытащим из кармана кисет с махоркою, капитан вскинул голову:

— Все же, думаете, прячется? Ладно, поглядим.

Прояснить хоть что-то насчет коммивояжера Маркелова Иван Павлович попросил Леночку Уточкину. Даже не попросил, а… все вышло словно бы само собой.

После обеда Ланской отправился в бильярдную, доктор же заглянул в салон, взять что-нибудь почитать. Там, на угловом диванчике, за фикусом, как раз и притулилась Лена, увлеченно листая какой-то модный журнал…

— Что-то вы быстро сегодня отобедали, — улыбнулся Иван Павлович. — Не понравилось?

— Да нет, просто аппетита нет…

— Чаще гуляйте! Что-то интересное? — поддерживая беседу, доктор искоса заглянул в журнал. — Ого! «Панорама мод»!

— Случайно попался… Знаете, здесь такие выкройки! Ой… — девушка вдруг покраснела до самых корней своих рыжих «медно-змеиных» волос. — Вы не подумайте! Я не какая-нибудь мещанка! Просто…

— Вы — женщина, Лена, — развел руками доктор. — А женщина должна быть женщиной! И красиво одеваться — в том числе. В конце концов, чем мы хуже каких-нибудь там парижанок? Ничем! Вот в вашей газете… э-э…

— «Красное Сормово»…

— Да… Есть у вас отдел моды?

— Э… нет… — Леночка развела руками и задумчиво наморщила носик. — А вы думаете, стоило бы завести?

— Думаю — да! — убежденно отозвался Иван Павлович. — Наши работницы имеют полное право быть красивыми! Так что обязательно вводите такую рубрику. Можно даже отдельное приложение! С выкройками! Материал можно брать… да хоть парижские журналы выписать! Или вот, «Панорама мод». Его ведь еще попробуй, купи, верно?

— Верно-то верно… — журналисточка вдруг замолчала и серьезно задумалась. — Только вот главред у нас… Не, не поддержит! А ведь действительно, было бы здорово! И тираж бы здорово подрос и вообще. Но, увы… Редактор у нас живет по принципу — а как бы чего не вышло! Такой вот Акакий Акакиевич.

Иван Павлович потер переносицу… Вообще-то, весь это разговор он затеял лишь для того, чтобы хоть немного вывести девушку из охватившей ее тоски. А вот теперь получалось…

Получалось, что обязан помочь, раз уж предложил идею! Ну, не действовать же по принципу — «обещать, не значит жениться». Как-то это было бы не по-мужски!

— Вот что, Леночка, запоминайте телефон Наркомздрава… Хотя, впрочем, вы его везде найдете…

— Причем здесь Наркомздрав? — похлопала ресницами журналистка.

— Позвоните, спросите товарища Петрова, то есть — меня… А я уж свяжусь с Надеждой Константиновной, с Коллонтай… да со всеми нашими суфражистками! Они вашему главреду живо мозги вправят и насчет моды все популярно разъяснят. Так что ничего не бойтесь!

— Да я ничего и не боюсь! — Лена горделиво приосанилась. — После голода мне вообще ничего не страшно. Ой, Иван Павлович… Правда, поможете?

— Даю слово!

— А я знаете, что? — тут же оживилась девушка. — Я уже сейчас материал собирать буду. Ну, о моде. Вот прямо здесь, на пароходе! Я тут познакомилась… в бильярдной… Помозов, Савелий, коммивояжер. Так мы с ним только о моде и говорили. Он даже мне обещал показать образцы!

— Помозов? Коммивояжер? Такой, в сером костюме?

— Да-да-да!

— У него же приятель, кажется, есть… Как его… Маркелов!

— А, Анатолий! Так я и его тоже разговорю… Ой! Побегу уже! Они как раз там, в бильярдной… Ах, Иван Павлович, миленький! Вы меня просто спасли!

Вскочив с дивана, юная красотка отбросила журнал и, чмокнув доктора в щеку, выбежала из салона… Едва не сбив появившегося на пороге Ланского!

— Что это с ней? — хмыкнув, Петр Савельевич посмотрел вслед убегающей и повернулся к коллеге. — Иван Палыч, мы тут банчишко организовали… ну, в покер партеечку расписать… Ох. Что это у вас на щеке? Помада, что ли? Ну, Иван Палы-ыч… Неужели, Леночка? Предупреждаю — особа ветреная, сколько уже из-за нее! Да вы и сами знаете…

Ланской ушел, кажется, чем-то раздосадованный, и приглашение свое не повторил. Впрочем, Иван Павлович был не большой любитель карточных игр. Пройдясь по палубе, он снова проведал больных и вернулся обратно в салон. Уселся на диван, взял с этажерки книгу… «Таинственный остров», Жюль Верн…

Вот ведь и сам не заметил, как зачитался. Еще бы… в третьем классе последний раз перечитывал. Прямо привет из детства!

В этом вот ностальгическом состоянии и застала его вернувшаяся в салон журналистка.

— Хо! Жюль Верн! В детстве зачитывалась. Я в народную библиотеку ходила! Ну, там, у нас, в Нижнем…

Доктор поднял глаза:

— Ну, как материал? Набралось уже что-то?

— Да-а! — Леночка уселась рядом, устало вытянув ноги. — Савелий мне все показал! Все образцы для продажи! У него целых два чемодана, ага. И шляпки-клош, знаете, такие, как колокол, очень сейчас модные… И ленты всякие, и перьями, и помпоны, искусственными цветы. А еще — бандо!

— Что, простите?

— Ну, такие головные повязки! Их поверх причёсок носят. Такие… из шёлка, из бархата, с вышивкой, бисером, перьями… А у буржуек — с жемчугом даже!

— Так, понятно… Очень хорошо! — положив книгу, хлопнул в ладоши доктор. — А второй товарищ… ну, этот… Маркелов… Тоже вам помог?

— Анатолий-то? — Леночка разочарованно развела руками. — А вот и увы! Он вообще в моде не разбирается! Представляете, даже не в курсе, что сейчас модны маленькие такие сумочки в стиле ар-деко! И объемные браслеты в египетском стиле… он и про них — ничего! И про подвески с эмалью… Господи, у него ничего такого и нет! Вот честно, не понимаю, чем же он торговать вознамерился? Да разорится же! Вот, определенно, разорится, коли в моде — ни в зуб ногой! Какой с него коммивояжер?

Вот именно — какой?

Значит, Маркелов не тот, за кого себя выдает! Никакой он не коммивояжер… и, может быть, даже и не Маркелов! А несчастный инженер, вероятно, что-то про него узнал… Вот и… Впрочем, этот пока всего лишь предположения.

С этим предположениями Иван Павлович и заглянул к капитану. Было уже поздно, но в капитанской каюте горел приглушенный свет керосиновой лампы, и доктор счел для себя возможным зайти.

Оглянулся, осторожно постучал:

— Не спите еще, Степан Лукич?

— А, Иван Павлович! Заходите Что-то случилось? Да вы садитесь… Давайте вот, чайку…

За чаем доктор поведал Бурову о липовом коммивояжере.

— Вот, значит, как, — выслушав, капитан покачал головой. — Значит, Маркелов… Не тот. Но, это еще не значит, что он убийца!

— Однако, присмотреться к нему, думаю, стоит, Степан Лукич!

— Конечно, присмотримся… А журналистка-то — молодец!

Допив чай, капитан поднялся на ноги и вытащил из ящика стола наган!

— Пойду, пройдусь… Гляну, что там на баке… Стюард, кстати, вора-то нашел! Складывал кашу в немецкий трофейный котелок! Ну, в вогнутый такой, как бобы… Я дал распоряжение вахте. И знаете, кто это? Трегубович!

— Отлично! — обрадовано воскликнул Иван Павлович. — А можно мне с вами пройтись? Если что — у меня браунинг!

— Ну, коли не спится… Идемте.

Раскачиваемый порывами холодного ветра фонарь, скорее сгущал тьму, нежели освещал палубу. Ночь выдалась ненастной — то и дело порывами налетал дождь.

— Зря вы не надели дождевик, — вполголоса промолвил капитан.

За углом вдруг послышались шаги… Доктор вытащил браунинг…

— Вахтенный, — спокойно пояснил Буров.

Дежурный матрос, подойдя, доложил шепотом:

— На баке посторонний. В куртке… и с котелком.

— Та-ак… Веди, Николай!

— Есть, товарищ-ка…

— Тсс! Тихо ты! Всех врагов распугаешь.

Сделав несколько шагов, вся компания затаилась за кнехтом. В неровном свете фонаря вдруг возникла фигура. С котелком…

Вахтенный громко чихнул.

Неизвестный резко обернулся… И, бросив котелок на палубу, пустился наутек!

Правда, далеко не убежал — скрутили. Выполняя приказ капитана, старпом Мещеряков нынче усилил вахту.

Взяв у вахтенного фонарик, Буров осветил лицо задержанного… не то, чтобы испуганное, но весьма озадаченное.

Трегубович! Да, это был он.

— Увести! — распорядился Степан Лукич.

Парень трепыхнулся:

— Да я… я ничего… Я просто…

Буров лишь хмыкнул:

— В салон его… Уверен, вы все объясните!

Поникнув головой, Трегубович покорно поплелся с матросами…

— Товарищ капитан! — подойдя, негромко доложил второй вахтенный. — В дальнем гальюне — свет!

Буров переглянулся с Иваном Павловичем. Доктор увидел, как капитан напрягся. Ночь, пустая палуба, таинственный свет в заброшенном помещении… Кто там мог быть? Сообщник? Свидетель? Или сам убийца?

— Пойдёмте, Иван Павлович, — сказал Буров, не повышая голоса. — Проверим. Только тихо.

Гальюн на баке был старый. Пассажиры предпочитали более удобные помещения в средней части парохода, команда пользовалась своими, на корме. Сюда заходили редко, разве что в час пик, когда остальные были заняты. И уж точно здесь не ждали никого ночью, в такую непогоду.

Дверь была прикрыта неплотно, и из щели пробивался тусклый, жёлтый свет. Буров поднял руку, останавливая спутников. Подошёл сам, прислушался. Изнутри доносились тихие, осторожные движения — кто-то там явно был.

— Эй, там! — рявкнул капитан. — Открывай, и выходи. Да без глупостей — у нас оружие. В случае чего — стрелять будем без предупреждения.

Никакого ответа. Только движение замерло, и свет погас — кто-то потушил керосиновую лампу.

— За дураков нас держишь? Я сказал выходи. Не то выломаем дверь.

За дверью послышался шорох, тихий стук, будто кто-то попятился в угол. Потом — голос, молодой, испуганный, почти детский:

— Не надо ломать. Я сам.

Дверь медленно приоткрылась, и на пороге показалась фигура. Маленькая, худенькая, в рваной куртке, накинутой на тощее тело. Грязное лицо, взъерошенные русые волосы, глаза — большие, испуганные, как у загнанного зверька. Пареньек явно на матерого преступника, а тем более на убийцу не походил.

В руках парень держал котелок — трофейный немецкий, какие солдаты привозили с войны.

— Один? — спросил Буров, не опуская оружия.

— Один, — кивнул парень.

— Кто таков?

Пацан молчал, только трясся мелко, вжимая голову в плечи. Потом, увидев вдруг за спинами пришедших Трегубовича,

— Я… я беспризорник.

— Беспризорник говоришь? Еще и безбилетник наверняка? — нахмурился капитан. И крякнул: — Ишь, пригрелся!

Трегубович, которого матросы держали за плечи, вдруг дёрнулся, выпрямился.

— Товарищ капитан, — подал он голос его был хриплым, но твёрдым. — Это мой. Я за него отвечаю.

— Твой? — Буров обернулся. — В каком смысле — твой?

— Знакомый мой, — Трегубович понизил голос. — Земляк. Из Рыбинска. Он… он безбилетником на «Амазонку» попал. Я его случайно увидел, уже в рейсе. Он в шлюпке прятался, под тентом. Я его и выходил. От холода согрел. И подкармливал.

— Подкармливал? — переспросил капитан. — Тем, что воровал из третьего класса?

— Не воровал! — выкрикнул парень, но тут же испуганно замолчал. — Я… я не хотел. Просто… Я все оплачу.

— Конечно оплатишь, — закончил за него Буров. И повернулся к пареньку. — Это понятно. А почему в шлюпке прятался? Почему не заявил о себе? Были бы в каюте, кормили бы по-человечески.

Парень потупился, зашмыгал носом.

— Боялся, — прошептал он. — Думал, сдадут. В милицию. А у меня документов нет. И денег. Я… я из дома убежал. Осенью. В Рыбинске.

— Из дома? — спросил Иван Павлович, подходя ближе. — Почему убежал?

— А чего там делать? — парень поднял голову. — Отец пьёт, мачеха злая. Детдомовский я, а оттуда… оттуда сбежал. Всё равно бы послали куда-нибудь на работу горбатиться. Я лучше сам.

— Ишь умный какой! — вновь усмехнулся капитан, но не по злому.

Иван Павлович внимательней рассмотрел этого худого, грязного, напуганного парня, и в груди его закипела глухая, беспомощная злость. Сколько их, таких, бродит по стране после войны и революции? Беспризорники, потерянные дети — ни дома, ни кола, ни семьи. И каждый на своём горьком опыте познаёт правду жизни.

— Как звать-то тебя? — спросил он мягко.

— Мишка, — парень вытер нос рукавом. — Михаил Морозов.

— Слушай, Мишка, — Буров опустился на корточки, заглянул парню в глаза. — Ты не бойся, дрожишь вон весь. Мы тебя не тронем. Так уж и быть, довезем тебя до Нижнего, а там… там уж будь что будет. Может, в детприёмник, а может, и на завод устроишься.

— Спасибо!

Буров обернулся к Трегубовичу. Тот стоял, опустив голову, и молчал.

— А ты, Савелий, — сказал капитан, и голос его стал жёстче, — дурак. Если б сразу сказал, не пришлось бы этого мальца в гальюне прятать. И котелок свой дурацкий… Тоже мне, подпольщик.

— Виноват, товарищ капитан, — тихо сказал Трегубович. — Не подумал. Пожалел парня. Он же земляк мой. И мать его, Царство ей Небесное, с моей мамкой дружила. Рядом жили. Как увидел его в шлюпке, так сердце и сжалось. Решил помочь. А там… там уже и не знал, как сказать.

— Понятно, — Буров махнул рукой. — Разберемся. А сейчас все за мной. И ты, Мишка, давай тоже.

Вся процессия двинулась на камбуз. Кок, заслышав шум, уже зажигал лампу, ворчал что-то про ночных визитёров. Увидев исхудавшего парня, только вздохнул, покачал головой и полез доставать из печи тёплые щи.

Мишка ел жадно, с хлюпаньем, проливая на стол и давясь. Трегубович сидел рядом, молчал.

— Степан Лукич, — тихо сказал Иван Павлович, отведя капитана чуть в сторонку. — Что с ним будете делать?

— В Нижнем — в детприёмник, — ответил капитан. — Там разберутся. Может, и впрямь на завод устроят. Парень он крепкий, жилистый, при деле будет.

— А с Трегубовичем?

— А что с ним? — Буров пожал плечами. — Доброе дело сделал. Пусть работает. Я его и не наказывал бы, если б не дурацкий котелок. Вот пусть за это теперь за этим беспризорником и следит. Под его ответственность. Ладно, пронесло.

Доктор кивнул, отошёл. Посмотрел на Мишку — тот уже доедал вторую тарелку, облизывая ложку. Глаза уже не бегали испуганно, а смотрели с сытым, усталым спокойствием.

— Доктор, — позвал Трегубович. — Вы посмотрите его? Вдруг заболел? Он же в шлюпке-то ночевал. Сыро, холодно…

— Хорошо, — согласился Петров. — Сейчас закончит есть — зайдём в медкабинет.

Он отошёл к двери, встал рядом с Буровым. Капитан докурил, бросил окурок за борт.

— Ну, Иван Павлович, — сказал он, и в голосе его прозвучала усталая усмешка. — Вместо убийцы — беспризорника нашли. Вот тебе и свет в гальюне.

— Всё равно, — ответил доктор. — Хорошо, что нашли. Живой. Не замёрз, не заболел.

— Это да, — согласился капитан. — Ладно, я спать. Утро завтра тяжёлое. Комдива с адъютантом допрашивать. Вам, доктор, после ужина заходите.

Они разошлись. Иван Павлович проводил парня в медкабинет, осмотрел, прослушал — ничего, только лёгкий кашель, горячей смеси выпить и в койку.

Мишка спал уже сидя на стуле, когда Петров вернулся к нему с пузырьком лекарства. Пришлось разбудить. Парень выпил лекарство и Иван Павлович проводил его до комнатки Трегубовича, где тот уже стелил ему постель.

Иван Павлович уже взялся за скобу двери своей каюты, когда сзади послышались торопливые шаги и знакомое визгливое собачье дыхание.

— Доктор! Доктор, ради Бога, подождите!

Он обернулся. Ермолина, Анастасия Ивановна, почти бежала по коридору, прижимая к груди болонку. Шляпка съехала набок, вуаль болталась, щёки пылали. Не иначе, обыскалась его по всему пароходу.

— Анастасия Ивановна, — устало сказал Петров, — если вы опять насчёт ареста вашего мужа, то я не уполномочен…

— Да не об аресте! — перебила она, вставая напротив и тяжело дыша. — О муже, доктор, о муже! С ним беда!

— Что случилось?

— Живот у него, — она приложила свободную руку к своему пышному бюсту, изображая боль. — Схватило, доктор! Лежит, стонет, места себе не находит. Я к капитану — он и слушать не хочет. Говорит — притворяется, чтобы ареста избежать. А я вам говорю — не притворяется! Он белый как простыня, и весь в поту. Вы ж врач, вы должны посмотреть!

Иван Павлович поморщился. Ермолин — тот самый толстяк, который вместе с Лобзиковым и другими «бунтовщиками» подписал петицию, а потом вёл себя громче всех. Притворяется ли он, чтобы его выпустили из курительного салона, или ему и вправду плохо? Больше похоже на симуляцию. Иван Павлович знал таких кадров. Как только запахнет жаренным, они и не такое сыграть смогут.

— Анастасия Ивановна, — сказал он осторожно, — вы же понимаете, я не могу просто так зайти к арестованному без разрешения капитана.

— А вы попросите! — она схватила его за рукав. — Вы человек из Москвы, он к вам прислушивается. Попросите, доктор! Ведь помрет, муж мой! На вашей совести будет!

Петров вздохнул. Не столько потому, что поверил в искренность боли Ермолина — сколько чтобы прекратить этот разговор и, если уж на то пошло, проверить. Врач не имеет права отказывать, даже если пациент симулирует. Да и еще одного трупа тут, на «Амазонке», точно не хватало!

— Хорошо, — сказал он, высвобождая рукав. — Идёмте к капитану. Поговорим.

Буров был на мостике, зайти к себе не успев. Стоял, заложив руки за спину, смотрел на тёмную воду. Увидев Петрова и Ермолину, нахмурился.

— Опять вы, Анастасия Ивановна? Я же сказал — ваш муж здоров. Он притворяется. Еще и Ивана Павловича привлекли!

— Ничего он не притворяется! — Анастасия Ивановна даже подпрыгнула от возмущения. — Он там умирает, а вы…

— Не умирает, — отрезал Буров. — Я знаю этих профсоюзных деятелей. Чуть что — сразу в постель. Страдальцы, чтоб им пусто было!

Иван Павлович поднял руку, останавливая обоих.

— Степан Лукич, я понимаю ваше недоверие, — сказал он ровно. — Но я, как врач, не могу отказать в осмотре, если человек жалуется на боль. Даже если я считаю, что это симуляция.

— Считаете? — Буров усмехнулся.

— Считаю, — честно ответил Петров. — Но я могу и ошибаться. А если я ошибусь, а он потом умрёт от какого-нибудь заворота кишок — кто будет отвечать? Вы? Я?

Капитан помолчал, пожевал ус.

— Хитро, — сказал он наконец. — С одной стороны — идёте против меня. С другой — прикрываетесь врачебной этикой.

— Я не против вас, Степан Лукич. Я за правду. Если Ермолин симулирует — я вам скажу. Если нет — помогу.

Буров вздохнул, потёр переносицу.

— Ладно, — сказал он. — Идёмте. Но если он притворяется — я его в тот же холодный склад посажу, вместе с американцем. Пусть там ночует.

Ермолина испуганно ахнула, прижала болонку крепче, но промолчала.

Они спустились с мостика, прошли по палубе, потом вниз, по узкому коридору к месту, где держали арестованных. Курительный салон был заперт на ключ. У двери стоял матрос.

— Открывай, — велел Буров.

Дверь со скрипом отворилась. Внутри горела одна тусклая лампа, было накурено, пахло табаком, потом и какой-то кислятиной.

Ермолин лежал на диване — толстый, бледный, в расстёгнутом френче. Глаза закрыты, губы сжаты. На лбу — крупные капли пота. Он охал, дышал тяжело, с каким-то свистом.

— Вот, — сказал Буров, кивая на него. — Полюбуйтесь. Каков актер! Такой талант пропадает!

Иван Павлович подошёл ближе, присел на корточки у дивана, на котором лежал Ермолин.

— Николай Николаевич, — тихо сказал доктор, — вы меня слышите?

Ермолин приоткрыл глаза — мутные, болезненные.

— А? Что? — прошептал он. — Болит… доктор. Очень болит. Невмоготу! Хоть бы таблеточку какую, или порошок.

— Где именно болит?

Толстяк слабо повёл рукой и положил её на правую нижнюю часть живота. Даже сквозь одежду было видно, как напряжены мышцы в этом месте.

Иван Павлович осторожно, кончиками пальцев, начал осмотр. Кожа была горячей — явно повышенная температура. Он надавил на правую подвздошную область — Ермолин охнул, дёрнулся, попытался отодвинуться.

— Больно? — переспросил Петров.

— Ой, больно, — простонал пассажир. — Не трогайте, доктор, ради Бога. Не мучайте. Таблеточку бы…

— А если резко убрать руку?

Иван Павлович надавил снова, подождал секунду и резко отдёрнул пальцы. Ермолин вскрикнул.

— Твою мать… — совсем тихо выдохнул Иван Павлович. — Только не сейчас…

Симптом Щёткина-Блюмберга положительный. Классический признак раздражения брюшины.

— А теперь лягте на левый бок, — попросил доктор.

С помощью Бурова они перевернули стонущего Ермолина. Петров постучал по правому боку — тимпанит. Потом положил ладонь и резко надавил — боль усилилась. Симптом Ровзинга тоже подтвердился.

Иван Павлович попросил больного поднять правую ногу — Ермолин застонал, но поднял, согнув в колене. Петров резко разогнул её — боль отозвалась в правой подвздошной области. Симптом Ситковского тоже положительный.

Иван Павлович с трудом сдержался, чтобы не выругаться. Выпрямился, вытер пот со лба.

— Степан Лукич, — обратился он к капитану, — у вашего арестанта острый аппендицит.

— Что? — Буров нахмурился. — Точно?

— Абсолютно точно. Симптомы все налицо. Температура, напряжение мышц, боль, положительные симптомы раздражения брюшины. Если его не оперировать в ближайшие часы — начнётся перитонит. Тогда, извините, даже в Нижнем не спасут.

Ермолина, сидевшая у двери, вдруг завыла, прижимая болонку к груди.

— Ой, горе-то какое! Ой, я же говорила! Ой, муженька мой, страдалец!

— Тише вы! — прикрикнул на неё Буров. — Не истерите.

Он подошёл к дивану, посмотрел на бледного, стонущего Ермолина, потом на Петрова.

— Что же теперь делать? — спросил он тихо.

— Оперировать, — ответил Иван Павлович. — Другого выхода нет.

— Оперировать? — капитан крякнул. — Здесь? На пароходе? Где? В столовой? В курилке?

— В любом чистом месте, где есть свет и можно постелить клеёнку. Но времени у нас нет, Степан Лукич. Часа два-три, не больше. Дальше только хуже будет.

Он повернулся к Бурову, заглянул ему в глаза.

— Я понимаю, это безумие. Но выхода нет. Отправить его на берег на лодке — ночью, в темноте, в холоде — это значит погубить его окончательно. Качка, переохлаждение, повреждение аппендикса при транспортировке… Он не доедет до ближайшего фельдшерского пункта.

— А вы ручаетесь, что он выживет после операции здесь? — спросил Буров помолчав.

— Нет, — честно ответил Петров. — Но шанс есть. А так — нет никакого.

Капитан помялся, потом махнул рукой.

— И какой у меня выбор? — грустно улыбнулся капитан. — Никакого! Я конечно извиняюсь, Иван Павлович, но может все-таки ошиблись? Может, его так с простокваши пучит? Вон какое брюхо отрастил!

Иван Павлович вышел в коридор, окликнул вахтенного матроса.

— Бегом к доктору Ланскому в каюту. Скажите — срочно, нужна помощь. Операция.

Матрос кинулся исполнять.

Через десять минут Ланской, зевающий, в помятой пижаме под халатом, уже стоял над Ермолиным, проводя собственный осмотр.

— Пётр Савельевич, ваше мнение? — спросил Петров, хотя уже знал ответ.

Ланской надавил, отпустил, выслушал живот фонендоскопом, постучал.

— Аппендицит, — сказал он коротко. — Острый. Сомнений нет.

— Нужна операция.

— Где? — Ланской огляделся. — В этом курятнике? Здесь же грязно, свет плохой, инструментов нет…

— А они есть в медкабинете, — сказал Петров. — Клеёнку принесём из столовой. Стол — в той же столовой. Лампы — натаскаем из всех кают. Иголки, шовный материал… нитки, в конце концов.

Ланской усмехнулся.

— Ну, вы оптимист, Иван Павлович.

— Реалист, — поправил Петров. — В санитарном поезде и не в таких условиях делали операции. Времени в обрез.

Он обернулся к капитану.

— Степан Лукич, нужна ваша помощь. Первое — освободить столовую или салон. Лучше салон — он больше, там окна, будет свет. Второе — найти чистые простыни, клеёнку, полотенца. Третье — всех посторонних оттуда убрать и никого не пускать, кроме нас и одной санитарки.

— Санитарки? — переспросил Буров. — Где ж я вам санитарку на ночь глядя?

— Лена Уточкина поможет, — сказал Петров. — Она девушка смелая, в операционной работала? Работала.

— А если не согласится?

— Думаю, согласится.

Буров вздохнул, почесал затылок.

— Ладно, — сказал он. — Иду распоряжаться.

Он вышел. Ланской покачал головой, зашептал:

— Иван Павлович, вы в своём уме? Оперировать аппендицит на пароходе, при керосиновых лампах, без нормального наркоза, без антибиотиков, без ассистента… Это же…

— Я знаю, — перебил Петров. — Но если не мы, то кто? Если не сейчас, то когда?

Ланской не ответил.

Иван Павлович подошёл к дивану, где лежал Ермолин, взял его за руку.

— Николай Николаевич, — сказал он спокойно, почти ласково. — Мы будем вас оперировать. Вы не бойтесь. Я опытный хирург, в войну работал в полевых госпиталях. Ваша Анастасия Ивановна будет рядом. Всё будет хорошо. Слышите?

Ермолин открыл глаза, посмотрел на него с надеждой и ужасом.

— Слышу, — прошептал он. — Только не дайте мне умереть, доктор. Ради Бога.

— Не дадим, — твёрдо сказал Иван Павлович.

И вышел готовить салон к операции.

Капитанский мостик был пуст — Буров ушёл распоряжаться. Иван Павлович стоял у фальшборта, смотрел на чёрную воду, которая чуть колыхалась за бортом. Ночь была холодная, беззвёздная. Пароход покачивало на сонной волне. Волнение. Да, оно самое. Словно в первый раз. Впрочем, в таких условиях и в самом деле в первый раз. Опасно. Слишком опасно. Но как иначе? Да, риск. Поэтому нужно все сделать максимально хорошо. Право на ошибку нет.

— Доктор, — раздался голос за спиной.

Иван Павлович обернулся. Лена стояла на нижней ступеньке трапа, кутаясь в телогрейку. Лицо её было бледным, под глазами залегли тени, но держалась она прямо.

— Лена… — произнес Иван Павлович и затих, не зная с чего начать.

— Мне уже сказали. Аппендицит, — ответила девушка. — Вам нужна помощь.

— Да, — кивнул Петров. — Лена, вы когда-нибудь ассистировали на операциях?

— На фронте, — ответила она. — Я санитаркой была. В полевом госпитале. Там… там всякое бывало.

Она замолчала, глядя куда-то в сторону, в темноту. Иван Павлович не торопил.

— Хирург у нас был, старый, — продолжила она чуть тише. — Он проводил операции. Я только инструменты подавала. А он резал.

Она перевела дыхание, посмотрела на Петрова.

— Только я думала, что уже никогда… Не вернусь к этому. А вот…

— Вы справитесь? — спросил он тихо.

Лена помолчала, потом твёрдо сказала:

— Должна.

Иван Павлович сжал её плечо.

— Идёмте. Нужно собрать инструменты.

В медкабинете их уже ждал Ланской — хмурый, сосредоточенный, в белом халате поверх пижамы. Он успел зажечь все лампы, какие нашёл, и теперь каюта была залита неровным, жёлтым светом.

— Вот наше хозяйство, — сказал Ланской, кивнув на открытый шкаф. — Скальпели — три штуки, один старый, но точить пробовал — режет. Зажимов — штук пять, иглодержатель один, ножницы — есть. Иглы — хирургические, три штуки. Шовного материала — кетгут, одна катушка. Мало.

— Кетгута хватит на один разрез, — сказал Иван Павлович, перебирая инструменты. — Нитки у портных есть? У стюардов?

— Спросил уже, — Ланской кивнул. — Есть шёлк и хлопок. Но они не стерильные.

— Прокипятим. В котле на камбузе, — Петров отложил зажимы, проверил замки. — Иглы портновские? Прямые или изогнутые?

— Прямые. Но тонкие, острые. Ткань держат хорошо.

— Для мышц не годятся. Но для кожи — сойдут. — Иван Павлович повернулся к Лене. — Лена, сходите на камбуз, попросите у кока две кастрюли кипятка. Одну — для инструментов, вторую — для салфеток. Салфетки — из простыней, нарежьте квадратами. Белые, чистые. И полотенца. Чистые. Поняли?

— Поняла, — кивнула она и выбежала.

Ланской проводил её взглядом, покачал головой.

— Девчонка… Боится, а держится. С характером. Думаете справится?

— Справится, — кивнул Иван Павлович, не поднимая глаз. Он раскладывал инструменты на стерильной простыне — так, чтобы всё было под рукой.

— Иван Павлович, — тихо сказал Ланской, — вы уверены, что мы справимся? Я, честно говоря, не резал много лет. А вы? Вы же…

— Я оперировал, Пётр Савельевич, — перебил Петров. Чуть жестче с нажимом произнес: — Мы справимся. Должны справиться.

Ланской потёр переносицу, ничего не ответил.

Лена вернулась через десять минут, запыхавшись.

— Кок кипятит воду. Сказал, через четверть часа будет. Простыни дал, три штуки. И полотенца.

— Молодец, — Петров взял простыни, протянул ей и Ланскому. — Рвём на салфетки. Квадратами. Руками, без ножниц — чтобы края не осыпались.

Работали молча.

— Инструменты, — Ланской достал из шкафа бикс, куда они сложили скальпели, зажимы, ножницы. — Понесу кипятить.

— И иглы, — добавил Петров. — И портновские тоже. Пусть полежат в кипятке минут двадцать.

Ланской ушёл. Лена начала резать простыни на квадраты, складывая аккуратной стопкой. Иван Павлович принялся мыть руки — тщательно, по локоть, с мылом, ополаскивая чистой водой. Потом вытер стерильной салфеткой и попросил Лену полить ему на руки спиртом.

— Жжёт, — сказал он сквозь зубы, растирая жидкость по предплечьям.

— Это вместо перчаток? — спросила Лена.

— Это вместо невозможности вымыть руки по-настоящему. Перчаток у нас нет.

Он подошёл к столу, за которым будет лежать Ермолин. Поверхность уже застелили клеёнкой и простынёй. Петров разложил инструменты — сначала большие: скальпели, зажимы, ножницы. Потом — иглодержатель, иглы, будущий шовный материал.

Ланской вернулся с чайником кипятка, в котором плавали инструменты. Осторожно, пинцетом переложил их на стерильную салфетку.

— Всё готово, — сказал он, вытирая пот со лба. — Можно начинать.

Иван Павлович посмотрел на часы. Половина третьего ночи.

В комнату попыталась прорваться Анастасия Ивановна, но вовремя вернувшийся Буров заступил ей дорогу.

— Нельзя, — сказал он твёрдо. — Будете мешать.

— Но я… я же жена…

— Постоите за дверью.

— Но…

— Не положено!

Она всхлипнула, прижала болонку к груди и отошла к стене, вытирая слёзы кружевным платочком.

Иван Павлович посмотрел на Лену — та стояла у столика с инструментами, бледная, но спокойная.

— Начинаем, — сказал он, беря скальпель.

Керосиновые лампы колыхнулись от сквозняка. Кто-то закрыл дверь в салон. И наступила тишина.

Где-то там, за иллюминаторами, занимался холодный рассвет.

Операционный салон превратился в крепость. Лампы горели ровно, их жёлтый свет ложился на клеёнку, инструменты, и на бледное лицо Ермолина, который лежал на столе, тяжело дыша и часто моргая. Простыня под ним уже взмокла от пота. Анастасия Ивановна осталась за дверью — слышно было, как она всхлипывает и причитает, прижимая болонку. Буров велел матросу не пускать её, даже если будет ломиться силой.

— Доктор, — прошептал Ермолин, глядя на Петрова снизу вверх. — Доктор, я… я боюсь.

— Это нормальная реакция, Николай Николаевич, — ответил Иван Павлович. — Но страх учащает сердцебиение, поэтому постарайтесь отвлечься.

Он повернулся к Ланскому и Лене.

— Вопрос номер один — наркоз.

— Наркоза у нас нет, — сказал Ланской. — Хлороформа на судне никто не держит, эфира — тем более. Есть только спирт.

— Спирт — не наркоз, — отрезал Иван Павлович. — От него пациент разве что захмелеет, а боль не уйдёт.

— Есть ещё опий, — Ланской достал из аптечки маленький пузырёк с мутной жидкостью и настойкой. — Капитан дал. Из судовой аптечки. Несколько капель.

— Опий? — Петров взял пузырёк, понюхал, покачал головой. — Притупит боль, да. Но сознание не выключит. Пациент будет в себе. А когда я начну резать…

Он не договорил. Ермолин на столе побелел ещё больше.

— А коньяк? — спросила вдруг Лена. — Говорят, раненых на фронте поили… для храбрости.

Буров, который стоял у двери, вдруг полез в карман кителя и достал плоскую фляжку, обтянутую кожей.

— Есть, — сказал он, протягивая. — Настоящий, из Нижнего. Для себя берёг. Но если нужен…

— Коньяк потом, после, — сухо сказал Петров. — Пауиенту тем более нельзя, от него кровь разжижается, давление скачет. И потом… алкалоиды с алкоголем — смесь опасная.

— Так что же делать? — спросил Ланской, оглядываясь. — Без наркоза резать — он умрёт от шока.

Иван Павлович молчал, перебирая в голове варианты. В полевых госпиталях он оперировал и без наркоза, когда приходилось — ампутации под крик, удаление осколков под стон. Но там — молодые солдаты, там — адреналин, там — выбор между смертью и жизнью. Здесь — толстый, испуганный чиновник, который никогда не знал настоящей боли.

— Местная анестезия, — сказал он наконец. — Новокаин. Есть на судне новокаин?

— Новокаин? — Ланской пожал плечами. — Имеется.

Доктор протянул Ивану Павловичу пузырек.

— Вот.

Иван Павлович проверил этикетку, понюхал жидкость — пахло спиртом, но в пределах нормы. Набрал в шприц.

— Николай Николаевич, — сказал он, наклоняясь над Ермолиным. — Я буду делать уколы. Больно, но терпимо. Вы не дёргайтесь, дышите. Онемеет. Но боли не будете чувствовать. Поняли?

— П-понял, — прошептал толстяк.

Петров начал вкалывать новокаин вокруг операционного поля — в кожу, подкожную клетчатку, мышцы. Ермолин закусил губу, побелел ещё больше, но терпел. Лена взяла его за руку.

— Смотрите на меня, Николай Николаевич, — сказала она. — Не на доктора, не на инструменты. На меня.

— А т-ты кто? — выдавил Ермолин.

— Я Лена. Вы… — она расстерялась, не зная как подбодрить больного. — Вы… вы сказки любите?

— Сказки? Ну… люблю. В детстве слушал, матушка часто рассказывала.

— Ну вот и отлично. Я вам тоже буду сказки рассказывать. Жили-были…

Она начала говорить — тихо, монотонно. Про Ивана-царевича, про серого волка, про жар-птицу. Ермолин слушал, сжимая её руку, и, кажется, чуть успокоился.

— Всё, — сказал иван Павлович, откладывая шприц. — Ввел. Сейчас проверим, как работает.

Он взял тонкий зажим и слегка ущипнул кожу на операционном поле.

— Чувствуете?

— Нет, — удивлённо сказал Ермолин. — Совсем ничего.

— А здесь? — Петров ущипнул чуть сильнее.

— Всё равно нет. Доктор, вы… вы меня заколдовали?

— Не заколдовал, а обезболил, — Петров выпрямился, обернулся к Ланскому. — Начинаем. Скальпель.

Ланской молча подал инструмент.

Лена продолжала говорить — про то, как волк помогал царевичу, про ковёр-самолёт, про невидимую шапку. Её голос был ровным, гипнотическим. Ермолин смотрел на неё не мигая.

Иван Павлович взял скальпель. Инструмент лежал в ладони привычно, будто и не было этих дней, заполненных расследованиями, допросами и страхом за людей. Рука была твёрдой. Никакой дрожи. Он знал: сейчас нельзя ошибаться.

— Лена, — сказал он негромко. — Держите его руку. Говорите с ним. Не замолкайте.

Лезвие коснулось кожи в правой подвздошной области. Иван Павлович нажал ровно настолько, чтобы рассечь дерму и подкожную клетчатку. Кровь выступила сразу — не фонтан, но и не капиллярная.

Ермолин дёрнулся.

— Ой! — застонал он, зажмурился, попытался отодвинуться. — Ой, больно же!

— Тише, тише, — Лена склонилась над ним, сжала его руку. — Николай Николаевич, смотрите на меня. Только на меня. Я же вам сказку рассказываю. Помните, волк царевича по лесу нёс? А впереди — избушка на курьих ножках…

— Бо-ольно… — простонал Ермолин, но дёргаться перестал. Глаза его, мутные от страха и боли, уставились на Лену, цепляясь за её голос, как за спасительную нить.

— Дышите ровнее, — сказал Петров, не поднимая глаз. — Ланской, салфетку.

Ланской подал стерильную марлю. Иван Павлович быстро промокнул кровь и продолжил разрез — чуть глубже, рассекая подкожную жировую клетчатку. Слой был толстый — чиновник питался хорошо, это создавало дополнительные трудности. Мышцы напряглись, и Петрову пришлось шире развести края раны крючками.

— Апоневроз, — пробормотал он. — Рассекаю. Ланской, приготовьте зажимы. Сейчас пойдёт кровь.

Он разрезал апоневроз — плотную белую пластину, покрывавшую мышцы. Кровь усилилась. Прямые мышцы живота раздвинулись с трудом — они были тугими, спазмированными от боли.

— Зажим! — коротко бросил Петров.

Ланской вовремя подал инструмент, и доктор быстро пережал мелкие сосуды, кровоточащие в ране. Его пальцы двигались автоматически, натренированно, словно сами знали, куда идти, что искать, где браться.

Лена не замолкала:

— … а в избе той Баба-Яга сидит, костяная нога. И говорит она царевичу: «Фу-фу, русским духом пахнет. Зачем пожаловал, добрый молодец?» А царевич ей кланяется…

Ермолин слушал, затаив дыхание. Он уже не стонал — только тяжело дышал, и рука его, сжимавшая Ленину ладонь, была мокрой от пота.

— Крючки! — скомандовал Петров.

Ланской вставил ранорасширители, разводя края раны. Теперь операционное поле открылось полностью. Слепая кишка — серая, напряжённая, отёчная — виднелась в глубине. Но аппендикса не было видно. Совсем.

— Чёрт, — сквозь зубы произнёс Иван Павлович. — Ушёл в подвздошную ямку. Спайки.

Он осторожно ввёл указательный палец в рану, пытаясь нащупать червеобразный отросток. Пальцы слепой кишки двигались, но аппендикс не давался — он лежал глубоко, ретроцекально, припаянный к задней брюшной стенке.

— Не нахожу, — сказал Петров. — Проблема.

— Может, фиксирован? — спросил Ланской, подавая очередную салфетку.

— Спаян. Плотно. Придётся мобилизовать.

Ермолин вдруг дёрнулся и громко застонал, когда пальцы Петрова надавили на слепую кишку. Местная анестезия начала слабеть.

— Доктор, — прошептал он, — доктор, сил нет…

— Лена, сильнее держите его. — Иван Павлович отвлёкся на секунду, посмотрел на Ермолина. — Николай Николаевич, потерпите. Я введу ещё новокаина — и сразу станет легче. Ланской, шприц.

Ланской подал шприц. Петров быстро вколол новокаин в область брыжейки слепой кишки и в спайки. Подождал минуту, пока подействует.

Ермолин облегчённо выдохнул. Тело его расслабилось, мышцы перестали судорожно сокращаться.

— Теперь легче? — спросила Лена, глядя ему в глаза.

— Да, — выдохнул тот. — Спасибо, дочка.

— Всё, Николай Николаевич, не бойтесь. Доктор Петров — профессионал. Он не раз такое делал.

— Мобилизуем, — сказал Иван Павлович, снова вводя палец в рану. — Ланской, попробуйте надавить снизу, на подвздошную область.

Ланской надавил снаружи, помогая вытолкнуть аппендикс в рану. Вместе, осторожно, не торопясь, они постепенно вывели червеобразный отросток на поверхность.

— Вижу, — выдохнул Петров.

Аппендикс был длинным, отёчным, багрово-синюшным. На одном участке, ближе к верхушке, ткань почернела почти полностью — начиналась гангрена.

— Ещё полдня — и прорвало бы, — сказал Иван Павлович вслух. — И был бы перитонит. Николай Николаевич, вы родились в рубашке.

— Прорвало? — переспросил Ермолин боязливо.

— Не прорвало, — ответил Петров, беря зажим. — Мы вовремя.

Леночка, глядя на гангренозный аппендикс, побледнела ещё сильнее, но не отвернулась. Только губы её задрожали. Она крепче сжала руку Ермолину.

Иван Павлович взял зажим, на секунду задержал дыхание и принялся за самое ответственное — отделение аппендикса. Он знал, что сейчас каждое движение должно быть точным и быстрым: любая ошибка могла стоить пациенту жизни.

— Лигатуру, — сказал он, протягивая руку.

Ланской подал тонкую кетгутовую нить — одну из тех, что прокипятили в котелке на камбузе. Петров осторожно прошил брыжейку червеобразного отростка, завязал узел — туго, надёжно. Ещё один узел — и отросток побелел, кровь перестала поступать.

— Перерезаю, — предупредил он и одним быстрым, точным движением ножниц отсёк брыжейку. Крови почти не было. Затем взял скальпель, обнажил основание аппендикса и отсек его у самой слепой кишки.

Ермолин вздрогнул, но не застонал. Он уже почти не чувствовал боли — только слабость и какую-то странную, липкую дремоту, смешанную с голосом Лены, которая всё ещё рассказывала ему сказку, сжимая его холодную, мокрую ладонь.

— Культю погружаю, — пробормотал Петров, беря иглодержатель с изогнутой иглой.

Он наложил кисетный шов — нить прошла вокруг основания аппендикса, стягивая края раны внутрь. Потянул — и культя скрылась в глубине, аккуратно утопленная в стенке слепой кишки. Поверхность стала гладкой, ровной. Ни крови, ни подтекания содержимого.

— Идеально, — сказал Ланской, наблюдая за его руками.

Петров ничего не ответил. Он тщательно осмотрел операционное поле, проверил, не кровоточат ли сосуды, не ослабла ли лигатура, не выскользнул ли шов. Затем несколько раз промокнул рану стерильными салфетками. Кровь почти остановилась.

— Теперь ваша очередь, Пётр Савельевич, — сказал он, отступая на шаг.

Ланской кивнул, взял иглодержатель и начал зашивать рану послойно. Сначала кетгутом — мышцы. Толстые, сильные, они сомкнулись почти сами, но он всё равно прошёлся несколькими узлами, чтобы наверняка. Потом — шёлком. Подкожную клетчатку. И наконец — кожу.

Ермолин уже почти не дышал. Лена вытерла лоб ему мокрой салфеткой — на её рукаве остались следы пота и засохшей крови.

— Готово, — сказал Петров, разгибая спину. — Скальпель.

Он отложил инструмент, снял перчатки — руки дрожали мелкой, едва заметной дрожью, которую он не мог унять.

— Спаси Боже, — прошептал Ланской.

Ермолина осторожно переложили на диван, застеленный чистой простынёй. Лена принесла бутылку с холодной водой — в камбузе нашёлся кусок льда, его засунули в горлышко и крепко завязали тряпицей. Потом завернули в полотенце и положили на живот пациенту.

— Голод и жажда в первые сутки, — продиктовал Петров одному из матросов, растирая затёкшие пальцы. — Ни кормить, ни поить. Камфору по часам. Следить за температурой и пульсом. Если поднимется — собьём обтиранием. Если начнёт бредить — не оставлять одного.

— Запишу, — кивнул тот, черкая карандашом в блокноте.

Лена, шатаясь, вышла на палубу. Там, за фальшбортом, гнусаво кричали чайки. Иван Павлович вышел следом и увидел, как её выворачивает наизнанку — тихо, беззвучно, судорожно. Она стояла, сжимая поручни побелевшими пальцами, плечи мелко тряслись.

Он подошёл, подал ей фляжку с водой.

— Прополощите рот, — сказал мягко. — И пейте по глотку. Не торопитесь.

Лена послушалась, вытерла губы тыльной стороной ладони.

— Спасибо, доктор. Я… я это… не думала, что снова…

— Ничего, — он погладил её по плечу. — Вы справились. Молодцом.

Она подняла на него глаза — заплаканные, красные, но уже спокойные.

— А вы тоже справились.

— Мы все справились, — ответил Петров.

В салоне уже наводили порядок: Ланской собирал инструменты, матросы складывали испачканные простыни в мешок. Буров стоял у двери, курил, выпуская дым в щель. Увидев Петрова, он достал из кармана плоскую фляжку, обтянутую кожей.

— На, — сказал он, протягивая. — Выпей.

— Спасибо, Степан Лукич.

Иван Павлович отхлебнул — коньяк обжёг горло, разлился теплом по груди. Он вернул фляжку, но Буров мотнул головой.

— Оставьте себе. Вы сегодня больше заслужили, чем я.

Помолчали. Где-то в машине снова застучали молотки — механики возвращались на вахту.

— Выкарабкается? — спросил капитан, кивнув на Ермолина.

— Если перитонит не начнётся — да, — ответил Петров. — Но мы вовремя. Ещё бы полдня — и прорвало бы. И тогда… сами знаете.

— Знаю, — Буров вздохнул. — Ладно. Арест с него снимаю. Пусть лежит под присмотром жены.

После сложной операции Иван Павлович чувствовал себя уставшим и опустошенным, и дело здесь было не только в условиях — плохой свет, отсутствие оборудования, неподходящее для хирургического вмешательства место. Однако, человека нужно было спасать, и доктор сделал для этого все. Однако, и сам ощутил выгорание…

К тому же все медицинские проблемы перекрывались различного рода криминальными сложностями и загадками, которые постепенно решались… но, не совеем так, как хотелось бы.

На место одной тут же приходила другая, а то и две. Иван Павлович уж и не рад был, что предложил помочь капитану в расследованиях, но отказаться уже не мог. Раз уж ввязался, так нужно было довести дело до конца. Тем более, если по кораблю разгуливал убийца… или убийцы… Опасность могла грозить всем!

А что, если это один и тот же человек? Тот, кто испортил ходовую машину, и тот, кто зачем-то убил инженера… Николаев? Судя по отзывам, тот был человек недалекий, тем более — пьющий. Вряд бы он смог столь хитроумно воспользоваться хранимой у Праскухина беладонной! Хотя… чем черт не шутит, когда Бог спит? Да и самого Праскухина снимать с подозрения рановато. Он же военный, к убийствам привык. Впрочем, почти все привыкли! Первая Мировая, Гражданская… кровь, слезы, смерть. Еще и «испанка» до кучи!

И все же, вряд ли убийца Николаев. А вот испортить машину он мог вполне! Да хоть за деньги! Прельстился и… И привел в исполнение чей-то план. А потом его и самого… Мавр сделал свое дело.

В таком разе мы имеем дело с человеком циничным, хладнокровным, расчетливым… который сейчас просто подсмеивается над всеми нашими с Буровым попытками хоть что-то прояснить, хоть немного во всем разобраться.

Один подозреваемый, другой… Голова кругом! Думали, поймаем скрывающегося на пароходе Николаева… а схватили мальчишку-беспризорника. Да и Трегубович, похоже — пустышка…

И снова одни и те же вопросы… Кому и зачем понадобилось устраивать диверсию на старом пароходе? Какой в этом смысл? Может, и впрямь, хотели навредить капитану?

Иван Павлович все же попросил Бурова составить список. Список всех тех, кто мог затаить зло на капитана «Амазонки». Степан Лукич лишь махнул рукой: серьезно на него обиженные уже были давно списаны на берег, все же остальные прекрасно понимали, что капитан ни к кому зря придираться не будет.

Маркелов… Может быть, именно это — ниточка? Ведь убитый американец отчего-то же отказался поселиться с ним в одной каюте! Ведь какие-то причины к этому, наверняка, имелись… Какие? Симмонс и Маркелов встречались и раньше? Где, когда? Но, ведь инженер буквально только что приехал в Советскую Россию — в паспорте стоит соответствующий пограничный штамп!

И что же, тогда выходит, Маркелов был в Америке? Впрочем, и это легко проверить… Если паспорт у него настоящий! А в этом теперь имелись большие сомнения. Если верить Леночке Уточкиной, Маркелов никакой не коммивояжер! Абсолютно не разбирается во всех модных мелочах, на торговле которыми зарабатывают неплохие деньги. Какой резон Леночке врать? К тому же она — журналист, человек в своем деле скурпулезный, дотошный… Маркелов! Вот кого проверять!

После обеда доктор вышел на палубу. Просто пройтись, отвлечься от всех назойливых и мрачных мыслей. На реке задул ветер, и Иван Павлович поплотнее запахнул пальто. Встал, опершись о фальшборт, и долго смотрел на качающийся в зыбкой дымке берег, на утесы, расцвеченные красно-желтыми, уже увядающими, красками осени.

Вспомнились друзья, коллеги по наркомату, супруга… Ах, Аннушка, Аннушка… Скоро уже должна родить. Вот-вот… И тогда…

Вдруг послышались чьи-то голоса. Иван Павлович повернул голову и к удивлению своему увидел появившуюся на палубе парочку — Леночку в компании с чернявым. похожим на цыгана, парнем. Из тех, драчунов… Коноплев… Как его… Федор. Да — Федор, Федька. Едет в Сормово, на заработки. Как сказал Якименко — профессии никакой толком нет, а строит из себя рабочую косточку! К Леночке неравнодушен… за что с Трегубовичем и подрался. Но, Лена ведь его отшила, выражаясь словами все того же Якименко…

Однако вот, нынче они беседовали вполне мирно, журналистка даже смеялась. Видать, Коноплев рассказывал что-то забавное.

Завидев доктора, Леночка помахала рукой, Коноплев же сухо кивнул… еще бы… И увлек девушку на корму судна… подальше от Ивана Павловича, что ли? Ну да, все равно, кое-что можно было расслышать. Впрочем, доктор особо-то и не прислушивался — журналисточку можно было бы расспросить и потом.

— Да, да, Лена, клянусь, где только не был! И в Ревель, и в Ригу хаживал… в Гельсингфорс, и в Стокгольм даже… — явно хорохорясь, напропалую хвастал Федька. — Давно, до войны еще. Нет, не матросом — юнгой. Да и матросом бы стал, может даже — старшим! А тут, сама понимаешь — война. Забрали на тральщик… А потом списали на берег, на охрану складов бросили. Так, с капитаном характерами не сошлись, сама понимаешь!

Ого! — отметил для себя Иван Павлович. — Они уже на «ты». Или не уже, а давненько… Если что, можно просто поинтересоваться у Лены.

— Я с большевиками завсегда… А капитан — монархист ярый! Так что, знаешь, мне с ним не по пути.

— Понимаю…

— Потом революция, немцы… мир в Брест-Литовске… Так и закрутило! В Ярославль забросило, в Рыбинск, в Спасск… Да по всей Волге!

— Отчего ж ты матросом-то не устроился? — вполне резонно поинтересовалась Леночка. — Ведь специальность, получается, у тебя есть! А матросы первой статьи не так и мало получают.

— Да это… Не сложилось просто. Рука правая повреждена и вообще… — Коноплев отвечал уклончиво и быстренько перевел разговор на другую тему. — Так вот, я чего хотел-то… Могу для тебя отрез мануфактуры достать! Как раз на платье. И не какой-нибудь там ситец… Крепдешин!

О как! Услыхав, доктор удивленно покачал головою. Ситец! Крепдешин! Мануфактура… Еще один коммивояжер выискался?

— Крепдешин? — явно заинтересовалась Леночка. — А какого цвета? С рисунком или без?

— А какой надо? — Коноплев приблизился к девушке вплотную, приобнял. — Для тебя, Ленуля — любой! И недорого… Может быть даже и даром… Почти…

Опп! Леночка ловко двинула локтем нахалу под ребра! Тот аж скрючился, бедолага.

— Федя! Хочешь, в левый глаз плюну? — ходко осадила девушка. — Думаешь, не попаду?

— А-а-а… а почему в левый? — выпрямившись, Федька удивленно моргнул.

— Не хочешь в левый, плюну в правый! — обидно расхохоталась Лена. — Еще только посмей! Ишь, обещаниями заманивает… Про мануфактуру врет… Крепдешин! Х-ха! Да откуда у тебя крепдешин-то?

— А вот и есть! — Коноплев выпятил грудь и тут же обиженно скривился. — Ну, не у меня… и не здесь. А в Сормове, в Нижнем — достану! Вот, ей-Богу, достану. И не только один отрез…

— А сколько можешь? — вновь заинтересовалась девушка.

— А сколько надо?

— А ты, Феденька, парень ничего! — Леночка вдруг улыбнулась и взяла Коноплева под руку.

— Ну, так… — снова приосанился тот.

— Только уж больно нетерпеливый… Я бы даже сказала — невоздержанный!

— Так это… Батюшка-то, говорят, цыган был!

— Оно и видно! Так! Руку убрал! Я кому сказала? Еще хочешь получить? Так не заржавеет!

— Да ла-адно! Я ж так, по-дружески…

Девушка с Федькой кокетничала! — вдруг осознал Иван Павлович. Причем, кокетничала не очень-то умело, и, словно бы понарошку, что ли. Зачем? Ведь понимала же, что к чему… Собирала материал для статьи? Затеяла свое журналистское расследование? Что ж, мануфактура — тема модная… А Лена — человек упрямый и стойкий. Вон, как на операции ассистировала! Кто бы только подумать мог?

Черт! Доктор вдруг напрягся… Коноплев — бывший моряк? Тогда он мог точно знать, как испортить машину! Те же золотники… не каждый даже и знает, как выглядят. Тем более, Федька за какую-то провинность был уволен из флота. Это что же надо было такое совершить? Вообще, нехудо бы его проверить посерьезнее. Конечно, в меру возможностей и сил.

— Ну пока, Федя, — Леночка, наконец, помахала парню рукой. — Вечером в бильярдной увидимся.

— Лучше б по палубе прошлись…

Проводив девушку недобрым взглядом, Коноплев грязно выругался, сплюнул в воду и закурил.

И еще нужно бы не забывать о Маркелове! Все ж так, кто это человек? Ну и Коноплев, да…

Ближе к вечеру Иван Павлович, с разрешения капитана, лично прошелся по каютам. Проверял санитарный режим. Где-то задерживался на полминуты, где-то — еще меньше… А вот кое-где…

Каюты третьего класса на «Амазонке» располагались в кормовых надстройках, имели овальную крышу и продолговатые небольшие окна. Пассажирам третьего класса вход в первый и второй класс воспрещался, правда, в советское время было сделано исключение.

Самого Коноплева в каюте не оказалось — ушел в бильярдную — остался один сосед, мужик лет сорока, в армейских штанах и застиранной до белизны гимнастерке.

— Ялов, Кузьма… — сразу же преставился сосед. — Токарь.

— Хорошее дело! — Иван Павлович одобрительно покивал. — В Сормово?

— Туда… Там, говорят, расценки выше. И общежитие ценным специалистом дають.

— А вы — ценный?

— Я ж и говорю — токарь! — с гордостью пояснил Ялов. — Я ж — любую деталь… У нас-то на заводе план нынче плохо закрыли. Расценки, говорят, не те. А в Сормове — хозрасчет! Вот я и… И денег заработаю и, потом, даст Бог, семейство перевезу.

— Что ж, дело хорошее! — доктор развел руками. — Проветриваете регулярно?

— Ну это… да-а…

— Чаше надо. Утром, и вечером. И в обед… Соседи санитарный режим не нарушают? Руки моют? На пол не плюют?

— Ну, это… — токарь почесал затылок и пожаловался. — Федька Коноплев семечки, гад, жрет! На пару с Николкой… Я им и говорю — шелуху-то не плюйте! Ну, они это… аккуратно — в кулек. Из газеты скрутят и…

— А газеты где берут? Неужто, в салоне?

— Не-е… В уборной. Ну это… По-корабельному ежели в — гальюне.

— Так! — хлопнул в ладоши доктор. — Проверим санитарное состояние тумбочек! Будете понятым!

— Ну-у… коли надо…

Иван Павлович наклонился:

— Эта вот — чья?

— Николкина…

— Что ж… более-менее… Пусть только крошки табачные подберет!

— Передам… А этот вот — Коноплева…

Смена белья, засаленная колода игральных карт, пачка дешевых папирос «Братишка» с изображением подмигивающего гопника в кепке, ценою 11 копеек… Рекламный плакатик папирос «Шутка» с совершенно жуткими стишками:

Папиросы не в шутку, а всерьез,

Вкуснее апельсинов, душистее роз!

Нигде кроме,

Как в Моссельпроме!

Ужас какой! Иван Павлович невольно покривился. Уж как он ни пытался организовать повсеместную борьбу с курением, а все толком не выходило. Уж больно велико было сопротивление… В самых верхах некурящим был, верно, один Ленин. ну, и еще парочка человек, остальные смолили, как заводские трубы. Включая и женщин! Вот уж для тех табачные фабрики расстарались, чего только не выдумали! Хочешь — дешевейшие папиросы второго сорта «Комсомолка»! Есть еще «Октябрина» с девушкой в цветном платке! Совсем уж эмансипе — «Делегатка» в красной косынке с дымящейся папироской в руке! «Аза», «Наша Маруся», «Цыганка» и даже декаденствующие «Сафо» производства Петроградского гостабактреста. «Резвушку» можно было покурить! И даже «Горянку»… где-нибудь на Кавказе. Прямо какой-то сюр!

А в тумбочке у Николаева — ничего подозрительного. Разве что завернутые в плакатик обрывки газет… Верно, те самые — из гальюна… Хотя, нет! Вот — не обрывок, а, скорее — вырезка.

— А что, товарищ Коноплев газетки любит почитать? — обернулся доктор.

— Да не замечал, — Ялов пожал плечами. — Он вообще, больше побалагурить, в картишки сыграть, в домино…

Иван Павлович, как бы межу прочим, взял вырезку в руки…

«Новая жизнь», Рыбинск, за 30-е июня еще… Разгром Колчака… Версальский минный договор… «Махинации на ткацкой фабрике»… Сотрудники милиции… пересортица… афера… аресты… Хм… Однако, занимательная статья! По всем статьям — занимательная. Особенно, если учесть, что Коноплев только что навяливал Леночке отрез крепдешина… Ага! Вот еще вырезка…

«Северный рабочий» за сентябрь. Это уже Ярославль… Премьера фильма «Алешина дудка»… Гастроли Малого Художественно-Академического театра вызвали полные аншлаги… Ага! «Махинации на фабрике 'Русское полотно»! И что тут? Черт… статья-то не полностью… Интересно, и зачем Коноплев все это хранит? Или… просто под руку подвернулись? А газета — на самокрутки… Так, а тогда папироски зачем?

— Что-то у него не в порядке?

— А? Ах да… Пыли уж слишком много. Передайте — пусть мокрой тряпкой протрет.

Откланявшись, Иван Павлович поднялся на верхнюю палубу, к каютам первого и второго классов.

Коммивояжеры… Двухкоечная каюта. Помозов и Маркелов.

Доктор постучал в дверь:

— Можно? Иван Павлович Петров, врач. Проверка санитарного режима.

— Я знаю кто вы. Входите!

Пригладив косую челку, один из коммивояжеров — Савелий Помозов — гостеприимно распахнул дверь. Второй, Маркелов, тоже находился в каюте — читал сатирический журнал «Красный дьявол»! Да, да, именно так назывался. Сатира и юмор, что сказать…

Не отрываясь от чтения, Маркелов рассеянно кивнул доктору.

— Проверка санитарного режима, — войдя, пояснил Иван Павлович. — Тараканы, блохи, вши?

— Да нет, слава Богу! — Помозов весло засмеялся и оглянулся на соседа. — Верно, Толь?

— Да, вроде, Бог миловал, — покивал тот.

— Тумбочки осмотреть разрешите?

— Да, пожалуйста!

Никакой нервозности коммивояжеры не проявили. Маркелов как читал свой журнал — так и читал.

В тумбочках все обычное… Зубной порошок, щетка, бельишко, бритвенный прибор, пачка крепких центросоюзовских папирос «Рабоче-крестьянские»… Никакой зацепки. Интересно, что у них в багаже?

— Чемоданы проверять будете? — рассеянно поинтересовался Помозов. — Толь, помоги вытащить!

— Что? А! Чемоданы… ага…

Маркелов спокойно отложил журнал… и не волновался абсолютно! Либо крепкие нервы, либо в багаже ничего такого компрометирующего. Скорее, последнее… Если б что было, сейчас бы крик поднялся… Вы кто такой? Да не имеете права! Произвол! Я буду жаловаться в Совнарком! И все такое прочее… Однако здесь — ничего.

— Чемоданы? — доктор светски улыбнулся. — О, нет, нет, это лишнее… Почаще проветривайте!

— Само собой! Спасибо что зашли.

— Не за что, — Иван Павлович оглянулся на пороге. — Кстати, может, вы знаете… Что лучше на платье — кремжоржет или крепдешин?

— Супруге хотите? — улыбнулся Помозов.

— Ей…

— Так и то, и другое неплохо, — коммивояжер тряхнул челкой. — Крепжоржет, попрочнее будет… Он, знаете, такой… воздушный, праздничный! А крепдешин более матовый…

— Крепдешин прочнее, да, — неожиданно подал голос Маркелов. — Крепжоржет потоньше будет. И такой… прозрачный. Но и с тем и с другим — осторожнее надо. Зацепки — на раз! Ну да дамочки знают…

Доктор вышел из каюты несколько ошарашенный. Леночка говорила, что Маркелов совсем не разбирается в моде! Хотя… может быть, она имела ввиду лишь аксессуары? Не сами по себе ткани, а, так сказать, готовый продукт: платья, юбки, шарфики…

Да и Леночка… ей ведь вполне могло и показаться! Ну, какой же мужчина, будь он трижды коммивояжер, разбирается во всех этих модных женских штучках?

А вот вырезки у Коноплева — это интересно. А еще он обещал журналисточке крепдешин! Отрез… и даже больше. Правда, не здесь, а в Нижнем… Откуда товар, интересно? Ведь товарищ-то на заработки подался.

Крепжоржет, крепдешин… шифон, ситец… мануфактура… Пока еще — стойкий дефицит! И махинаций на этой почве много.

Иван Павлович задумался, глядя на плывущие небе облака. Что там было в вырезках у Коноплева? Если предположить, что это действительно вырезки? «Новая жизнь», «Северный рабочий»… Все местные волжские газеты… В салоне подшивки должны быть! Если не скурили… и на гальюн не извели.

В салоне оказалась подшивки и того, и другого. Как раз за текущий год. Раньше не было — вот их-то, скорее всего и извели.

Усевшись за столик, Иван Павлович отыскал нужный номер «Новой жизни»… О краже на ткацкой фабрике писали неделю подряд! Еще бы — три вагона ситца испарились, неизвестно куда. Были проведены аресты, однако же милиция сработала плоховато, упустив всех главных подозреваемых — скрылись от следствия главный инженер и снабженец… Что поделать — специализированного подразделения по борьбе с экономическими преступлениями еще не было создано, а милиции и так хватало работы — города и села задыхались от бандитизма.

«Главный инженер Зерюкин», — доктор аккуратно записал карандашом в блокнот фамилии фигурантов. «Начальник отдела снабжения и сбыта Ферапонтов».

Почти то же самое освещал и «Северный рабочий». Правда, в Ярославле, скорее, провели аферу, а не кражу. Пересортица. Под видом первого сорта продали третий. Десять вагонов! Однако, товарищи вели дела с размахом.

Хмыкнув, Иван Павлович развязал шнурочки подшивки и аккуратно вытащил оба номера. Сложил, сунул в карман пиджака…

И обо всем и рассказал капитану!

— Что ж, — Буров сухо кивнул. — Вы полагаете, Коноплев — ворюга и аферист?

— Именно!

— Но, нам-то какое до всего этого дело? — вполне резонно заметил Степан Лукич. — Еще понимаю — убийство, поломка машины… А эти ваши подозрения… Починимся — сообщим в Нижнем в милицию — всего-то!

— Да боюсь, как бы снова драки не начались, — доктор высказал первый убойный аргумент. — Коноплев опять к Леночке клеится! Хотя, разговор был…

— Так может, не в нем одном дело? — одернув китель, сурово прищурился капитан. — Это ваша журналистка… Ходит по судну… в платье коротком, в чулках… Ишь, заволжилась!

— Так что же ей, в матросской робе ходить? — Иван Палыч сверкнул глазами.

Буров пригладил бороду:

— А, может, ее — под арест? Пусть посидит себе в каюте. И нам, и ей лучше будет. Тем более, немного осталось.

— Под арест? Да за что же?

— А вот это вы, дорогой Иван Павлович, и придумаете! — понизив голос, хитро усмехнулся Степан Лукич. — Ну, кашель там какой или хрипы… На то вы и врач!

Секунд пять Иван Павлович переживал услышанное… А потом выдал второй убойный аргумент:

— Маркелов… Ну, тот, подозревамый… Он очень хорошо разбирается в мануфактуре! Так, может, он и организовал хищения в Рыбинске, потом в Ярославле… Как припекло, по поддельному паспорту пустился в бега! Американец же об этом случайно узнал… На свою голову!

— Так, Иван Павлович, — капитан вытащил из кармана кисет с махоркой. — Вы это серьезно?

— Ну, полной уверенности, конечно же, нет… Но, проверить-то можно! И начать с Коноплева…

Вызванный в каюту капитана Федор Коноплев поплыл сразу же, как только доктор показал ему газеты.

— Ну, что же… раз уж пошли такие дела… А я — что? Я ничего… Мне скрывать нечего!

— Так расскажи! — предложил Буров.

— Ферапонтов, снабженец… — успокоившись, пояснил Коноплев. — Летом я на ткацкой фабрике, в Рыбинске, подрабатывал. Грузчиком. Видал там его… Но он-то меня не запомнил, там таких как я, что пыли. Потом что-то там украли, и Ферапонтов — сбег куда-то. Фабрика под проверкой, всякие там ревизии… Оно мне надо? Вот и подался от греха в Ярославль. У меня на фабрике «Русское полотно» знакомый… И там, смотрю — Ферапонтов! Тоже в снабженцах… Только его уже как-то по-другому звали… Я не вникал — думал, показалось… А то бы, конечно, в милицию…

— Ну-ну… Продолжай, продолжай.

— Так я и… Ну вот, и там вдруг — махинации, проверка… А Ферапонтов исчез… Вырезки я еще тогда и приготовил… Ну, для милиции. Думаю, вдруг пригодятся? Вот и вся история, как на духу!

За неимением иконы, Коноплев истово перекрестился на висевший в капитанской каюте барометр.

— Вся да не вся! — холодно промолвил доктор. — Беглого Ферапонтова ты неожиданно встретил здесь, на «Амазонке». Он тебя не узнал, так как вы ни разу лицом к лицу не сталкивались. А вот ты… Шантажировать задумал?

— Да что вы такое говорите? Ничего такого…

Иван Павлович усмехнулся:

— Ты еще забыл сказать… Что зовут этого беглого афериста — Маркелов!

— Ну, уж фамилию я его не знаю, не спрашивал… А милиции бы показал. Сразу как пришли б в Нижний!

И что было с ним делать? Поди, докажи…

— Сидеть, не высовываться! — сурово приказал Буров. — Явишся, как позовем.

— Да куда ж я денусь⁈

Маркелова решили брать на испуг. Особых-то доказательств не было, а тут, глядишь, что и расскажет. Да и просто посадить под арест предполагаемого убийцу — уже великое дело, тут Иван Павлович был с капитаном абсолютно согласен.

Действовали быстро, напролом. Взяв с собой матросов покрепче, подкараулили афериста на палубе…

— Здравствуйте! — подойдя, улыбнулся капитан. — Не пройдете ли нами… товарищ Ферапонтов?

Маркелов вдруг побледнел и, оттолкнув Бурова, сиганул через фальшборт в студеную волжскую воду!

— Человек за бортом! — громко закричал капитан. — Спустить шлюпку! Спасательные круги на воду!

Матросы тут же бросились исполнять приказание. Маркелов отчаянно барахтался в студеной воде, как видно, уже сильно сожалея о своем безрассудном поступке. Налетевший ветер гнал по реке серые суровые волны с белыми барашками пены, набежавшая волна накрыла бедолагу с головой…

Все же, тот вынырнул, схватился за спасательный круг, проплывавший мимо… Тут подоспела и шлюпка. Матросы зацепили багром круг, подтянули, вытащили несостоявшегося утопленника из воды и подгребли к пароходному борту.

— Переодеть! Водки! — тут же распорядился Буров. — В медпункт! Под замок! Горячего чаю… Доктор, осмотрите, как он. А уж потом будем разбираться.

Кивнув, Иван Павлович зашагал следом за матросами и пострадавшим. Того сильно трясло.

Войдя в медпункт, доктор тут же оправил одного из матросов за сменной одеждой. Как раз принесли водку.

— Выпейте! — Иван Палыч плеснул в колбочку. — Залпом! Вот так… Хорошо! Что ж вы учудили, голубчик вы мой? Сейчас быстренько растирание, чай и постель!

Постучав, вошел вахтенный с одеждой:

— Там сосед его, Помозов, интересуется — что стряслось? Так я сказал — упал случайно в воду!

— Хорошо!

— Помозов навестить рвался.

— Завтра… Завтра все решим.

Маркелов… или, уже лучше сказать — Ферапонтов… похоже, отделался шоком. Хотя, дальше видно будет, рано пока говорить.

Принесли чай. Горячий и крепкий…

— Спасибо, — потерпевший, наконец, соизволил хоть что-то произнести.

— Чаевничаете? — войдя, усмехнулся Буров. — Хорошее дело. Ну, что же вы так-то, гражданин Ферапонтов? Этак можно бы и на дно. К русалкам захотели? Так им ваша мануфактура без надобности!

— Знаете все? — аферист сгорбился и вздохнул. — Так чего раньше-то не задержали? Тянули зачем?

— Кое-что узнали, да, — покивал Иван Павлович. — Давайте-ка руку — давление померяем… Ага… Ну, что же! Побеседовать с вами можно вполне. Прошу, Степан Лукич.

Сняв фуражку, капитан уселся напротив и окатил подозреваемого тяжелым пристальным взглядом. От этого сурового взгляда Ферапонтов-Маркелов поежился и опустил голову. Хлипковат оказался. Да уж, шалили нервишки, что и говорить! Ну, так и понятно…

— Итак, Анатолий Фролович… — начав допрос, Буров тут же прищурился и склонил голову набок. — Или вы не Фролович? И никакой не Анатолий?

— Анатолий, — тяжко вздохнул аферист. — Только — Иванович. Ну да вы, верно, знаете… Коль уж раскопали!

— Знаем, да, — Степан Лукич довольно кивнул, не спуская с подозреваемого взгляда… Словно бы за горло взял! О всех ваших махинациях с мануфактурой расскажете позже в милиции. Я же хочу лишь кое-что уточнить… Как давно вы знакомы с Праскухиным?

— Праскухин? А кто это? — явно удивился аферист.

— Вы ж в бильярд с ним резались! — не выдержал Иван Павлович. — Каждый вечер! А говорите — не знаете. Зачем врете?

— Так я по фамилиям мало кого…

— Такой молодой чернявый военный, — подсказав, капитан пригладил бороду. — Усики колечками.

— А! — обрадовано протянул Ферапонтов. — Пал Сергеич, что ли? Паша… Так мы уже здесь, на пароходе, с ним познакомились. Хороший человек. Малость только нервный.

Буров побарабанил по столу пальцами:

— Та вы и в гости к нему заходили? В каюту.

— В каюту — нет. Он не звал. Да там и соседи… — пригладив ладонью мокрые волосы, подозреваемый пожал плечами. — Не, не захаживал. Только в бильярдной встречались. Ну, в салоне еще…

Иван Палыч напрягся:

— А вы знали, что у него астма?

— Астма? А-а-а! То-то я и смотрю — закашливался частенько.

— И видели, как лекарство принимал? Ну, пузырек у него такой был…

— Лекарство? Нет, не видел. Иначе б запомнил, точно!

— Значит, в каюту к Праскухину вы не заходили? — подытожил Степан Лукич.

— Да говорю же — нет!

— Хорошо. В каких отношениях вы были с американским инженером Симмонсом? — Буров вновь пригвоздил подозреваемого взглядом.

Тот вдруг улыбнулся… и тут же вдохнул:

— С Джеффом, что ли? Хороший парень. Жаль, что так… Так тоже с ним — на бильярде! Он в «американку» ловко шары клал…

— А случайно не знаете, отчего этот хороший парень отказался плыть с вами в одной каюте? — задал жесткий вопрос капитан.

— Отказался? Со мной? — брови мануфактурного афериста удивленно поползли на лоб. — Вот ей-Богу, первый раз слышу! А что, он со мной должен был быть?

— Ну, по билетам сперва так выходило… А потом он попросил поменять, — Буров развел руками. — Что ж, возможности имелись.

— Ну-у… тут я не могу вам ничем помочь, — задумчиво протянул коммивояжер. — Просто не знаю… Нет, ну, надо же!

Больше ничего толкового от Ферапонтова добиться не удалось. Аферы свои он признал, поддельный паспорт — тоже. А вот все остальное…

— Ну? Что скажете, Иван Павлович? — покинув медпункт, осведомился Степан Лукич.

— Думаю, не лукавит, — качнув головой, доктор потер переносицу. — Вел себя вполне естественно. Не напрягался, особо не нервничал… Либо — это великий артист! Щепкин! Иван Мозжухин!

— А что, и так может быть? — удивился Буров.

— Может, — ежась от ветра, Иван Павлович задумчиво посмотрел в небо и передернул плечами. — Был у меня когда-то один знакомый… артист. Некто Рябинин… Век бы его не вспоминать! Но, этому до Рябинина далеко-о.

— И что теперь делать? — капитан вытащил из кармана кисет. — Прямо тупик какой-то! Одно хорошо — машину завтра починят!

— Машину? — радостно ахнул доктор. — Вот это — новость! Вот за это спасибо, Степан Лукич! Значит, поплывем?

— Да уж, двинемся, — скручивая самокрутку, довольно покивал капитан. — И пусть уж следствие да милиция во всем этом разбирается! Надоело уже все хуже горькой редьки, правду сказать! Ну да, что сможем — сделаем.

— Хорошо б еще раз соседние каюты опросить, — предложил Иван Павлович, глянув на часы. — У Праскухина, у американца… Может, кто-то Ферапонтова там и заметил? А вдруг?

— Да, попытка — не пытка, — Буров усмехнулся и поднял воротник кителя. — Только не напрямую, а то снова слухи пойдут. Лучше под видом проверки санитарного режима. Поможете, Иван Павлович?

— Да уж выручу, коли взялся! О чем говорить?

Да уж, пожалуй, именно так сейчас бы и действовал мой старый друг Алексей Николаевич Гробовский. Как они там с Аглаей? Как Зарное, больница?

Доктор вдруг поймал себя на мысли, что все чаще с ностальгией вспоминает вовсе не прежнюю свою жизнь в далеком будущем, а вот именно это, недавнее. Земскую больницу, село, санитарный поезд… И встречу с Анной Львовной, Аннушкой…

— Иван Павлович!

Доктор не успел еще дойти до своей каюты, как кто-то позвал его сзади.

— Да? — резко обернулся врач. — А! Добрый вечер, Аркадий Юрьевич! Что-то хотели?

Аркадий Юрьевич Мещеряков, старший помощник капитана, выглядел, как всегда, безупречно. Худощавый, высокий, с узким, со стрелочками-усиками, лицом истинного аристократа… Сие впечатление подчеркивала ослепительно белая сорочка с черным узеньким галстуком, ярко сверкающие пуговицы, начищенные до блеска башмаки, и тщательно выглаженные брюки.

— Да, — старпом отрывисто кивнул. — Капитан просил пояснить вам насчет размещения пассажиров.

— Ах… да, да. Слушаю вас!

— Пойдемте на мостик. У меня как раз вахта… Да и все судовые журналы там.

Поднялись на капитанский мостик. На конторском столике, слева от штурвала, горела керосиновая лампа.

— Садитесь.

Указав на стул, Мещеряков уселся и сам, вытащив журнал пассажиров:

— Ну-с… вот! Вот посадка в Рыбинске… Все — согласно купленным билетам. А вот тут — просьбы… вот… Смотрите.

Иван Павлович подвинул лампу поближе:

— 07.35. Просьба от гр-на С-А СШ о предоставлении отдельной каюты. По-возможности. Просьба удовлетворена в 07.50.

— То есть, практически сразу? — поднял глаза доктор.

— Так да, — старпом улыбнулся. — Пассажиров немного, свободные каюты имеются. Чего тянуть?

— Аркадий Юрьевич… А это вы лично записывали?

— Ну да! — пожал плечами Мещеряков. — И все хорошо, помню. Американец сразу про каюту и спросил. Я обещал посмотреть.

— То есть, сперва — про каюту… А про соседа когда?

Старпом пододвинул журнал к себе:

— А про соседа — это уж следующий вопрос был. Я ему и тут ответил — согласно билету… Ну и каюту нашел. Кажется, неплохой человек был американец. Ведущий инженер! Помогать нам ехал и… Вот ведь — судьба!

— Да уж. Врагу не пожелаешь, — прощаясь, задумчиво покивал Иван Павлович.

Вот это было интересно! Оказывается, про свободную каюту Симмонс спросил сразу же! А уже потом — пока искали — поинтересовался возможнымсоседом. Так, значит, ему было все равно — кто сосед? Лишь бы никого не было! Лишь бы одному.

Да, одному спокойнее… Правда — скучновато. Впрочем, всегда можно кого-то привести, позвать… Ту же Леночку! Может, и вправду, прав Ланской со своими пошлыми догадками-мыслями?

Что ж…

Не откладывая дальнейшие поиски в долгий ящик, доктор занялся «проверкой санитарного режима».

У каюты Праскухина никто посторонних не замечал. Может, просто не увидели. Что же касается американца, то…

— Та ни, нихто до него не приходив, не ломився… — пояснил в соседней каюте некий плотненький круглолицый тип с вислыми усами — счетовод сельхозартели Корниенко. Именно так он и представился.

Сказал… подумал… и вдруг хлопнул себя по лбу!

— Та как же не прилив? Вот же дурень! Приходила ж! Девица. Рыжая такая. Нахальная. Та она ж в салоне с нами обедает!

Та-ак… Ну, Лена заходила, да… Она и не скрывала…

— Я еще подумал, чего-й-то они там заперлися? — заговорщически подмигнул счетовод. — Дело-то молодое… Но, ничего такого! Не-ет… Коли что было б, я услыхал бы! Стенки-то тонкие. Американец тот иногда ка-ак захрапит — аж спать невозможно! Мы ему тогда стучим в стенку-то… Вот и сосед мой подтвердит, Рувим Генрихович… Он, верно, в бильярдную пошел…

— Таки да! Храпел! — подтвердил Рувим Генрихович, худой, несколько сутулый мужчина лет сорока с пышною рыжеватою шевелюрой и мушкетерской бородкой. Чертежник на Сормовской верфи. — Прямо хоть уши берушами затыкай! И да, мы с соседом ему в стенку барабанили. Но особо-то не ругались. Мистер Джефф Симмонс не какой-нибудь обычный поц был, а инженер от Бога! Смерть его, откровенно-то говоря — большая для нас потеря. Очень-очень большая!

Покойный Джефф Симмонс храпел! Вот и вам и разгадка, почему он хотел жить один. Да чтоб никому не мешать своим храпом! Что же… из-за храпа его и убили? Кто-то из соседей… Просто надоел! Господи… чушь какая! Ну, бред…

Что же, получается, Ферапонтов тут не при делах? Скорее всего — да. Так и выходит… И тогда что же, теперь совсем не осталось подозреваемых?

Рассуждая так, Иван Павлович оперся на фальшборт и задумчиво потер переносицу. Нет, конечно, не стоило окончательно сбрасывать со счетов того же Ферапонтова, да даже и Праскухина… и парней — Коноплева с Трегубовичем… Однако, доктору все же казалось, что все они к смерти американского инженера отношения не имеют.

А к порче машины? Сложно сказать… В самом деле, один ли это человек? Тот, кто испортил машину, и тот, кто убил? Пропавшего Николаева бы спросить, авось, что-то и прояснил бы… Однако, увы!

А, может быть, еще раз осмотреть вещи убитого? Вдруг да завалялась какая-нибудь записка или что-то еще?

— Храпел? — Буров был удивлен не меньше моего. — Одна-ако… Но, ведь не из-за храпа же его убили? Хотя… бывали и такие случаи. Но, тут — вряд ли… нет…

— Думаю, наши мысли по поводу Ферапонтова, увы, теперь не катят, — признался Иван Павлович. — Хорошо бы еще раз осмотреть вещи американца. Они там, в каюте, в трюме?

— Ценные — у меня, — Степан Лукич обвел каюту рукою. — Вон, в шкафу… Бумажник, паспорт, фотографический аппарат… И больше ничего! Ни блокнота, ни записок каких… ни денег. Ну, могли взять…

Доктор вскинул голову:

— Тогда по номерам купюр можно будет попытаться найти, установить… Ну, это уже следствие. Говорите, фотоаппарат? Взглянуть можно? Я помню, Симмонс на палубе фотографировал.

— Взглянуть? Да пожалуйста, извольте…

Капитан подошел к шкафу…

Эта была переносная пресс-камера или, понятней сказать — фотоаппарат для прессы, знаменитая и выпускавшаяся уже лет двадцать подряд «Goerz-Anschütz Ango». Деревянная, обитая черной кожей, камера коробчатого типа. Матовый экран, и вся линзовая панель выдвигались и убирались, что делало аппарат достаточно компактным и легко умещавшимся в сумке.

Иван Павлович уже как-то сталкивался с подобным экземпляром, и кое-что о нем знал. Разработанный с использованием чрезвычайно инновационной конструкции затвор Goerz-Anschütz был способен на выдержку 1/1000 секунды! В верхней части корпуса находилась видоискатель, так же никуда не делся и используемый для фокусировки стеклянный экран.

— Отличная вещь! — осматривая камеру, повалил доктор. — Видите, здесь индикатор, рисунок… Т. е. фотопластинки там нет, вытащена. Верно, сам Джефф и вытащил, чтоб потом проявить. Я так полагаю, пластинок у него должно быть много.

— В каюте, кажется, видел, — Буров поднялся на ноги и надел на голову фуражку. — Идемте, поглядим. Хотя… в любом случае их мы здесь не проявим и не отпечатаем.

— Да, желатиновые пластинки тем и хороши, что их не надо сразу проявлять, — выходя в коридор, покивал доктор. — Можно экспонировать, а проявить потом — в городе. В Нижнем, уж всяко, множество фотоателье! Там и проявят, и отпечатают. Очень удобно!

— Ну да…

Фотопластинок в каюте убитого американца капитан и доктор не нашли, как ни искали! И это было странно. Ведь, раз человек занимался фотографией, то ведь должны быть и фотопластинки!

Иван Павлович еще раз выдвинул ящики стола… Потом, подложив кусок газеты, опрокинул мусорное ведро. Увы, пластинок там тоже не нашлось. Однако…

Среди рваных бумаг и прочего мусора внимание доктора вдруг привлек яркий красно-желтый обрывок. На тонком картоне виднелась большая черная буква «О» и, по ней же, сверху — голубым цветом на белом фоне — «…нки». «ФОТОпластинки»!

— Ну, вот, были же! — Иван Павлович потер переносицу. — Как думаете, делись они куда?

— Уборку после убийства не делали, — нахмурился Буров. — Я запретил! Потом ведь следствие будет.

Доктор покачал головой:

— Значит, можно предположить, что кто-то их засветил и на всякий случай выбросил. В Волгу! Не думаю, правда, что из-за этих фотографий Симмонса и убили. Но, все же, что-то там было…

— Ну, теперь уж не узнаем… — поправив фуражку, развел руками Степан Лукич.

Иван Палыч вдруг улыбнулся:

— Почему ж? Кое-что узнаем. Журналистка Леночка по всей палубе за Джеффомтаскалась! Училась фотографировать… Может, и вспомнит что?

Леночку доктор отыскал в салоне. Та сидела на диванчике, вытянув ноги, и читала сатирический журнал «Оса». Выглядела девушка не очень — осунулась, побледнела. События последних дней дались ей весьма нелегко.

— Это правильно, что вы веселые журналы читаете, — поздоровавшись, Иван Павлович присел рядом. — Извиняюсь, что отвлеку.

Леночка повела плечом:

— Да пожалуйста, отвлекайте. Даже лучше еще. Что-то хотите спросить?

— Да, — отрывисто кивнув, доктор заглянул журналистке в глаза. — Помните, Джефф фотографировал на палубе? Вы еще с ним тогда ходили…

— Да, напросилась… Камера у него хорошая… «Анго». Я еще подумала — вот бы нам в редакцию такую! Эх… Джефф, Джефф…

— А что он снимал, помните?

— Да разное… — девушка задумчиво отложила журнал. — Пейзажи снимал, виды… людей.

— А кого, не припомните?

— Да он портреты не делал… Такая быстрая репортажная съемка. Затвор позволяет. Успевай только пластинки менять!

— И все же, может быть, вспомните?

— Иван Павлович… — Леночка хитровато прищурилась и склонила голову набок. — Вы… Вы ведь не просто хороший врач, да? Вопросы такие задаете…

— Да, — спокойно признался доктор. — Помогаю капитану вести предварительное дознание.

— А что тут дознавать? — девушка округлила глаза. — Ну, умер, да. Несчастный случай! Просто не повезло. Бедный Джефф! Или…

— Понимаете, нужно очень тщательно установить и зафиксировать все обстоятельства смерти… Иначе капитан будет виноват! — быстро… пожалуй, даже слишком быстро… ответил Иван Павлович.

Леночка усмехнулась:

— Кажется, понимаю… Да! Я помогу! Вспомню. У меня же память… Вот, сейчас немного приду в себя и…

Вдруг послышался гул и в салоне вспыхнул яркий электрический свет! По всему судно пробежала вибрация, прозвучал могучий басовитый гудок.

— Машина! — вскочив, журналисточка радостно всплеснула руками. — Они починили машину! Наконец-то… Иван Павлович, что же мы сидим? Бежим же скорее на палубу! Бежим!

Вечер вступил в свои права незаметно. Пароход замедлил ход. Туман за окном сгустился до молочной белизны, фонари еще не успели зажечь, и только редкие ходовые огни «Амазонки» разгоняли тьму жалкими желтоватыми пятнами. Иван Павлович вышел на палубу после обхода — Ермолин, которому он вчера в экстренном порядке вырезал аппендицит, наконец заснул спокойно, температура пошла на спад, и можно было перевести дух.

Ноги сами вынесли его в кормовую часть, где не горело ни одного фонаря. Здесь можно было уединиться с мыслями, обдумать все и просто отдохнуть от людей. Вода лениво плескалась о борта, словно пробуя металл на прочность. Доктор оперся о фальшборт, глядя в чёрную, маслянистую воду, в которой отражались редкие звёзды.

Мысли текли тягуче, как тот самый туман. Вспомнилась почему-то Москва, Аннушка, ещё не родившийся ребёнок, которого хотелось увидеть скорее. Подумать только — ребенок… Вот уж не думал, что так все повернется. Ребенок… Это хорошо. Воспитаю. И образование дам. Врачом будет!

Вспомнился Спасск и та, другая жизнь, двадцать первый век, оставленный без сожаления, но иногда дающий о себе знать странной тоской по вещам, которые здесь казались бы чудом.

Иван Павлович не услышал шагов.

Только почувствовал — спиной, затылком, тем особым животным чутьём, которое вырабатывается у тех, кто не раз бывал на волосок от смерти. Резко обернуться не успел — тяжёлый удар обрушился на голову, расколов мир на слепящие белые искры.

Иван Павлович не упал. Ноги подкосились, но он уцепился за фальшборт, разворачиваясь всем телом. В темноте — только силуэт, высокая фигура в тёмном, лица не разобрать, даже роста не понять. Рука нападавшего рванулась к его горлу, но доктор перехватил запястье, сжал изо всех сил, как учили когда-то — в той, другой жизни, на курсах самообороны, которые он посещал скорее из любопытства, чем из нужды. Теперь это пригодилось.

— Кто… такой? — захрипел доктор, пытаясь зацепиться за одежду нападавшего, удержать, не отпустить.

В ответ — глухое рычание. Металлический холодок у виска — пистолет. Дуло ткнулось в висок.

Иван Павлович рванулся, уходя от ствола, увлекая нападавшего за собой, к фальшборту. Они сцепились, тяжело дыша, скользя по мокрым доскам палубы. Пальцы доктора нащупали край чьей-то одежды — плотная ткань, пуговица, что-то ещё — и он вцепился мёртвой хваткой, но тень оказалась сильнее, рванулась, вырываясь, и ткань осталась у него в руке.

Голоса. Где-то впереди — матросы. Перекликаются, смеются, идут сюда, к корме. Нападавший замер на секунду, понял, что все пошло не по плану. Потом резко развернулся и исчез в темноте — бесшумно, как и появился. Только хлопнула где-то дверь, да стихли шаги.

Иван Павлович опустился на колени, держась за фальшборт. Голова гудела, во рту был привкус крови — из разбитой губы, кажется. Он потрогал затылок — пальцы стали липкими, но крови было немного, царапина.

— Вы тут? — окликнул матрос с фонариком, выходя из темноты. — Товарищ доктор? Это вы?

— Я, — ответил Иван Павлович, поднимаясь. Ноги дрожали. — Всё в порядке. Поскользнулся.

— Темно же, — посочувствовал матрос. — Фонари бы зажгли здесь. Капитан велел, да всё руки не доходят.

— Зажгите, — хрипло сказал доктор, оглядываясь. Нападавшего и след простыл.

Он разжал ладонь. В ней остался клок плотной тёмной ткани — оторванный от пиджака или куртки. Слишком темно, чтобы разглядеть цвет. Но на ощупь — что-то дорогое, тонкое. Не роба, не телогрейка.

Матрос ушёл за фонарём. Иван Павлович шагнул к борту, перегнулся через фальшборт, глядя в воду. Там, в чёрной глубине, отражалась только его собственная бледная тень.

Вот тебе и уединился…

Прижимая к груди клок ткани, Иван Павлович побрёл к капитанской каюте, пошатываясь и придерживаясь рукой за стену, чтобы не упасть.

— Войдите, — раздался из-за двери голос Бурова.

Капитан сидел за столом, перед ним — остывший чай в стакане с подстаканником. Увидев доктора, Буров поднялся было, но Иван Павлович взмахнул рукой:

— Сидите, Степан Лукич. Всё равно сейчас сядем.

Он опустился на стул, положил на стол оторванный клок ткани. Буров перевёл недоуменный взгляд с окровавленной губы доктора на этот лоскут, потом снова на лицо Ивана Павловича.

— Что случилось?

— На меня напали. На корме, там, где фонарей нет. Ударили по голове, пытались сбросить за борт. Или застрелить, не понял — пистолет приставляли к виску.

Буров побледнел, насколько может побледнеть обветренный волгарь.

— Кто? Видели негодяя?

— Темно было. Только силуэт. Средний рост. Вот, пожалуй, и все, что могу сказать. Признаться, не ожидал.

— А это? — капитан кивнул на лоскут.

— Схватил, когда вырывался. Ткань дорогая, тонкая. Не роба, не телогрейка. Пиджак или пальто.

Буров взял лоскут, повертел в руках, понюхал — словно это могло что-то дать.

— Дорогая, говорите? — переспросил он задумчиво. — Стало быть, не матрос и не кочегар. И не те рабочие, что в третьем классе едут.

— Не похоже, — согласился Иван Павлович. — Ткань добротная, почти как… — он запнулся, вспомнив, — да почти как мой твид, но темнее, плотнее. Такое пальто или пиджак не каждый купит.

Буров отложил лоскут, встал, прошёлся по каюте. Потом остановился у иллюминатора, за которым клубилась непроглядная ночь.

— Ну, вот и дождались, Иван Павлович, — сказал он глухо. — Убийца нервничает.

— Я тоже так думаю, — кивнул доктор. — Мы слишком близко подошли. Он понял, что мы идём по следу, и решил убрать того, кто ведёт расследование.

— Вас, — уточнил капитан. — Вас решил убрать. Потому что вы врач, потому что вы нашли яд во рту у американца, потому что вы задаёте вопросы, осматриваете людей, собираете информацию. А значит…

— А значит? — спросил Иван Павлович, не дождавшись ответа от Бурова.

— А значит мы уже встречались с убийцей.

— С чего вы так решили?

— А с того, что он понял, что мы идем по следу, когда задавали вопросы.

— Не обязательно. Мы могли напрямую его и не спрашивать. А о допросе он узнал из рассказа кого-нибудь. Те же военные могли за игрой сболтнуть — мол, доктор при осмотре много лишних вопросов задает. Или вовсе подслушать, незаметно где-нибудь стоял в коридоре, подслушивал. «Амазонка» — не такое уж большое судно, слухи распространяются быстро.

Он вернулся к столу.

— И что же теперь? — спросил доктор, потирая ушибленную голову.

— Теперь я не пущу вас одного на палубу, Иван Павлович. И в коридоры тоже не пущу. И вообще никуда без сопровождения.

— Степан Лукич, я же не ребёнок…

— И не спорьте, — отрезал Буров. — Вы мне нужны живым. Поняли? Если с вами что случится, я сам себе этого не прощу. И расследование встанет. А убийца, может быть, так и уйдёт. Нижний не за горами, а мы до сих пор не знаем, кто отравил американца.

Иван Павлович хотел возразить, но прикусил язык. Капитан был прав.

— Хорошо, — сказал доктор. — Сопровождение так сопровождение. Но тогда и вы, Степан Лукич, будьте осторожны. Убийца может ударить и по вам.

— Меня ему не достать, — усмехнулся Буров, но усмешка вышла невесёлой. — Я на мостике или в каюте. А вы по всей «Амазонке» мотаетесь — то к больным, то осмотр проводите, то свидетелей допрашиваете. Вы — на виду. Поэтому вы — мишень.

Он помолчал, потом спросил:

— Этот клок… что с ним делать?

— Спрячем, — ответил Иван Павлович. — В Нижнем передадим следователям. Ткань дорогая — может быть, кто-то из пассажиров узнает. Или по ниткам определят, где куплена.

— А пока — молчок?

— Пока — молчок, — кивнул доктор. — Никому ни слова. Завтра продолжим искать, но осторожнее. И я — только с вами или с кем-то из ваших проверенных людей.

Буров протянул руку через стол.

— Давайте слово, Иван Павлович. Что не будете геройствовать.

Доктор пожал жёсткую, горячую ладонь.

— Даю слово, Степан Лукич. Здоровье мне ещё нужно — жена ждёт.

— Вот, — капитан кивнул, отпуская руку. — О ней и думайте. А убийцу мы найдём. Обязательно найдём.

— Спасибо, Степан Лукич.

— Не за что, — ответил капитан. — Постойте, вижу, что голова болит у вас.

— Болит, — кивнул доктор.

— Сейчас. Есть у меня лекарство.

Капитан полез в тумбочку, достал початую бутылку из мутноватого стекла, налил в чистый стакан примерно на два пальца.

— Пейте, Иван Павлович, — сказал он, протягивая. — Водка. Обезболивающее. Самое лучшее средство.

— Да я…

— Пейте и не припирайтесь. Лучше спать будете.

Доктор хотел было отказаться — профессиональная привычка, — но голова гудела так, что звон в ушах мешал слышать собственные мысли. Он взял стакан, выпил залпом. Обожгло горло, растеклось теплом по груди, и боль в затылке действительно стала чуть глуше, отодвинулась куда-то на задний план.

— Ещё? — спросил Буров.

— Хватит, — Иван Павлович поставил стакан на стол. — Спасибо.

Капитан уже собрался сказать что-то ещё, но в дверь постучали — резко и требовательно.

— Кого там еще недобрая несет?

— Товарищ капитан! — раздался голос матроса. — Товарищ капитан, срочно!

— Войди, — Буров нахмурился.

Матрос распахнул дверь — лицо красное, запыхавшийся, будто бежал.

— Товарищ капитан, вас и товарища доктора… Ланской прислал. Сказал — срочно, Ермолину плохо.

— Какому Ермолину? — не понял капитан. — Профсоюзному что ли? Который с аппендицитом?

— Ага, он самый! — кивнул матрос.

В импровизированном лазарете было душно и крепко пахло потом. Горела керосиновая лампа, под потолком клубился сизый табачный дым — Ланской курил, не выходя из помещения, хотя это было строжайше запрещено.

Ермолин лежал на койке, бледный, как простыня. Глаза блестели нездоровым лихорадочным блеском, губы потрескались, он тяжело дышал, и каждый выдох сопровождался тихим стоном.

— Что случилось? — Иван Павлович подскочил к койке, нащупывая пульс. Частый, нитевидный. Он приложил ладонь ко лбу Ермолина — жёг, как печка. — Температура?

— Тридцать девять и восемь, — ответил Ланской, стоя у изголовья с градусником в руке. — Мерял дважды.

— Как это может быть? — Иван Павлович обернулся к коллеге, в голосе его прозвучало искреннее недоумение. — Я же осматривал его двадцать минут назад! Температура была тридцать семь и два, состояние стабильное, швы чистые…

— Не знаю, Иван Павлович, — Ланской развёл руками. — Я зашёл проведать — ну, думаю, раз вы уже осмотрели, я просто гляну, мало ли что. А он лежит, трясётся весь. Я — градусник. И вот.

— Температура подскочила за двадцать минут? — Буров стоял в дверях, сдвинув брови. — Так бывает?

— Не бывает, — ответил доктор, лихорадочно ощупывая живот пациента. — Но вот оно. Пульс частый, кожные покровы сухие, горячие. А что с давлением?

— Упало, — ответил Ланской. — Сто на шестьдесят.

— Сегодня утром было сто тридцать.

Иван Павлович откинул одеяло, осмотрел шов — края чистые, без покраснения, без гноя. Не перитонит, не нагноение. Тогда что?

— Может, он что-то съел? — спросил Буров.

— На голодной диете, — отрезал Ланской. — Бульон, кисель. Ничего твёрдого.

— Или выпил? — не унимался капитан.

— Что вы, Степан Лукич, — Иван Павлович покачал головой. — Аппендицит, операция. Ему сейчас алкоголь категорически…

Он замолчал. Повисла тишина, только Ермолин тяжело дышал и стонал.

— Иван Павлович? — окликнул капитан.

— Двадцать минут, — прошептал доктор, явно растерянный таким резким поворотом событий. — Двадцать минут назад я был здесь. Он спал спокойно, температура была нормальной. И вот…

— Вы уверены в градуснике? — спросил Буров у Ланского.

— Я дважды перемерил. И третий раз — при вас. — Ланской протянул градусник. — Смотрите сами.

— Верю, — капитан отмахнулся.

Иван Павлович подошёл к тумбочке, где стояла кружка с киселём, понюхал. Ничего подозрительного. Обвёл взглядом каюту — всё на своих местах.

Что же тогда?

— Иван Павлович… — мягко позвал Ланской, выводя того из задумчивости.

— Дадим камфору.

Ланской влил в рот жаропонижающее — Ермолин с трудом проглотил, закашлялся, но жидкое лекарство попало куда надо. Иван Павлович поставил градусник повторно, нащупал пульс — тот же частый, нитевидный, но чуть ровнее, чем четверть часа назад. Камфора начала действовать.

— Держится, — сказал он, не оборачиваясь. — Давление поднимется — легче будет.

— Температура? — спросил Ланской, вытиряя вспотевший лоб.

— Сорок и одна, — ответил доктор, сверившись со шкалой. — Растет. Это уже критично.

Он подошёл к тумбочке, налил в кружку кипячёной воды, вернулся к койке, пытаясь влить в пересохший рот пациента хотя бы несколько глотков. Ермолин пил жадно, давился, но пил. Хороший знак.

— Может, ещё камфоры? — спросил Ланской.

— Погодите, — Иван Павлович снова пощупал пульс. — Давление сто двадцать. Растёт. Передоз камфоры даст судороги. Не надо.

Он отступил на шаг, глядя на больного. Тот дышал тяжело, но ровнее, чем полчаса назад. Что-то не сходилось. Температура подскочила почти на три градуса за двадцать минут — такого не бывает даже при сепсисе. Даже при молниеносной инфекции. Значит, что-то внешнее. Что-то, что он пропустил.

Ермолин вдруг застонал громче, тело его выгнулось, руки вцепились в простыню.

— Что с ним? — Буров шагнул вперёд.

— Судороги начинаются, — Ланской бросился к столу за шприцем. — Иван Павлович, может, всё же камфору?

— Нельзя, — тихо сказал доктор, глядя, как изо рта больного пошла пена.

Он попытался повернуть Ермолина на бок, чтобы тот не захлебнулся, но тело уже не слушалось — судороги скрутили его, выгибая дугой. Агония длилась меньше минуты. Потом Ермолин обмяк, глаза закатились, и дыхание остановилось.

Иван Павлович ещё несколько секунд держал руку на сонной артерии, надеясь на чудо. Пульса не было.

— Мёртв, — сказал он, выпрямляясь.

Ланской опустился на стул, закрыл лицо руками. Буров перекрестился — по старой привычке, на которую не обращали внимания.

— Как же так, Иван Павлович? — спросил капитан глухо. — Вы же говорили — операция прошла хорошо. Швы чистые, температура падала…

— Говорил, — ответил доктор, глядя на свои руки. — И сейчас ничего не понимаю. Я осматривал его двадцать минут назад. Всё было в порядке. Я в этом уверен.

— Да что вы все заладили со своими двадцатью минутами? — вдруг резко ответил Ланской. Потом, помассировав виски и немного успокоившись, добавил: — Извини, Иван Павлович. Сорвался. Нервы уже не выдерживаю. Может быть, ошибка? — Ланской поднял голову. — Может, инфекция попала? Или шов разошёлся?

— Не разошёлся, — Иван Павлович откинул одеяло, показал на чистую повязку. — Никакого воспаления. И перитонита нет — живот мягкий. Ты же сам видишь.

Он замолчал, чувствуя, как внутри поднимается холодная, липкая растерянность. Что-то сделал не так? Пропустил что-то важное? Или операция была нужна раньше? Позже?

— Такое впечатление, — сказал он тихо, будто размышляя вслух, — что он принял что-то, что вызвало резкое ухудшение. Судороги, гипертермия, тахикардия… Похоже на отравление.

— Отравление? — переспросил Буров. — Чем?

— Не знаю, — Иван Павлович покачал головой. — Может быть, лекарство не то выпил. Может, кто-то дал ему что-то, не зная, что нельзя. Ермолин мужчина взрослый, мог сам из тумбочки что-то достать, пока мы не видели.

Капитан нахмурился, подошёл к тумбочке, выдвинул ящик. Там лежала книга в мягком переплёте, носовой платок, огрызок карандаша, пустой бумажный свёрток из-под сахара и несколько монет.

— Ничего похожего на лекарства, — сказал Буров.

— А карманы? — спросил Ланской. — Он же одет был, когда его везли на операцию. Может, что-то в одежде осталось.

— Одежда в шкафу, — Иван Павлович кивнул в угол, где на вешалке висели пиджак и брюки, в которых Ермолин прибыл на пароход.

Буров подошёл к шкафу, снял пиджак, обшарил карманы. Пусто. Потом принялся за брюки.

— Есть что-нибудь? — в нетерпении спросил Ланской.

— А вы сами посмотрите, — ответил Буров, извлекая что-то из заднего кармана брюк. — Это не ваше?

Он протянул ладонь. На ней лежал маленький стеклянный пузырёк, заткнутый корковой пробкой. Иван Павлович взял его, поднёс к лампе.

— Трава какая-то, что ли? — не понял Ланской, рассматривая содержимое.

— Белладонна, — ответил Иван Павлович, узнав содержимое. — Красавка. Та самая, которой отравили американца.

Ланской встал со стула, заглянул через плечо.

— Беладонна? Так что же это получается, — медленно проговорил он, размышляя. — Раз пузырек у Ермолина, то… Мы получается сейчас нашли убийцу американца?

Все присутствующие перевели взгляды с пузырька на бездыханное тело Ермолина.

Странная смерть Ермилина, конечно же, вызвала на «Амазонке» новую волну слухов… Однако же, уныния это не вызвало — машину починили, судно ходко шло вниз по реке, гребное колесо весело пенило воду. Уже скоро и Нижний, конец затянувшегося несчастливого рейса. Две смерти! Один — пропавший без вести. Было от чего хмуриться капитану!

Что касаемо пассажиров, то все они дружно высыпали на палубу, наплевав на карантин. Тем более, погода тому способствовала — было хоть и холодно, однако же, солнечно, ясно. Да — ветер, да — не повезло некоторым… но, ведь сейчас-то шли на всех парах! Плыли. Наконец-то! Наконец…

Буров с Иваном Павловичем пришли к соглашению — никого с палубы не гнать, а все карантинные меры… нет, не отменить, но сильно ослабить. Пусть люди гуляют, радуются хорошей погоде и скорому окончанию пути… и не думают ни о чем худом!

Вдова, да, рыдала, но как-то быстро успокоилась, и даже теперь не грозила последствиями ни доктору, ни капитану. Хотя, поначалу кричала, что «залечили», но… Нашелся утешитель, сутулый интеллигент в длинном пальто, с пенсне и с седоватой бородкой. Вообще-то, он вместе с гражданином Лобзиковым и покойным Ермилиным был посажен под замок, но Степан Лукич, как только починили машину, велел выпустить «инсургентов». Звали интеллигента… А, впрочем, Иван Павлович уже и позабыл, как! Не до того было. От всех налившихся проблем просто голова шла кругом! Ну да очень скоро все должно было закончиться — Нижний! А там пусть следствие разбирается. Правда, даже в этом случае сесть на первый же московский поезд вряд ли удастся — придется давать показания. Убийство и… самоубийство — не шутки! Еще и пропавший без вести Николаев… Жаль Бурова. Уж на нем-то все инстанции оттопчутся по полной! Увы…

На реке царила атмосфера умиротворения и спокойствия. Прогуливающиеся по палубе пассажиры любовались живописные берегами, окрашенными в золотистые, багряные и оранжевые тона. Деревья — берёзы и дубы, клены и липы — сбрасывали листву, покрывая берег ковром из опавших листьев. В спокойной глади реки отражались осенняя листва и небо. Витающая в воздухе тишина и мягкие переходы самых разных оттенков создавали особую благостность, присущую только этому времени года, сочетавшего мягкую красоту увядающей природы, холодные отблески света и некое внутреннее спокойствие.

Работала машина. Пенили воду лопасти…

— А хорошо идем! — опершись на перила, повернулся к доктору Якименко. — Узлов, наверное, десять чешем! Боюсь, как бы картуз в воду не сдуло.

— Картуз… — искоса глянув на парня, доктор покачал головой. — Так… ты ж, Ефим, без картуза нынче!

— Вот потому и на надел! — подняв воротник тужурки, хрипловато рассмеялся рабочий. — Этак завтра уже и в Нижнем будем. Как думаете, капитан в Сормове не причалит?

— Нет, — Иван Павлович дернул шеей. — В расписании только одна остановка — Нижний Новгород! Конечная. Тем более, некогда уже никуда заходить.

— Да уж, да уж, — закуривая, покивал Ефим.

— Холодновато что-то… — поежившись, доктор поплотней запахнул пальто. — Пойду… Больных гляну да раненого.

После обхода, Иван Павлович скрылся в своей каюте. Обогреться, да собраться с мыслями. Тем более, что Ланской только что отправился в салон, куда звал и коллегу, да тот отмахнулся. Слишком уж суетно все в последнее время стало! Впрочем, суетно — это даже не то слово.

Сняв ботинки и пиджак, доктор завалился на койку.

Итак, что же, получается, дело раскрыто, Ермилин убил Джеффа Симмонса? Зачем? Кто знает? А, может, и не убивал, может, пузырек ему подбросили? Те, кто заходил навещать… А кто заходил? Да не так уж и много! И, наверное, всех их стоит проверить… Хотя, времени-то уже и нету! Сколько еще до Нижнего — сутки или чуть больше? Ну да, завтра Балахна, Сормово… а потом уж и Нижний.

В дверь послышался стук, вовсе не похожий на четкий требовательный стук капитана или старпома.

Иван Павлович уселся на койку:

— Да, войдите!

— Можно, да?

В каюту вошла Леночка, все в том же темно-голубом платье с матросским воротничком. Поверх была накинута тужурка. Темно-рыжие локоны девушки растрепались, красивое юное лицо выражало некую озабоченность, но глаза смотрели спокойно, по-деловому.

— Прошу же, прошу!

Доктор галантно помог гостье снять тужурку, повесил в платяной шкаф, заполненный носильными вещами, в основном принадлежавшими Ланскому. Какие-то пиджачки, толстовки, куртки…

— Ох, Петр Савельевич… И не лень же за собой все это таскать! Ну-с… — повернувшись, Иван Павлович указал на стул. — Как говорится — силь-ву-пле! Садитесь, пожалуйста.

Усевшись, журналисточка вытащила из сумочки блокнот, положила на стол:

— Мы с вами вчера про фотографии говорили… Так вот, я примерно восстановила, что да где Джефф снимал…

— Ну-ка, ну-ка! — придвинув второй стул, заинтересованно протянул доктор. — Крайне любопытно глянуть.

— Вот, смотрите, — Леночка раскрыла блокнот. — Сначала мы пошли по верхней палубе. Джефф фотографировал Волгу, берега… ну, пейзажи… Там люди еще в кадре попадались, для оживления, что ли… У борта четверо стояли — ваш коллега, усач в тужурке, еще кто-то… и еще военный, с шашкой — Семенюк. Ну, комдив наш. Они обернулись на звук автора… Но, Джефф попросил не оборачиваться, мол, так для кадра нужно. Я перевела — английский немного знаю, на рабфаке учусь… заочно. Скоро уже и заканчиваю!

— По специальности «журналистика»? — улыбнулся Иван Павлович.

— Ну да… И еще факультативно — история искусств.

— Славно! Так, что еще наснимал бедняга Джефф?

— Да уж… бедняга! — Леночка поежилась и, пересилив себя, продолжала, заглядывая в блокнот. — Потом мы матросов фотографировали… вахтенных, потом — пароход… гребное колесо, надстройки… Джефф еще смеялся, шутил — мол, как будто мы на Миссури! Как будто никуда и не уезжал. Ну, так пароход-то американский, точь-в-точь… Да! Рыбаков мы еще сняли! Там много народу было. И Савелий Помозов, коммивояжер, и сосед его, и рабочие. Эти еще, черти приставучие — Федька Коноплев с Трегубовичем…

Тут девушка запнулась и неожиданно покраснела:

— Иван Павлович, вы не думайте, я им повода не давала!

— Да я и не думаю…

Доктор махнул рукой и тут же подумал, что о том куске ткани можно будет расспросить того же Помозова… Впрочем, нет, лучше — задержанного Ферапонтова! Надежней. Помозов может и проговориться, разболтать — снова пойдут слухи… А Буров и без того волнуется! Ферапонтов же прекрасно знает мануфактурный ассортимент, и не разболтает — некому! Разве что вахтенному, что приносит пищу… Ну, да того строго-настрого предупредить, чтоб, если что, держал язык за зубами.

— Вот, кто рыбу поймал, я не помню, — между тем, продолжала журналистка. — Кто-то из матросов. Судака, кажется. Огромный такой судачище!

Судак… Ну да фотопластинки явно не из-за судака выбросили.

— Иван Павлович… здесь вот у меня прочерки и знаки вопросов… — хлопнув пушистыми ресницами, пояснила Лена. — То есть, эти кадры до конца не восстановлены. Кто конкретно был, кто где стоял и что делал — это я еще расспрашивать буду. У тех, кто там был… Вот, хоть у коллеги вашего и прочих — вдруг да что вспомнят? Ну, чтоб подробно. Раз уж вы просили… Это ведь все для расследования, да?

Доктор помолчал, и девушка неожиданно улыбнулась:

— Ах, Иван Павлович, не хотите — не отвечайте. Но, я же не дура, я же все понимаю. И рот буду держать на замке! Вот так…

Леночка приложила ладони к щечкам и прикрыла пальцами губы.

Распахнулась дверь, и в каюту вошел Ланской. Увидев Леночку, Петр Савельевич всплеснул руками и присвистнул:

— Воркуете? Почему-то не удивлен! Хорошо, хорошо… Покидаю! Только вот папиросы возьму — кончились…

— Петр Савельевич! — приподнявшись, доктор закричал уже в спину коллеге. — Да вовсе мы не…

— Вот! — журналистка развела руками. — Теперь и про вас будут судачить! Вернее — про нас… Эти дураки возревнуют… Вот, честно! Как будто у нас царский режим! Мещанство какое-то! Как будто мужчина и женщина не могут по-деловому что-то обсуждать! Ох, Иван Павлович… вы ведь еще и женаты, кажется…

— Успокойтесь, Лена! — доктор взял девушку за руку… и посчитал пульс. — Да уж, разволновались… А напрасно! Петр Савельевич, я вас уверяю, никому ничего не скажет. Не такой это человек!

— Вы думаете?

— Уверен!

— Тогда ладно… — убрав блокнот, журналистка поднялась на ноги. — Пойду дальше работать… помогать.

— Постойте-ка! — вскочив, Иван Павлович схватил девушку за руку. — Самое главное чуть не забыл. Это ведь может быть опасно! Все ваши расспросы… А вдруг спросят — зачем вам все это знать?

— Ну-у, Иван Павлови-ич! — расхохоталась Леночка. — Я ж вам говорю — я не дура! Давно уже все продумала. Я за Джеффом хвостом таскалась. Училась фотографировать, выстраивать кадр. Все видели! Вот и сейчас скажу — мол, вот, теперь восстанавливаю. Делаю, как в кино — раскадровку. Что б построение кадра понять!

— Ну, хоть так… — доктор развел руками.

И впрямь, не дурочка! Не гениально, конечно, но… вполне даже пойдет. Третий сорт — не брак… Как, верно, мог бы выразиться мануфактурный аферист Ферапонтов.

Поговорив с Буровым и Мещеряковым, Иван Павлович составил список лиц, посещавших Ермилина. Таковых оказалось всего-то двое — вахтенный матрос и супруга погибшего. Вахтенный просто приносил еду, потом забирал тарелки… И сейчас клялся, что ни о чем с пациентом не разговаривал. Что же касаемо супруги, то всерьез подозревать ее было бы, пожалуй, слишком. Хотя…

— Как знать, как знать? — выслушав рассуждения доктора, уже в каюте хмыкнул Ланской. — Не зря ведь говорят — в тихом омуте черти водятся!

Иван Павлович округлил глаза и расхохотался:

— Это Анастасия Павловна-то — тихий омут?

— Ах, ну да, ну да, — отмахнувшись, хохотнул коллега. — Да! Я, кажется, еще там кого-то видел… Ну, выходил кто-то из каюты Ермилина.

Доктор тот час насторожился:

— Выходил? Кто?

— Да не рассмотрел! Он быстро так прошмыгнул… — Петр Савельевич задумчиво потребил бородку. — Помню только, в серой такой «паре», знает от «Москвошвеи». Как у наших коммивояжеров… А, впрочем, не только у них. Такие костюмы у многих — немаркие и недорогие. И пошиты очень даже ничего. Да! Шляпа еще была, темно-серая.

— Серая «пара» от «Москвошвеи», — машинально повторил доктор. — Ну да, у Маркелова… тьфу — у Ферапонтова такая… Но, Ферапонтов к тому времени уже был посажен под арест. А вот сосед его, Помозов…

— Иван Палы-ыч! Эй! Очнись! — Ланской помахал рукой перед глазами коллеги.

— А? Что?

— Да, говорю — пустое! Таких костюмов на пароходе… Ну, дюжина точно будет!

Дюжина. Не так уж и много. Можно быстро проверить всех. И первым — Помозова.

Коммивояжера доктор отыскал в бильярдной. Тот, ожидая своей очереди, сидел на софе и со скучающим видом читал старую газету. В белой рубашке с узеньким галстуком и серой пиджачной паре.

— Что пишут? — подойдя, улыбнулся Иван Павлович.

— А, доктор! — Помозов вскинул глаза. — Так… разное… Я особенно-то не вчитываюсь — очередь на бильярд жду. — Жаль Ермилина! Вот, честно. Хоть и, конечно, сложный человек был — а все-таки. Мы как-то общались.

— Навещали его?

— Да нет, было ж запрещено заходить… Супругу его только пускали, — тряхнув челкой, молодой человек развел руками. — Да и не дружили мы с ним… Так, пару раз беседовали. И чего, спрашивается, заходить?

— Да уж, незачем, — присев, согласился доктор. — Костюмчик где брали?

— У нас, в Рыбинске, в универмаге от «Москвошвеи». Нравится?

— Да.

— Кстати, могу вам устроить!

— Значит, не навещали Ермилина? А кто бы мог его навестить?

— Кто? Ну, вы спросите! — Помозов пожал плечами. — Откуда ж мне знать? Друзей у него на пароходе не было. Знакомые… Тех, насколько знаю, недавно только выпустили…

Коммивояжер вел себя уверенно и спокойно, даже с некоторой безмятежностью — и это было видно. И все же… Может, кто-то еще его видел?

— Единственное, таких «пар» очень уж много, — негромко протянул коммивояжер. — Вон, даже здесь, в бильярдной…

И правда, на трех игроках были похожие костюмы. Попробуй тут, разбери! Ланского позвать, что ли? Так он ничего толком не разглядел. Да уж, прав Петр Савельевич — пустая затея!

Вытянув ноги, доктор рассеянно бросил взгляд на вешалку… Пара рабочих тужурок, пальто, шляпы… Так, Ланской как раз упоминал про шляпу!

— Холодновато нынче, — поежился Иван Павлович. — Без головного убора никак нельзя! Не забываете надевать?

— Да здесь-то мне недалеко! — собеседник весело рассмеялся. — А так, да, на палубе надеваю. Правда, шляпы у меня нет — кепка. Знаете, теплая такая, из твида. Еще называют — кепка газетчика.

Кепка… А Ланской упомянул шляпу! А что за шляпу? Какого фасона? Вон, тут их сколько! И обычные, пирожком, и в виде котелка… такие сейчас называют — боулер…

Ланского доктор обнаружил на падубе. Отвел в сторонку, спросил…

— Нет, нет, — засмеялся тот. — Обычная такая шляпа, темно-серая, фетровая. Никаких котелков.

— Что-то ты на палубу зачастил, Петр Савельевич! — Иван Павлович улыбнулся. — Как бы не продуло! Ветер-то…

— Так я ж сам врач! А здесь хорошо, благостно. Вон, берега какие — сказка! Да и мозги проветрить…

— Ну, если мозги… А берега — да-а!

В задней части судна вдруг что-то громыхнуло… или, скорее — треснуло, но с большой силой! Пароход дернулся и быстро потерял ход.

По палубе забегали матросы…

— Что такое? Сломалось что? — вскинул глаза Ланской.

Доктор махнул рукой:

— А пошли-ка, Петр Савельич, посмотрим! Вон, любопытные-то уже…

— И сам капитан! Ишь спешит как…

Приятели переглянулись и со всех ног бросились на корму судна. Там уже толпился народ: все громко переговаривались, размахивали руками.

— А ну, товарищи, не напираем! — засвистел в свисток боцман. — Сказал же — не напирать! Так! Капитан приказал посторонним покинуть корму! Уходим, товарищи уходим!

— Товарищи, ясно же сказано! — положив руку на эфес шашки, поддержал боцмана красный комдив Семенюк. — Расходимся! Не мешаем ходу работ!

Иван Павлович, углядев в толпе Якименко, помахал рукой:

— Ефи-им! Что случилось-то?

— А, доктор… — обернулся парень. — Колесом на мель налетели! Или на камень. Так что нескольким лопастям — привет! Чинить надо.

— Ну, вот, опять чинить! — недовольно загалдели в толпе. — Сколько можно-то?

— Починим, не переживайте! — обернувшись, заверил боцман. — Запасные лопасти на судне есть.

Ивану Павловичу все же удалось расспросить о случившемся у старпома. Тот как раз встретился по пути, и, надо отдать должное, на все вопросы ответил прямо и без ссылок на занятость. Тут как раз и Леночка подоспела:

— Мы, Аркадий Юрьевич, все должны людям разъяснить! Чтобы не допустить распространения паники и слухов. Я, во всяком случае… Я же — пресса!

— Пресса — это хорошо, — улыбнувшись, Мещеряков развел руками.

Ну, как такой девушке откажешь? Тем более — журналистке…

— Только быстро! И-и…

— А вот, в мою каюту пойдем, — тут же предложил доктор. — Там нам никто не помешает.

Старпом поясни все кратко, но обстоятельно. Да, разные степени повреждения получили шесть лопастей гребного колеса, и причины тому могли быть разные. Коррозия или так называемый коррозионно-усталостный излом, вызывающий быстрое разрушение из-за превышения предельных напряжений. Кавитация и кавитационная эрозия, возникающая при значительном падении давления на поверхности лопасти, что приводит к образованию пузырьков пара. Их схлопывание создаёт ударные волны, которые и разрушают поверхность лопасти. Усталостные трещины, вызванные циклическими нагрузками знакопеременных напряжений, которые появляются при работе гребного колеса. Особенно опасные — трещины в районе крепления лопасти к ступице или в месте перехода лопасти в ступицу. Механические повреждения и деформации, удары о твёрдые предметы (лёд, плавающие объекты, грунт, подводные препятствия), а также изгибы, выбоины, обрывы шпилек, крепящих лопасти к ступице.

— А так же — технологические дефекты, — продолжал помощник. — К коим относятся… А, впрочем, они проявились бы и раньше. Так что, скорее всего — механические повреждения. Тем более, правила эксплуатация мы не нарушали.

— Ага, ага… — Леночка торопливо делала пометки в блокноте большим химическим карандашом. — А как вы сказали? Ковитация?

— Кавитация, — надевая фуражку, улыбнулся старпом. — Ладно. Пойду распоряжаться!

— А-а… — Иван Павлович дернулся. — Как долго…

— Да вы не беспокойтесь! Лопасти запасные есть, машина цела — электричество, свет… К утру починим!

«Амазонка» встала на якорь у правого берега, близ бакена. Уже начинало смеркаться, по берегу, в камышах, клубился туман. На палубе зажглись фонари. Яркие, электрические!

Иван Павлович спустился на нижнюю палубу — там было поспокойнее и почти безлюдно.

— Любуешься видами? — заметив стоявшего у правого фальшборта Ланского, доктор подошел и встал рядом. — Да уж, красиво. И туман такой… загадочный…

— Загадочный? — Петр Савельевич передернул плечами. — Не сказал бы. Вообще-то, я покурить вышел… так что, смотри — табаком травить тебя буду! А то — уходи.

— Да ла-адно!

Доктор всмотрелся в туман… прищурился:

— Ого! Смотри-ка — лодка?

— Где⁈ — коллега забыл про курево.

— Да вон, выгребает… Бакенщик, что ли?

— Ну, а кому тут еще быть-то?

Показавшаяся из тумана лодка подгребла к бакену… зажегся огонь. Лодка повернула к судну… встал борт о борт…

— Степану Лукичу привет! — откинув капюшон длинного брезентового плаща, выкрикнул бакенщик — осанистый бородач-волгарь с суровым лицом и кустистыми бровями. — Почто встали-то?

— Лопасти меняем, — охотно пояснил Ланской. — Лодка у вас шикарная!

— Да уж. Как у Харона!

Засмеявшись, бакенщик вытащил из-за пазухи пачку почтовых конвертов:

— Письмишки в Нижнем не бросите? А пока из наших палестин…

— Да бросим, чего ж…

Петр Савельевич свесился с фальшборта, едва не упав… забрал письма…

— Ну, вот и славненько! — оттолкнувшись от борта, хмыкнул бакенщик. — Капитану поклон!

— Передадим… А насчет писем — не сомневайтесь!

Бакенщик махну на прощанье рукой и направил лодку к берегу, быстро скрывшись в тумане…

— Действительно — Харон! — поежился Иван Павлович.

Ланской взял конверты, сунул их во внутренний карман пальто.

— Ладно, так уж и быть, схожу к капитану, передам. Всё равно у него чай обещанный, да и поговорить надо. А вам, Иван Павлович, советую отдыхать. Ночь на носу, а у вас лицо — как у покойника.

— Спасибо, утешили, — усмехнулся доктор.

— Вы уж не обижайтесь, что есть, — ответил Ланской. — Отдохнуть и в самом деле вам не помешает.

— Да, вы правы. Скорее бы уже доплыли.

— Это верно. Все устали, — кивнул Ланской.

Он сделал шаг, зацепился ногой за скобу трапа, неловко взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, — и конверты веером рассыпались по палубе. Серые, жёлтые, один в синей клетчатой бумаге — странный такой, не почтовый.

— Чёрт! — выругался Ланской, нагибаясь. — Вот ведь растяпа! Опять тут фонарь не повесили, темно, как в… в общем, темно.

— Да вот же фонарь, Петр Савельевич, висит.

— Да разве то фонарь? Ерунда какая-то! Светлячки и то больше света дают! Вы уж простите, Иван Павлович… Руки-крюки, а голова не варит совсем.

— Да ничего страшного, — доктор присел на корточки, помогая собрать. — Вон один под леер укатился. Сейчас…

Они быстро, молча, собрали письма. Ланской торопливо запихал их обратно в карман, пересчитал на глаз, кивнул:

— Все, кажется. Спасибо, голубчик. Выручили.

— Не за что.

— Ладно, — Ланской запахнул пальто. — Пойду. Бурову передам, а сам — баиньки. Устал, как собака. Спокойной ночи, Иван Павлович.

— Спокойной ночи, Петр Савельевич.

— Не задерживайтесь тут, холодает.

— Я не долго, посмотрю только на воду немного, да пойду.

— И правильно.

Ланской развернулся и быстро зашагал к капитанской каюте, не оглядываясь. Шаги его гулко отдавались в пустом коридоре, потом стихли за поворотом.

Иван Павлович остался один.

Он постоял у фальшборта, глядя на туман. В голове шумело, мысли путались. Что-то было не так. Что-то важное, что крутилось рядом, но никак не давалось в руки.

Он уже собрался уходить, как вдруг взгляд упал под лавочку — ту самую, у переборки, где они стояли. В колеблющемся свете керосинового фонаря что-то белело. Прямоугольное.

Конверт.

Иван Павлович нагнулся, достал. Синяя клетчатая бумага, не заклеен, клапан просто сунут внутрь. Ни адреса, ни марки, ни имени отправителя. Только посередине — тушью, аккуратным, чуть старомодным почерком: «Лису».

Доктор повертел конверт в руках. Лису. Это что такое. Фамилия что ли? Или кличка? Лис? Лиса? Может, псевдоним?

Иван Павлович некоторое время поколебался, потом все же осторожно приоткрыл клапан, заглянул внутрь. Там лежал сложенный вчетверо листок тонкой, почти папиросной бумаги, исписанный мелким, бисерным почерком.

Чужие письма читать нехорошо. Но как узнать кому оно предназначено? Да и бумага необычная.

«Такая, что легко после прочтения сжечь, не оставив пепла», — вдруг подумал Иван Павлович. И никаких имен, только кличка. «Лису». Нет, тут явно что-то не то.

Иван Павлович достал лист, прочитал.

Утром, после завтрака и обхода больных, Иван Павлович вышел на верхнюю палубу — подышать и подумать. Что и говорить, было, над чем поразмыслить. Лис! На пароходе — тайный агент КОМУЧа, а там было немало эсеровских боевиков, для которых человеческая жизнь — пешка! В борьбе обретешь ты право свое… Красивый лозунг давно обагрился кровью. Симмонс, Ермилин… Пропавший Николаев? Очень может быть, что Лис убил и его! Просто тот слишком много узнал… или увидел.

Так, позвольте! Может быть, агент просто нанял Николаева для своих дел? Или пригрозил. Испортил машину… Зачем? Теперь понятно — просто вовремя не появился связной — бакенщик! Вот и пришлось… сначала — машина, потом — лопасти гребного колеса. А вот теперь… Вот теперь Лису можно и поторопиться! Чтоб никто на судне не успел напасть на его след… А следы он оставил! Тот же лоскут одежды…

Почему агент расправился с американцем — стало понятно из случайно перехваченного письма. Лис подставил Ермилина, потом безжалостно убил и его, лишь бы запутать дело.

Кто следующий на очереди? Или — всё? Уймется уже? Если так, то до Нижнего можно выдохнуть… А там уж там за дело возьмутся соответствующие органы. Если не будет поздно… По рации их не предупредить, «Амазонка» — же придет слишком поздно…

Стоп! Так на встречу опоздает и Лис! Он же не на крыльях летит, он здесь, на пароходе…

Доктор задумался, рассеянно глядя на теряющийся в туманной дымке берег. А ведь в письме не указана дата! Только место и время, пароль. Вероятно, Глухарь будет ждать ежедневно… или через день, по четным… по нечетным… А, может — каждое третье число месяца или — по большим религиозным праздникам? Или — по новым, советским, типа Первое мая… Увы, об этом знает только сам Лис…

Кто подошел, встал рядом. Послышался вздох…

Лена Уточкина! Тоже решила пройтись…

— Что вы так вздыхаете, Леночка? Плохо спали? Голова болит?

— Ох, Иван Павлович! Все бы вам шутки шутить…

Покачав головой, барышня снова вздохнула и вдруг пожаловалась:

— Вот никто со мной таким тоном не разговаривал! А этот… Нет, ну я же просто спросила! Как многих… Разве нельзя? И ни в какие дела я не вмешивалась, и… и нос свой не совала… Я просто… Я же журналист, в конце-то концов! Тем более — вам помогаю… А он… А я… Но, как же так? Как так-то? Ну, скажите же, Иван Павлович!

Еще немного, и девушка, казалось, заплачет.

— Да полноте вам! — доктор мягко взял барышню за руку. — Ну-ка, ну-ка, скажите-ка, кто вас обидел? Кто этот редиска… нехороший человек?

— Да Мещеряков же! — выкрикнула Лена. — Старший помощник… Я думала, он… А он… Пижон дешевый!

— Та-ак, — Иван Павлович поспешно спрятал улыбку. — Давайте-ка с самого начfла!

— Так я и сначала… — девушка шмыгнула носом. — Ну, вот мы же с вами решили… Я аккуратненько восстановлю все то, что фотографировал Джефф… Расспрошу… Ну, помните же?

— Да, да! Ну, конечно же, помню.

Восстановить фотографии по описанию очевидцев… Ведь кто-то же засветил и выбросил негативы! Лис… Значит, он чего-то опасался! Ну, не зря же… Может быть, его случайно сфотографировали в компании с кем-нибудь? И даже не один раз? Что же, выходит, у Лиса на корабле есть сообщник? Или не сообщник… Просто агент кого-то шантажировал, склонял на свою сторону, подкупал… В любом случае, все это представляет интерес…

— Иван Па-алыч! Да вы слушаете ли меня?

— А? Да-да! Так, говорите, расспрашивали… И что?

— Да ничего! Все нормально воспринимали, а этот… — девушка возмущенно всплеснула руками. — Как начал заводиться! Кричать не кричал, но так говорил… таким ехидно-бюрократическим голосом… Выговаривал! Словно я дурочка малолетняя! А мне ведь девятнадцать уже. Вот же гад! Ну, как еще назвать, Иван Палыч? А ведь он поначалу мне даже нравился… ой…

— Леночка, душа моя! — потер переносицу доктор. — Пожалуйста, упокойтесь… А то сейчас укол сделаю! Угадайте, куда?

— Ох, Иван Павлович, опять вы за шутки!

Леночка все же рассмеялась, и доктор улыбнулся — значит, не зря шутил!

— Я, межу прочим, спокойна, как волжский сазан в зимний день!

— Вот и хорошо, — покивал Иван Павлович. — Теперь расскажите-ка все по порядку. О чем зашел разговор?

— Да все о том же, — девушка наморщила нос. — Я его, как человека, спросила, кто где стоял, когда рыбу поймали… судака того огромного? Ну, Джефф еще снимал… А он — что это, говорит за расспросы такие? Я, говорит, заметил — вы многих расспрашиваете… Небось, разгромную статью хотите писать? Так вот, бросьте это дело!

— Прямо так и сказал?

— Да! Прямо так. Настойчиво, мол, вам советую — бросьте. Иначе найдете на свою голову приключений.

— Угрожал, значит? — насторожился доктор.

— Ну-у… не то, чтобы… Но, усмехался недобро!

— Вот что, Лена… — Иван Павлович покусал губу. — Вы, пожалуйста, будьте почаще на виду. И в каюту кого попало не пускайте!

— Ох, Иван Палыч… — отмахнулась девушка. — Неужто, я кого попало пускаю?

Старпом сделала пассажирке замечание… Так сказать, осадил за неуемную активность. И что с того? Это ему по должности положено, за порядком на судне следить. А Леночка — натура творческая, вот и обиделась.

Мещерякова Иван Павлович увидел в полупустом салоне. Тот стоял в углу и что-то выговаривал Ланскому! Да-да, именно выговаривал, словно школьный учитель нерадивому ученику лоботрясу, со стороны именно так все и выглядело. А Петр Савельевич, в точности, как набедокуривший ученик, оправдывался и растерянно разводил руками.

Впрочем, разговор быстро закончился, и доктор подошел ближе…

— За сим позвольте откланяться, товарищ Ланской!

Старпом вскинул два пальца к лаковому козырьку фуражки, и, повернувшись, заметил меня:

— Здравствуйте, доктор.

— И вам не хворать.

— Вашими молитвами…

Натянув на уста дежурную улыбку, Мещеряков покинул салон… и тот час же стал распекать попавшегося на глаза матроса…

— Вот, Иван Палыч… — негромко протянул Ланской. — Распекали меня сейчас, как мальчишку! И поделом! Аркадий Юрьевич откуда-то узнал про письма… Видимо, капитан рассказал…

— Капитан? — доктор удивленно вскинул брови. — Да не должен бы… Мы ж договаривались — никому!

— Значит, как-то сам узнал… Может, еще видел кто… Или бакенщики всегда с оказией письма передавали.

— Может быть, может быть… Так он чего хотел-то?

— Сказал, что все письма на судне идут через него! То есть, ему надо было сразу передать, а не где-то там прятать… Да мы ведь и не прятали, в общем-то…

Как вскоре выяснилось, о письмах помощнику рассказал капитан. О тех, что были по конкретным адресам и не вызвали никаких подозрений. Ланской письма отдал. Даже — с видимым облегчением. Баба с возу — кобыле легче!

Вроде бы, все разъяснилось, однако…

Однако, Иван Павлович вновь крепко задумался. Конфликт с журналисткой Леночкой, наезд на Ланского… Не слишком ли много совпадений?

Итак… Аркадий Юрьевичи Мещеряков. Старший помощник капитана. Смазливый брюнет, пижон лет тридцати пяти, с напомаженными волосами и узким, со стрелочками-усиками — лицом, чем-то похожий на американского киноактера Дугласа Фербенкса. Всегда чисто выбрит, одет с иголочки. У такого вполне мог быть хороший костюм и даже не один! Хорошо бы проверить — не порван ли? Сходен ли по фактуре оставшийся клочок?

Хотя, Мешеряков далеко не глуп, и, наверняка, давно уже избавился от пиджака… куртки или пальто — что у него тогда было? Если это вообще был он. И — тем не менее…

Старший помощник капитана. Второй человек на судне. Для вражеского агента — идеальная должность! Куда хочешь — ходи, что хочешь, делай. Красота!

Неужели, это Мешеряков убийца, диверсант и тайный агент КОМУЧа? Он что мог бы убить?

А, верно, и мог бы! Помощник только с виду пижонистый щеголь, а на самом деле — человек жесткий, иного Буров в старпомах и не держал бы! Правда, сам капитан ничего подозрительного о своем Мещерякова не вспомнил. Добросовестный, энергичный, политически грамотный — чего еще надо? На «Амазонке» — чуть больше года, с осени 1918-го. За это время проявил себя…

Ну да… КОМУЧ, как просветила подкованная во всех поволжских вопросах Лена, как раз и закончил свое существование в сентябре 1918-го, и был преобразован просто в съезд членов Всероссийского Учредительного собрания. Многие члены были чуть позже арестованы Колчаком, а кое-кто даже вел переговоры с большевиками. Такой вот разброд и шатание. Разные там были люди, разные… И эсеровские боевики — во множестве!

А старпома надобно поверять…

Ближе к обеду Иван Павлович с разрешения капитана заглянул в дальнюю каюту, где содержался задержанный аферист Ферапонтов-Маркелов, с которым доктору давно хотелось поговорить. Точнее, задать несколько вопросов на мануфактурную тему.

— Нет, уважаемый доктор, — глянув на клочок ткани, аферист покачал головой. — Это не твид, и не шевиот. — Это — габардин! Видите, вот этот вот вполне характерный диагональный рубчик? Он, знаете ли, образуется благодаря особому способу переплетения нитей, называемому саржевым. Именно это придаёт габардину прочность, износостойкость и элегантный внешний вид. Это вот — шерстяной габардин, из стопроцентной мериносовой шерсти. Между прочим — английской, и очень даже не дешевой.

— Говорите, габардин? — повторил Иван Павлович. — А этот вот кусок — от чего? От пиджака, куртки, или, может быть — от пальто?

— Не от куртки, точно! — задержанный отчего-то развеселился. Может быть, под арестом он просто страдал от скуки?

— От летнего пальто, а скорее всего — от пиджачной тройки. Знаете, такие шикарные костюмы — брюки, жилет и пиджак. Есть еще пары… Но пары из габардина нынче редки… Там, скорей, полотно…

— Значит, костюм-тройка? Брюки, пиджак и жилет… А пиджак… Его можно отремонтировать? Ну, в данном случае?

— Почему же нет? — рассмеялся Ферапонтов. — Если хороший портной… Просто подобрать нужный ассортимент ткани и пришить новый лацкан.

Проверить, остались ли в гардеробе старпома темные габардиновые брюки и жилет? Уж порванный-то пиджак он, наверняка, давно уже выкинул, избавился от возможной улики…

Хорошо бы, да… Но, на основании чего? Одних лишь догадок? Пойдет ли на это капитан?

Вернувшись к себе в каюту, доктор поежился от холода. Ланской, уходя, оставил открытым выходившее на палубу окно — проветривал. В принципе, для гигиены и неплохо…

Черт! Иван Павлович вздрогнул, увидев лежащий на краю столика почтовый конверт! Обычный штемпельный конверт, какие использовались еще в царской России, правда, нынче на штемпеле красовался герб РСФСР! Пачка таких конвертов лежала в салоне на этажерке — любой мог взять.

Однако, ни наклеенной марки, ни адреса… Похоже, кто-то подбросил в окно! Хм… даже не запечатали…

Почему-то волнуясь, Иван Павлович развернул листок. Обычный, вырванный из школьной тетрадки в клетку.

«Докторам. Тов. Петрову и тов. Ланскому», — было написано в верхнем правом углу простым серым карандашом. Печатными буквами, как и весь остальной текст…

«Пишу именно вам, — сообщал, некто, — Потому что не думаю, что капитан поверит мне. А именно: полтора года назад при обстоятельствах, которые не имеют отношения к делу, я видел старшего помощника 'Амазонки» Мещерякова в Самаре, в автомобиле, в компании руководящих деятелей Комитета членов Учредительного собрания (КОМУЧ): г-д Климушкина, Фортунатова и Нестерова. О чем и сообщаю настоящим письмом.

Уважающий советскую власть патриот'

— Однако! — прочитав, присвистнул доктор. — А вот вам и КОМУЧ! Впрочем, может быть, Мещеряков этого и не скрывал? Покаялся — и был принят на работу… Так ведь бывает, и часто. Хотя… тогда Буров бы знал.

Письмо еще раз перечитали втроем, в каюте капитана.

— Что скажете? — Иван Павлович напряженно оглядел всех.

— Обычная анонимка, — достав кисет с махоркой, пожал плечами Буров. — Вы даже не представляете себе, сколько я таких получал! И никогда ничего не подтверждалось. Просто кто-то сводит счеты!

Ланской поежился:

— Хорошо б, коли так! Однако — КОМУЧ! И там он, и тут… Не слишком ли много совпадений? Я бы все же проверил помощника!

— Хорошо! Я его вызову, — капитан скрутил самокрутку.

— Нет-нет! — тут же возразил Иван Павлович. — Сначала надо бы за ним проследить… И негласно обыскать каюту!

— Хм… Обыскать! — Буров покачал головою. — Подсудное дело!

— Так мы ж негласно, Степан Лукич! Никто ничего и не заметит. Тем более — Мещеряков!

— А, коли заметит, так он преступник и есть! — усмехнулся Петр Савельевич.

— Ладно, — капитан, наконец, сдался. — Сам с вами пойду. Сегодня, вечерком. Помощник как раз на вахту заступит.

— Да, — потер переносицу Иван Павлович. — Что про само письмо скажете? Про конверт, карандаш?

— Писал человек грамотный, — Петр Савельевич задумчиво покачала головой. — Я бы даже сказал — старик.

— Почему старик? — удивился Буров.

— Ну, стиль письма такой, — Ланской оттопырил нижнюю губу. — Все эти «а именно», «при обстоятельствах», «уважающий власть».

— Что ж, — открыв иллюминатор, капитан чиркнул спичкой. — Очень может быть. А в остальном… Конверт — обычный, бумага — тоже. А карандашом писал, чтоб с чернилами не возиться! Это ж надо либо в салоне писать, либо чернильницу с пером к себе в каюту принести. Могут и заметить, вспомнить.

— Что ж, логично, — покивал капитан.

Иван Павлович все же решил осмотреть салон… Стопка штемпельных конвертов так и лежала на почке этажерки.

Эх! Если б был специальный порошок для снятия отпечатков пальцев… Увы!

— О, Иван Павлович! И вы здесь? — в полупустой салон вбежала Леночка с ученической тетрадкой в руке. На это раз девушка выглядела куда как веселее!

— Знаете, а он извинился! — усевшись рядом с доктором на диван, первым делом сообщила девчонка. — Ну, Мещеряков! Просил прощения за что, что бы груб. Даже карандаш мне подарил — вот!

Вытащив из сумочки подарок, Леночка протянула его доктору:

— Настоящий «Фабер»! Такими сам Гете писал… А знаете, он оказывается не женат!

— Кто не женат? Гете?

— Да Мещеряков же! Вы мене вообще, слушаете, Иван Павлович? А «Фабера» у него целая коробка… Хороший карандашик!

— И чем же он так хорош? — вернув карандаш, усмехнулся доктор.

— Вот вы не художник, не журналист, потому и не знаете! — девушка весело рассмеялась и вытянула ноги. — Грифель вон какой тонкий, твердый. Значит глины больше, а не графита. Если больше графита — грифель темный и мягкий, может даже рассыпаться! Понимаете?

— Вполне, — рассмеялся доктор. — Хоть я и не художник… И даже ни разу не поэт! Постойте-ка, Леночка…

Иван Павлович показал верхний край анонимки:

— А это вот не «Фабером», случайно, написано?

— О! Любовное послание? — фыркнула журналисточка. — Понимаю, понимаю — тайна! Дайте-ка получше взглянуть… Х-ха! Какой же это «Фабер»? Это что-то с мягким грифелем… Но, не дешевое. Скажем, «Штедлер». Они много таких впускают. Но, «Штедлер» только в Москве можно купить! И, наверное, еще в Петрограде. Как и «Фабер», к слову сказать.

Производство тайного обыска в каюте Мешерякова было обставлено в лучшем детективном стиле! С отвлечением фигуранта, с прикрытием, и даже со стоявшим на шухере Ланским. Последний должен что-то насвистеть, если кто-то вдруг покажется в коридоре. Хотя, выставленный у трапа вахтенный матрос не должен был пускать никого, под предлогом проведения дезинфекции, но, всякое ведь бывает. Потому — перестраховались.

— Прямо водевиль какой-то! — с трудом открывая каюту, посетовал капитан. — Замок еще заедает… Черт! Ага… открылся…

Иван Павлович тихонько рассмеялся:

— Так и я не думал, что буду в самодеятельности участвовать! Да еще в роли сыщика.

— Вот! — обернувшись на пороге, Степан Лукич поднял вверх указательный палец. — Правильно вы сказали — самодеятельность. Тьфу!

— Однако ж, деваться некуда…

— Ну, приступим тогда… Вот, слева, гардероб…

Я отодвинул дверцу… В шкафу в строгом порядке висели на плечиках два комплекта формы — парадная и повседневная, серая летняя «пара» производства фабрики «Москвошвея», полдюжины сорочек и… и все! Никакой пиджачной тройки темного габардина!

— Еще разок посмотрю…

— Да что хотите, делайте! — недовольно проворчал Буров:

Доктор вновь принялся рыться в шкафу, на этот раз, куда более внимательнее…

— Тсс! — вдруг прошипел Степан Лукич.

Снаружи послышался свист. Оставленный на стреме Ланской принялся фальшиво насвистывать арию Фигаро… Фигаро здесь — Фигаро там… Браво брависсимо… и все такое…

Вышло что-то среднее между русскими народными песнями и «Раммштайном». Да уж, похоже, музыкальный слух у Петра Савельевич отсутствовал, как класс!

Однако же, кто сюда заглянул-то?

— А-а, доктор! Дезинфицируете? — раздался грубый веселый голос, этакий волжский говор с упором на «о». — То-то я и смОтрю-у-у… Вахтенный-то сказал… А я и не в курсе!

— Боцман! — опустив руку, шепотом пояснил капитан. — И чего его сюда понесло? Хотя, дел у него по всему судну хватает…

— А, здравствуйте, Василий Кузьмич! — Ланской засмеялся так же фальшиво, как и только что свистел. — Рад видеть.

— Так виделись уже с утра… — несколько удивленно протянул боцман. — Хм… что же это меня про дезинфекцию никто не предупредили? Ни Степан Лукич, ни старпом… Ладно! Пойду тогда… Хотел вот замок в каюте Аркадия Юрьевича посмотреть — заедает. Он мне и ключ дал… Ну да мешать вам не стану, попозже зайду.

— Да-да… Давайте, Василий Кузьмич, попозже… Через полчасика, думаю, можно уже!

Послышались грузные удаляющиеся шаги…

— Ушел! — подойдя к двери, на всякий случай сообщил Петр Савельевич.

Буров кивнул:

— Спасибо. Слышим… Иван Павлович! Как у вас там?

— Да сейчас…

Доктор привык во всем действовать методически, потому тщательно осмотрел каждые плечики с висевшей на них одеждой… и наткнулся…

— Ого!

— Что? Что такое? — вытянул шею капитан. — Нашли?

— Да посмотрим…

Иван Павлович снял вешалку с кителем, повешенным поверх темных брюк…

— Гляньте, Степан Лукич! Штаны форменные?

— Да нет, гражданские, — хмыкнул капитан. — Это ж габардин — сразу видно!