Он лежал на жёстких носилках, и каждый толчок отдавался болью в позвоночнике. Потолок десантного отсека ходил ходуном — серый ребристый металл, тусклая лампа в плафоне, пятна копоти по углам. Плафон мелко дребезжал на одной скобе, и этот звук сверлил виски.

Он попытался шевельнуть рукой — пальцы слушались, но слабо, будто чужие. Во рту стоял мерзкий привкус. Кончиком языка он ощупал шершавые, потрескавшиеся губы. Последнее, что он помнил ясно — темнота и чьи-то руки. Они хватали его, тащили, не давая провалиться обратно в беспамятство, и от них пахло болотом. До этого он лежал раненый, чувствуя, как медленно утекает его жизнь. Мужики таскали его через болота и мёртвые города, пытались помочь. Он слышал их, но не мог ответить. Понимал, что умирает. В какой-то момент ноги перестали чувствовать холод, и это показалось ему правильным.

Теперь он лежал здесь, в железном чреве, и сквозь приоткрытые веки рассматривал солдат. Они сидели вдоль бортов, с зажатыми между колен автоматами. Та же форма, что и тогда — в первую вылазку, когда они пришли в этот мир за лекарствами. Такие же каски, такие же нашивки с непонятной эмблемой. Ничего не изменилось.

Бронетранспортёр дёрнулся в последний раз и замер. Двигатель заглох. Лязгнул засов, дверь с шипением гидравлики распахнулась, и в отсек ворвался холодный воздух вперемешку со снежной крупкой. В проёме показался ещё один солдат, в такой же форме, с планшетом в руке. Он заглянул внутрь и бросил что-то отрывистое, не по-русски.

Его грубо подхватили за плечи и за ноги и словно куклу поволокли наружу.

Оказавшись вне бронетранспортёра, он покачнулся, но устоял, выбросив вперёд руку. В лицо ударил ветер со снегом, и он зажмурился, отворачиваясь. Ресницы мгновенно слиплись от влаги, но кое-что все же удалось разглядеть.

Место куда его привезли, — расположившаяся между руинами трёх пятиэтажек база. Несколько военных машин, танк с закопчённым дульным тормозом. Дальше, на расчищенной площадке, темнели два ангара из гофрированного железа. Вокруг сновали солдаты в том же камуфляже.

Одет он был не по погоде. Пока его таскали, всё время кутали в спальник и одеяла, он помнил сухое тепло, помнил, как кто-то заботливо подтыкал края, чтобы не задувало. Сейчас на нём остались какие-то лохмотья в бурых разводах. Ветер пробирал до костей, заставляя мелко дрожать, пока его вели через площадку.

В ангаре куда его привели было чуть теплее, но главное, ему сунули в руки куртку и штаны. Куртка оказалась великовата, зато она была плотная, и с высоким воротником из какого-то меха. Штаны сначала показались маленькими, но сели в самый раз. Он оделся быстро, несмотря на то что пальцы ещё толком не гнулись.

Дождавшись когда он экипируется, его усадили в машину. Та рванула с места, скользнув шинами по льду, и он едва не слетел с жёсткой скамьи. Пришлось упереться ладонями в холодный металл. Везли недолго — минут двадцать. Он пытался сориентироваться, но через узкие окошки-бойницы видел только мелькание снега и серых развалин.

Машина затормозила. Его вытащили наружу, грубо поставив на ноги.

Перед ним стоял вертолёт с двумя винтами, торчащими из гондол по бокам.

Его провели по трапу, усадили на откидную скамью с продавленным поролоном. Рядом плюхнулись двое конвоиров. Двигатели взвыли, винты закрутились, разрубая воздух с мерным гулом, и вертолёт с натугой оторвался от земли.

Он смотрел в иллюминатор и не понимал ничего. Внизу плыли руины, потом лес из голых деревьев, потом снова руины. Конвоиры молчали, глядя в одну точку перед собой.

Летели долго, минут сорок. Он даже пригревшись, задремал ненадолго, но жёсткий толчок разбудил его.

Это был аэродром. Несмотря на то что уже темнело, он видел расчищенную полосу, на которой стояли два самолёта.

Первый — транспортный, угловатый, с высоким крылом и двумя моторами под ним. Фюзеляж его был короткий, квадратный в сечении, задняя рампа опущена. Наверное, он узнал бы его, если бы разбирался в авиации, но он не разбирался. Просто отметил про себя что машина не военная.

Второй — истребитель. Хищный, одноместный, с плавными обводами и скошенным назад крылом. Он стоял поодаль, и возле него возились техники в наушниках. Ф-16. Этот он узнал по силуэту — видел раньше по телевизору. Фонарь кабины отливал янтарём в свете фар.

Его повели к транспортному, завели в салон, нацепили наручники, усадили на какие-то ящики, закреплённые сеткой у переборки. Рядом устроились двое солдат, положив оружие на колени.

Рампа с гидравлическим стоном поползла вверх, отсекая свет прожекторов. Самолёт задрожал, вырулил на полосу и, взревев двигателями, пошёл на взлёт.

Он откинулся спиной к вибрирующему металлу и прикрыл глаза. Губы его дрогнули в едва заметной усмешке.

Тот, кто сидел в его голове, пошевелился. Медленно, как просыпающийся хищник, он расправил щупальца сознания, ощупал пространство вокруг — гул турбин, чужое дыхание — и остался доволен. Всё шло не просто по плану. Всё шло даже лучше, чем он рассчитывал.

Баня топилась уже час, гудя и потрескивая от жара. За окном смеркалось. Смешанный с дымом летний зной ещё висел над землёй, но уже так, потягивая с реки прохладой.

Сидя возле печки, я не думал ни о чем, и в то же время думал обо всем сразу. Почти как Цезарь, наверное.

Первое и самое очевидное — ковчег мёртв. Я не знал, можно ли применить это слово к существу, которое не было живым в привычном смысле, но по-другому не скажешь. Я почувствовал это ещё там, когда мы уходили. Всё. Конец. Допрыгался инопланетянин.

Второе. Это я проверил ещё вчера, не откладывая. Чуть отойдя от перехода, открыл портал в мир «Пятёрочки» — проход был стабилен. Так что порталы пока живы, и это огромный плюс.

Третье. Мои способности под вопросом. Причем не только той силы, что накрыла меня в вертолёте, а вообще. Единственное что осталось от вновь приобретенного — чувство реальностей. Теперь я мог наверняка сказать, где можно пробить проход прибором, а где даже и пытаться не стоит. Больше не надо бегать и искать на ощупь, достаточно закрыть глаза и представить карту.

Четвёртое. Здесь, в наше отсутствие, всё более-менее нормально. Немцы разбежались кто куда, трофеи собирали до сих пор: оружие, технику. Две баржи под прикрытием катера уже отправили за горючим на подземную базу. Если ничего не случится, через неделю они вернутся, и тогда проблема с бензином и соляркой уйдёт совсем.

Пятое. Сбежавших «бессмертных» немцев не нашли. За то, что в станице их не было, Твердохлебов ручался, и где теперь — никто не знал.

Шестое. Вернулся Нестеров. Израненный, едва живой, на перебитых ногах, но вернулся. Я видел его вчера в лазарете. Он лежал, замотанный бинтами, и смотрел в потолок, но когда я вошёл, повернул голову и моргнул, узнавая.

Седьмое. И самое главное.

Очнулся Ванька.

Сын открыл глаза почти сразу после нашего возвращения. Аня сидела с ним, не отходила ни на шаг. Я вошёл, когда она поила его с ложки. Он смотрел на меня, молчал, но взгляд был осмысленным. Он узнал меня — я видел это по тому, как дрогнули его губы.

Аня сказала, что он пока не говорит, вроде последствия шока. Но это не страшно, нужно просто ещё подождать.

Я подбросил ещё полено в печь. Огонь жадно лизнул кору и затрещал громче. За окном стрекотали цикады, и тёплый ветер доносил с реки запах воды и вечерней свежести.

Я взял бутылку, отпил. Пиво было местное, самодельное — мутноватое, с кислинкой, но холодное. Шесть литровых бутылок стояли в ряд на лавке, и я рассчитывал просидеть в бане до победного, пока не склеюсь.

Отхлебнув ещё, я покосился на дверь. За ней, в узком проёме, торчал хитиновый бок. Володенька обосновался прямо у входа, растянувшись на траве, и никуда не хотел уходить. Огромный, почти как сама баня, он смотрелся дико в этой деревенской обстановке — среди старых яблонь и покосившегося штакетника. Его бока мерно вздымались, и от них волнами шло тепло, смешиваясь с запахом скошенной травы.

Аня, когда увидела его в первый раз после нашего возвращения, почему-то расплакалась. Стояла, прижав ладони к щекам, и слёзы текли сами собой. Я не особо понял такого проявления чувств, но расспрашивать не стал. Позже заметил, как она гладит его по голове, а он, громадина, замирает и тихо гудит, подрагивая маленькими рожками-антеннами. Такое появилось ощущение, что не только он воспринимает её как мать, но и она его — пусть не как сына, но как любимого питомца. На мой взгляд, это было не совсем нормально, но, возможно, сказывались последствия влияния ковчега.

Я ещё отпил пива, убедился, что подкидывать пока не надо, и вышел наружу, в летние сумерки. Подойдя к Володеньке, остановился рядом. Он приоткрыл один глаз — жёлтый, немигающий — и уставился на меня.

В затылке тут же зашебуршилось, и перед глазами возник образ: большой таз, наполненный чем-то густым, парящим, с плавающими кусками рыбы и кружочками моркови. Похлёбка. Уха, если точнее. Аня уже дважды варила ему что-то вроде ухи — самое доступное из того, что было под рукой, — но он никак не мог наесться.

Я хмыкнул, сделал ещё глоток.

— Нету у меня рыбы, — сказал я вслух. — Пива хочешь?

В голове тут же спроецировалось любопытство. Образ-ощущение: приоткрытая дверь в незнакомое. И следом — намек-указ, мягкий, но отчётливый: «Лей в таз. Попробую».

Я допил бутылку, взял следующую и не открывая подошёл к его миске-тазу, что валялся у крыльца. Покосился на Володеньку. Он уже открыл второй глаз и с интересом следил за мной.

— Пиво в таз, — пробормотал я. — Ну-ну.

Свинтил пробку и вылил всю бутылку в таз. Пена запенилась, зашипела, оседая мокрой шапкой. Володенька потянулся мордой, принюхался шумно, с присвистом. Потом длинный язык выскользнул из пасти, макнулся в пену, замер. Я ждал.

Миг — и в голову пришёл новый образ: вкус. Непривычный, странный, горьковато-сладкий, с пузырьками, которые лопаются на языке. Володенька замер, переваривая ощущение. Потом издал низкий, утробный гул и вылакал всё до дна. Таз загремел, подпрыгнул на траве.

Я усмехнулся, взял ещё бутылку.

— Понравилось, значит.

В ответ пришёл тёплый, сытый импульс. Почти благодарность. Я вылил вторую, и он так же жадно её выхлебал. Пена осталась у него на подбородке, и он смешно облизывался, пытаясь её собрать.

Я присел на порог, прислонившись спиной к тёплому косяку. Володенька удовлетворённо вздохнул и снова закрыл глаза. Вечер накрывал двор, ползла прохлада и я сделал глоток из третьей бутылки, думая, что, кажется, завёл себе самого большого в мире собутыльника.

Послышался шум двигателя. Сначала далёкий, как комариный звон, он нарастал, и вскоре почти над самой крышей пронёсся «Фоккер». Знакомый биплан с тряпичными крыльями, расчалками и открытой кабиной. Я проводил его взглядом: низко, над рекой, он заложил вираж, блеснув на солнце остеклением, и ушёл куда-то к аэродрому.

Кто сидел за штурвалом, я не знал, но мог предположить — кто-то из нестеровских лётчиков. Всего бипланов уцелело два — остальных немцы посбивали. Но Твердохлебов говорил, что вскоре подойдёт ещё партия с авианосца, те, что после ремонта. Я в подробности не вдавался, слышал краем уха, что три машины вроде почти готовы. Смешная, конечно, авиация — фанера, перкаль и мотор в полторы сотни лошадей. Но летает.

Я отхлебнул пива и с сожалением подумал о «Чинуке». Вот где техника. Мощь, надёжность, два двигателя, способных вытащить из любой задницы. Жаль, что пришлось бросить. Пока мы сидели в том сером мире у костра, я прикидывал, как протащить его сюда. Технически — вполне возможно. По воздуху, конечно, нет. Но волоком, на буксире, зацепив тросом за какой-то тягач, — почему бы и нет? Разобрать лопасти, закрепить на платформе, и тащить через аномалию, пока она стабильна. Жаль, что теперь уже не проверить. «Чинук» остался там. Может, его уже нашли корпораты. А может, так и стоит на пустыре, заметённый снегом, и ждёт, пока кто-то повернёт ключ в замке зажигания.

Я вздохнул, сделал ещё глоток и посмотрел на Володеньку. Тот дремал, разомлев от пива и тепла. Ему не было дела до самолётов, вертолётов и прочей техники. Он был выше всего этого, или скорее, «вне» этого.

Мысли сами собой перетекли к снайперу. Я напряг память, пытаясь выудить имя, — и не смог. А ведь должен знать. Мы ведь столько таскали его, даже общались вроде. Но как зовут? Не помню.

Угрызения совести не мучили. Я понимал: в той ситуации иного выхода не было. Машина перевернулась, танк бил прямой наводкой, дым застилал глаза. Мы бежали, и про него просто никто не вспомнил. Здесь нет ничьей вины. Так бывает.

А вот хитин на шее — это другое. Это повод задуматься. Я видел его ясно: чёрный, блестящий, он пробивался из кожи, как гриб из коры, и полз пластинами к плечу. Откуда? Почему? Подарок ковчега на прощание? Или другая сторона спрятанного в моей крови кода? Я не находил ответа. Перебирал варианты, отбрасывал один за другим, и снова возвращался к тому же: не знаю.

Отхлебнув ещё пива, переключился на болотного деда, ротмистра и молодого. Они всё-таки уснули — прошлой ночью, не сговариваясь, просто вырубились от усталости. Я ждал, что они исчезнут. Что их затянет обратно в болотный мир, едва они закроют глаза. Но они проснулись здесь. И это радовало, ибо это был ещё один признак «мертвости» ковчега. Ещё одно подтверждение, что всё кончилось.

Я попытался вспомнить, как зовут молодого. Напряг память, но ничего не вспоминалось. То ли я и не знал никогда, то ли знал, но забыл. В последнее время с памятью у меня стало совсем туго, особенно после эпопеи с вынужденным администраторством.

Я допил бутылку, поставил её на лавку и поднялся. Володенька дёрнул ухом, но не проснулся. Я зашёл в предбанник, подхватив охапку берёзовых чурок. Присев у печи, открыл дверцу, подбросил три полена, поправил кочергой, закрыл. Печь благодарно загудела, принимая новую пищу.

Заглянул в баню. Термометр висел на стене, старый, с треснувшим стеклом. Я прищурился, вглядываясь в красную полоску. Восемьдесят. Ещё немного — и можно идти. Света в бане не было, только то, что просачивалось сквозь маленькое окошко под потолком.

Неприятно, да. Я успел уже заново привыкнуть к комфорту, но так сейчас у всех. Немцы разбомбили всё, что мы строили, — словно специально целились. Гидроэлектростанцию на реке разнесли прямым попаданием, трансформаторы часть сгорели, часть серьёзно посекло осколками. Теперь вечерами жгли керосиновые лампы, свечи, лучину, кто что нашёл.

Выйдя обратно в предбанник, я сел на лавку, снова погружаясь в нерадостные мысли.

Без электричества тоскливо. И иного выхода, кроме как тащить оборудование из мира «Пятёрочки», просто нет. Да, они будут фонить радиацией. Да, это проблема. Но их можно поставить подальше от жилья, за рекой даже. А иначе как? Никак.

Я отхлебнул ещё и стал думать, как и когда начать «трофеить» этот мир.

Первое — разведка. Своими силами, узким кругом тех, кто не реагирует на радиацию. Я, Олег, дядя Саша, может, ещё пара человек. Заходим, осматриваемся, наносим на карту. Я теперь чувствую, где можно открыть портал, — значит, не надо тащить грузы через полконтинента. Открыл проход прямо рядом с трофеем, загрузился, ушёл.

Второе — рабочая сила. Пленные немцы. Больше тысячи человек сидят без дела в лагере за станицей. Пусть работают. Я не чувствовал никаких угрызений. Они пришли сюда убивать — и почти преуспели. Теперь пусть таскают. Охрану выставить, кормить по норме, и вперёд. Трансформаторы, генераторы, кабель, инструменты, машины, станки, запчасти — всё, что там уцелело. А уцелело много.

Я прикинул логистику. Разведка — дня три. Потом ещё пара дней на подготовку. Если баржи вернутся с топливом, можно будет задействовать технику. Если нет — придётся обходиться мускульной силой. Но это тоже вариант. Главное — начать.

Закурив, я выпустил дым в потолок. План вырисовывался сырой, но рабочий.

О глобальном я не думал. О судьбе станицы — тоже, в том смысле, в каком думают правители или стратеги. Моя задача, как я сам для себя решил, сводилась к одному: обеспечить сбор трофеев, пока реальности не разошлись окончательно. Выжать из ситуации максимум. Наполнить склады, запустить электростанцию, вернуть людям свет и тепло.

Но я понимал: о текущем положении дел «на земле» всё равно придётся думать.

Немцы. Их главная база, та, что у моря, продолжала существовать. Сюда они притащили много техники и солдат — танки, артиллерию, пехоту. Мы их разбили, но из показаний пленных выходило, что и там оставалось ещё достаточно. Резервы. Склады. Авиация. Они не ушли насовсем — они отступили перегруппироваться.

Городские банды. Эти, получив здесь по зубам, разбежались по своим норам. Но вряд ли надолго. Соберутся, залижут раны — и снова полезут. Человек так устроен: страх проходит, жадность остаётся. Природа такая, ничего не поделать.

Единственный способ — стать настолько сильными, чтобы ни у кого из соседей не возникало желания испытать нас на прочность. А сколько ещё будет желающих? Ведь кроме тех, кто рядом, есть и те, кто далеко. Пока далеко. Но на этом континенте точно есть ещё анклавы, конгломерации, выжившие города. А за океаном? Америка? Африка? Австралия? Я заставил себя остановиться. Слишком далеко. Слишком много. Пора выбирать веники.

Они висели рядком под навесом, связанные попарно, — берёзовые, дубовые, один можжевеловый. Я потянулся к берёзовому, самому пушистому, и взгляд невольно упал на развалины соседнего дома.

Крыша провалилась, стены зияли пробоинами, на куче битого кирпича уже во всю росла крапива. Ещё недавно там жили люди. Сейчас их откапывали — и из разрушенных домов, и из окопов, и из блиндажей. Хоронили каждый день.

Пока я торчал в предбаннике, было легче. Словно забыл о том, что вокруг. А вокруг — ужас и горе. Я давно привык к смертям и не был особо впечатлителен, но что-то всё равно глодало изнутри. Какая-то жалость. К людям, к себе, к этому дурацкому миру, который никак не успокоится.

Я снял веник, потом второй, встряхнул, примерился. Нормально, рабочий вариант.

Володенька открыл глаза. Я посмотрел на него, покачал головой.

— Нет, в баню ты не поместишься. Извини.

В голове возник образ: что-то вроде вздоха, только без звука. Он сожалел что не может попариться, видимо считав мои чувства о предстоящем удовольствии. Наверное он действительно хотел бы залезть в парилку, растянуться на полке и гудеть от удовольствия. Но габариты не позволяли.

Я постоял напротив, разглядывая его. Солнце уже село, и хитин Володеньки в сумерках казался почти чёрным, только по краям пластин пробегали багровые отблески от печного окошка.

— Вот кто ты такой? — спросил я вслух, тут же поправившись. — Нет, оно понятно: дикий дрон, новая раса, ветвь эволюции. Твареныш — вон вообще король вашего улья. Но ведь не только? Ты же не просто машина. Или как там…

Володенька молчал. Только жёлтые глаза следили за мной.

— Откуда в тебе столько этого? — я обвёл рукой воздух, не зная, как сказать.

В голове вспыхнул образ: вопрос. «Чего?» — спрашивал он.

Я задумался, формулируя.

— Ну этого… человечности. Откуда в тебе это?

Снова образ. На этот раз сложный, многослойный, непонятный. Я разбирал его постепенно: разум, сознание, способность выбирать, память, привязанность. Смысл ускользал, но главное я понял. Для него человечность и разумность были синонимами. Одно вытекало из другого. Если ты разумен — ты человечен. Другого не дано.

Я хмыкнул.

— Ну хорошо, положим, разум определяет. Но ведь сколько разумных ведут себя э-э… неразумно? Не по-человечески? Вот скажи: вы, ваш улей, ваша компания — она что, тоже дерётся меж собой? Как мы, люди?

Володенька издал звук — нечто среднее между хмыканьем и фырканьем. Но образа не последовало. Он просто смотрел на меня, и в этом взгляде читалось что-то похожее на снисхождение.

— Наверное, вы не воюете меж собой, потому что вас мало, — продолжил я. — Но погоди. Размножитесь — и начнётся. Ресурсы, территория, кто главнее. Если человечность и разумность — синонимы, то любая разумная тварь рано или поздно начнёт убивать себе подобных. Как мы.

Володенька склонил голову набок. В затылке зашебуршилось, и пришёл образ. Не ответ — скорее контрвопрос. Он показал мне двух тварей из улья. Они стояли друг напротив друга, скалились, но не дрались. Между ними мерцала тонкая нить — связь, общая сеть, что-то вроде коллективного разума, который не даёт переступить черту. А рядом, на заднем плане, он показал людей: двое с автоматами, в разных формах, целятся друг в друга и стреляют.

Я замолчал. Образ был яснее слов. У них нет войны не потому, что их мало. А потому, что они устроены иначе. Им не нужно убивать друг друга, чтобы что-то доказать.

— Но люди тоже разумны, — сказал я тихо. — И человечны. Только не всегда выбирают это.

Володенька моргнул. Никакого образа. Просто моргнул, и всё. Я воспринял это как согласие, и постояв ещё немного, глядя, как сгущаются сумерки над рекой, хлопнул его по хитиновому боку.

— Ладно. Завтра ухой накормлю. Обещаю.

В ответ пришёл тёплый импульс. Я улыбнулся в ответ, взял веники и пошёл в баню.

Проснулся я поздно, почти в десять. Солнце уже во всю светило сквозь неплотно задёрнутые шторы. Я полежал, глядя в потолок, и с удовольствием вспомнил вчерашнюю баню. Просидел там до ночи, и каждая минута того стоила. Пар, веники — я отдохнул душой и телом так, как не отдыхал уже очень, очень долго. Даже не отдохнул, перезагрузился. Смыл с себя всё, что налипло за эти безумные дни.

Аня пришла уже затемно, ближе к одиннадцати. До того была в госпитале, сидела с Ванькой. Я к тому времени пиво уже допил, но мне не хватило. Пришлось догоняться самогоном из старых запасов. Выпил не так чтобы много, меньше литра, но развезло так, что Аня еле вытащила меня из предбанника. Я что-то бормотал про Володеньку, про ковчег, про то, что мы все умрём, а она всё повторяла: «Завтра поговорим, завтра». И вот завтра наступило.

Я сел на кровати, потёр лицо. Голова была ясной, несмотря на количество выпитого. Организм давно привык к таким экспериментам и справлялся без видимых усилий. На столе стояла накрытая полотенцем тарелка. Я встал, прошлёпал босиком по тёплым половицам, открыл. Кусок варёного мяса, уже холодного, и пакет с сухарями. Рядом — кружка с водой. Поел стоя, не торопясь, но и не растягивая. Мясо было постным, но вкусным. Сухари сушеными, вода мокрой.

Оделся привычно — штаны, куртка, берцы, разгрузка. Автомат на плечо.

Почти боеготовый, вышел во двор.

Володенька был на месте. Спал, растянувшись на траве, и со стороны казалось, что он не шевелился с самой ночи. Но знакомое шебуршание в затылке подсказало: он всё видит и все контролирует. Просто не хочет двигаться.

Я задержался у калитки, глядя на него. Что с ним делать дальше? Его кровь — универсальное лекарство, мы это знали. Она поднимала мёртвых, лечила раненых, переписывала саму суть организма. Но подействует ли она теперь? После того как ковчег мёртв, работает ли ещё это?

И вообще, как получилось, что он так привязался к Ане? Ладно Твареныш — она выхаживала его с детства, можно сказать вытащила с того света, кормила с ложки, прятала от меня, когда я хотел пристрелить. Но этот-то? Аня не растила его, не спасала. Однако он пришёл к ней, как к матери. Признал, привязался, остался.

Я вспомнил, как впервые увидел его. Громадина, хитин, когти, жёлтые глаза. Всё во мне кричало: опасность, угроза, беги. А потом он наклонил голову, тихо загудел и сел рядом, как пёс. И я удивлялся — как при всей своей внешности он может быть таким… добрым? Это слово не очень подходило к нему, но другого я не находил.

Может, всё проще, чем кажется. Может, он просто чувствует, кто его любит. А Аня любила. Она вообще умела любить тех, кого другие считали чудовищами. (Я не в счет).

Не тревожа его, я закрыл калитку и вышел на улицу. Старался не смотреть по сторонам, от вида развалин щемило на душе. Просто шёл и смотрел под ноги.

Пока шёл, встретил нескольких знакомых, но не задерживался, кивал, здороваясь, и шел дальше.

Штаб снова переехал. Теперь, когда угрозы бомбёжек не стало, обосновались в обычном доме на седьмой улице, почти у самой воды. Добротный кирпичный дом с целой крышей и уцелевшими окнами — редкость по нынешним временам.

Ещё на подходе я услышал звуки. Мерный стук, скрежет, приглушённые голоса. Напротив штаба, через дорогу, работали пленные немцы.

Прямое попадание бомбы или снаряда разнесло двухэтажный дом в щепки, оставив лишь кучу битого кирпича, перемешанного с обломками стропил и клочьями кровельного железа. Немцы разбирали завал цепочкой. Человек двадцать, в грязной, запылённой форме без знаков различия, под присмотром двух станичников с автоматами.

Пленные работали споро, без лишних разговоров. Вытаскивали из груды битого кирпича целые — обстукивали мастерком, складывали их на деревянный щит и тащили к тракторной телеге, где аккуратно укладывали рядами. Брёвна и доски, что ещё годились в дело, выносили отдельно — их тут же осматривал пожилой станичник, отбраковывал гнилые и трухлявые, годные складывались у дороги. Металл — куски арматуры, ржавые скобы, гвозди — собирали в ведро. Всё шло в дело. Ничего не пропадало.

Четверо немцев разбирали угол, где рухнула печная труба. Кирпичи там были в саже, но целые. Они вытаскивали их осторожно, передавали по цепочке и укладывали в телегу. Ещё двое, вооружившись ломами, пытались сдвинуть с места упавшую балку.

Станичник, что давал команды, заметил меня, кивнул. Я кивнул в ответ и, стараясь не отвлекать, прошёл мимо, в штаб.

Зашёл в калитку, поздоровался с сидевшими в тенёчке станичниками — имён не знал, но видел их часто. Они ответили на приветствие, один приподнял кепку. Я поднялся на крыльцо, потянул дверь.

Внутри, в большой комнате прямо напротив входа, сидел за столом один Твердохлебов. После возвращения я его уже видел, мельком, поэтому обошлось без долгих объяснений. Он поднял голову, отодвинул бумаги.

— Чай будешь?

— Нет, — я сел на стул, поставил автомат на пол. — И так жарко.

— Как знаешь.

Он замолчал, уткнувшись в какие-то списки.

— Как дела? — не дождавшись инициативы, спросил я.

— Как сажа бела, — он потёр переносицу. — Ладно, давай сразу к делу. Сколько тебе фрицев надо?

Мы уже обговаривали это раньше — сбор трофеев в мире «Пятёрочки». Я пожал плечами.

— Не знаю. Сначала разведаем, найдем что-то путное. Вы определились, что тащить в первую очередь?

Твердохлебов хмыкнул, откинулся на спинку стула.

— Всё.

Помолчал и принялся перечислять. Без бумажки, по памяти — видимо, уже не раз прокручивал этот список в голове.

— Строительную технику. Экскаваторы, бульдозеры, автокраны, бетономешалки, компрессоры с отбойными молотками. Не важно, на гусеничном ходу, колесное, всё подряд. Самосвалы. Погрузчики фронтальные.

Он загнул палец.

— Промышленное оборудование. Токарные станки, фрезерные, сверлильные, шлифовальные. Сварочные аппараты, генераторы к ним. Компрессоры винтовые. Насосы промышленные, трубы, фитинги, запорную арматуру. Если найдёте литейку или кузнечный цех — оснастку, тигли, опоки. Пилорамы. Циркулярки.

Загнул второй.

— Электрику. Трансформаторы силовые, распределительные щиты, автоматику, кабель медный в оплётке — любой, чем толще, тем лучше. Изоляторы, разрядники. Аккумуляторы промышленные, инверторы. Солнечные панели, если попадётся склад. Ветрогенераторы.

Третий палец.

— Связь. Радиостанции, ретрансляторы, антенны, коаксиальный кабель. Коммутаторы, серверы, если целы. Компьютеры, ноутбуки, планшеты — всё, что может работать автономно. Принтеры, сканеры. Носители информации: жёсткие диски, флешки. Если найдёте серверную — выносите всё подчистую.

Четвёртый.

— Медицину. Рентген-аппараты, автоклавы, операционные столы, хирургические инструменты, мониторы, дефибрилляторы, аппараты ИВЛ. Лекарства — антибиотики, обезболивающие, противовирусные, инсулин. Бинты, шовные материалы, одноразовые перчатки. Всё, что найдёте.

Пятый.

— Транспорт. Бензовозы, топливозаправщики, передвижные мастерские. Тягачи седельные, трейлеры низкорамные — на них технику вывозить.

Он перевёл дух.

— Инструменты. Ручные, электро, пневмо. От шуруповёртов до перфораторов. Метизы, крепёж. Смазочные материалы, масла моторные и индустриальные.

— Типографию, если попадется: печатные станки, наборные кассы, краску, бумагу.

— Оружие и боеприпасы — само собой. Но это не в первую очередь, этого у нас пока хватает.

— Лабораторное оборудование. Микроскопы, центрифуги, спектрометры, химическую посуду, реактивы.

— Теплицы, системы капельного полива.

Он замолчал, пересчитывая загнутые пальцы. Я усмехнулся.

— Скромненько так.

— А чего мелочиться? — он развёл руками. — Второго шанса не будет. Что не вытащим сейчас — потеряем навсегда. Так что тащите всё, до чего дотянетесь.

Я кивнул, поднялся, подхватил автомат. Откладывать не было никакого смысла.

— Пойдём пока своими силами, без фрицев. Найдём — тогда решим, сколько людей надо.

— Добро, — Твердохлебов тоже поднялся. — Если что-то понадобится, скажешь.

Я вышел, обдумывая список Твердохлебова. Длинный, обстоятельный, как новогоднее меню. Я и сам знал, что тащить надо всё, но когда услышал это от другого человека, перечисленное по пунктам, малость обалдел. По-хорошему, нам предстояло искать заводы, больницы, промышленные базы и вычищать их подчистую, до последнего винтика.

Кое-что я уже наметил. Когда бродил по городу в «Пятёрочке», где-то неподалёку видел трубы. Явно промзона. Даже если её разграбили, то по верхам. Выжившим там ни к чему ни экскаваторы, ни станки токарные, ни тем более типография. Они искали еду, воду, патроны.

Я шёл по пыльной улице, обходя воронки, и думал: Твердохлебов забыл включить в список монетный двор. Звучит, конечно, бредово, но о штамповке собственных денег мы задумывались давно. Золота накопили прилично за это время — я не знал точно, но подозревал, что не одну тонну. Давно пора пустить его в дело. И металлоискатели бы не помешали, и драги промышленные. Так что вот еще плюс к и так необъятному списку.

Полгода. Примерно столько времени у нас было, но это не точно. Может, больше. Может, меньше. Ковчег мёртв, порталы пока держатся, но рано или поздно схлопнутся.

Я шагал по дороге в сторону госпиталя, погружённый в мысли, и вдруг заметил под ногами какой-то предмет. Он ярко блестел в лучах солнца. Наклонился, поднял. Это был осколок какого-то красивого стекла, длинный, изогнутый, с тонким и острым, как бритва, краем. Я машинально проверил остроту, тут же порезавшись.

Привыкший к своей регенерации, даже не обратил внимания. Обтёр ладонь о штанину и пошёл дальше.

И только дойдя до госпиталя и взявшись за ручку двери, глянул на ладонь. Кровь уже запеклась тёмной корочкой, но края пореза оставались открытыми, свежими, без единого признака заживления.

Я замер. Перевернул ладонь, всмотрелся. Ничего. Обычная рана на обычной человеческой руке.

Что, значит, всё? Теперь такой же как все?

Я стоял, тупо глядя на порезанную ладонь, и не мог заставить себя открыть дверь. Мысли скакали, как испуганные зайцы: регенерации больше нет, значит, я теперь смертный, самый обычный, и любая шальная пуля — конец. Но это полбеды. Главное — радиация. Как я теперь полезу в мир «Пятёрочки», где фон зашкаливает? А остальные? Они ведь тоже того, перезагрузились…

Идти на таблетках?

Дверь распахнулась сама, и я отступил в сторону.

Из госпиталя выносили покойника. Ногами вперёд, как положено. Носилки несли двое санитаров из людей штабс-капитана Борисова — крепкие, молчаливые, в застиранных халатах поверх военной формы. Тело под простынёй угадывалось худое, почти невесомое. Они пронесли его мимо меня, не сбавляя шага, и направились к телеге, запряжённой невысокой лошадёнкой. Лошадь стояла, привязанная к старому тополю, и лениво отмахивалась хвостом от мух.

Санитары уложили тело на доски, переглянулись. Один забрался на телегу первым, взял вожжи. Второй сел рядом, поправил простыню, чтоб не сбилась. Возница хлопнул лошадь по крупу, прикрикнул: «Н-но!» — и телега, скрипя рассохшимися колёсами, покатилась по пыльной дороге в сторону кладбища. Я проводил её взглядом и только потом вошёл.

Внутри было темновато, во всяком случае так казалось пока не глаза не привыкнут. Я прошёл по коридору, кивая знакомым медсёстрам, и свернул в крохотную комнатушку, где лежал Ванька. На пороге столкнулся с Аней.

— Только уснул, — сказала она тихо. — Не буди.

Я кивнул, отступил в коридор. Она вышла следом, прикрыла дверь.

— Чай будешь?

— Нет, — горячего не хотелось, в госпитале и так было душно. — Воды дай.

— Пойдём.

Мы прошли в сестринскую — тесную каморку с одним окном, заставленным склянками и пузырьками. Аня налила кружку из запотевшего кувшина, протянула мне. Я выпил залпом, почти не чувствуя вкуса.

— Что с рукой?

Я поднял ладонь. Порез так и не затянулся.

— Стеклом порезался.

— Давно?

— Минут пятнадцать.

Она взяла меня за пальцы, повернула ладонь к свету, прищурилась. Потом молча достала из шкафчика пузырёк со спиртом, вату. Плеснула на рану — защипало, как и положено. Я даже поморщился.

— Странно, — сказала она. — У тебя же всё заживало мгновенно. Что случилось?

— Понятия не имею.

— Это опасно?

— Не знаю.

Она хотела перевязать, потянулась за бинтом, но я отмахнулся.

— Пустяк. Царапина.

— Василий…

— Правда, не надо. Пройдёт.

Она вздохнула, убрала бинт обратно, но посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Я понимал, о чём она думает. Не о порезе — о том, что я снова лезу в опасный мир, где и так хватает угроз, а теперь ещё и без своей неуязвимости.

— Не пойти я не могу, — сказал я тихо. — Сама понимаешь.

Она кивнула. Мы постояли ещё немного, говоря о разном — о Ваньке, о том, что в госпитале не хватает рук, о погоде. Я попил еще воды, поставил кружку на стол.

— Мне пора.

— Будь осторожен.

— Постараюсь.

Я вышел в коридор и почти сразу наткнулся на Борисова. Он ковылял к выходу, прихрамывая на левую ногу, и закуривая на ходу. Увидев меня, он остановился, выпустил дым в потолок, и в этом дыме мне почудилось что-то невысказанное. Не то чтобы он не был рад меня видеть — скорее, не испытывал по этому поводу никаких эмоций. Мы разошлись, как два пассажира на вокзале: каждый своей дорогой.

Я вышел на крыльцо, постоял, щурясь от солнца. Потом двинулся к аэродрому. Тот, что был раньше, представлял собой теперь изрытую воронками землю — немцы постарались, разбомбили полосу вдоль и поперёк. Новую расчистили подальше, метров семьсот за кладбищем.

Я шагал по пыльной дороге, обходя ямы и битый кирпич, когда сзади послышалось тарахтение. Меня догнал УАЗик — старый, брезентовый, с помятым крылом. Притормозил, взметнув пыль. За рулём сидел знакомый парень. Я порадовался что он жив.

— Подбросить? — он перегнулся через сиденье и открыл дверь.

Ехали недолго, поэтому особо не разговорились. Я спросил, как дела. Он ответил, что немцев пленных теперь «пользуют по полной — и в хвост и в гриву». Так и выразился. Разбирают завалы, работают на погрузке, копают траншеи на периметре, колодцы, таскают грузы.

Вскоре показалась полоса. На ней стояла пара «Фоккеров». Рядом, метрах в пятидесяти, выстроились бочки с горючкой — десятка два, не меньше.

Ещё дальше, у навеса из горбыля и старого шифера, я заметил несколько человек. Они сидели на ящиках, пили что-то из кружек. Одним из них был дядя Саша. Я хлопнул парня по плечу, поблагодарил и направился к навесу.

Я подошёл, когда дядя Саша, размахивая руками, показывал какой-то замысловатый манёвр. Ладони у него ходили вверх-вниз, изображая самолёт, заходящий на цель.

— … а он как даст из пулемёта, а я свечой вверх и через крыло! — Он рубанул ребром ладони по воображаемому противнику и засмеялся, довольный.

Выглядел он отлично. После воскрешения, казалось, молодел с каждым днём. Ещё недавно — старик-развалина, сутулый, с дрожащими руками и вечной одышкой. Сейчас передо мной сидел крепкий пенсионер с ясными глазами, прямой спиной и румянцем на обветренных щеках. Даже седина в волосах будто отступила, уступив место тёмным прядям.

Под навесом, кроме него, собрались ещё четверо. Двое лётчиков из нестеровских, в выцветших комбинезонах с пятнами масла на коленях — слушали, открыв рты. И пара механиков: один сидел на перевёрнутом ящике и чистил какую-то деталь ветошью, другой просто щурился на солнце, прихлёбывая из кружки.

Увидев меня, дядя Саша осёкся на полуслове, просиял и едва не полез обниматься. Я выставил ладонь, и он вместо объятий хлопнул меня по плечу, да так, что я покачнулся. Силы в нём теперь было немерено.

— Явился! — прогудел он. — А мы тут как раз про тебя вспоминали.

Мужики закивали, заулыбались. Один из механиков, тот что с ветошью, привстал и тоже протянул руку.

— Здорово, Василий. Чаю будешь?

Я усмехнулся. Чай мне предлагали уже в третий раз за утро, и я по-прежнему не хотел. Жара стояла такая, что даже мысль о горячем вызывала испарину.

— Нет, спасибо. Воды, если есть.

Мне тут же плеснули из термоса, я присел на свободный ящик и приготовился слушать.

Ведь судя по тому, как дядя Саша прокашлялся и снова принялся чертить в воздухе воображаемые схемы, разговор предстоял долгий.

— И вот он висит у тебя на хвосте, а ты делаешь «свечку», резко газ сбрасываешь, и он проскакивает вперёд, а ты уже сверху заходишь! — почти выкрикнул он, и победно оглядел слушателей.

Лётчики смотрели недоверчиво. Один спросил с любопытством:

— А на «Фоккере» так можно разве? Крылья не отвалятся?

— Нет, на нем не выйдет, — дядя Саша помотал головой. — У него управление тугое, и на пикировании он плохо слушается. Я в молодости летал на подобной технике, не для таких она манёвров. Элероны заедает на больших углах атаки, и если резко ручку на себя дать, можно просто в штопор сорваться.

— А я так делал, — сказал я.

Дядя Саша повернулся ко мне, прищурился недоверчиво.

— Что делал?

— Сбрасывал хвост на таком же «Фоккере».

Он хмыкнул, явно не поверив.

— Ну-ну. Это как же?

— Да просто. Главное — не тянуть ручку резко, подать левую педаль в пол, он переворачивается, а потом уже выравниваешь.

— Чушь, — дядя Саша рубанул воздух ладонью. — На «Фоккере» ты так в штопор в итоге свалишься, у него ж гироскопический момент знаешь какой?

— Не знаю, откуда? — я пожал плечами. — Но я так дедал.

— Не мог ты так делать! — разгорячился дядя Саша. — Я полста лет за штурвалом, и знаю что к чему! Ты, Вася, может, и хорош во всяком другом, но тут я тебе не верю.

— Хочешь, покажу? — спросил я.

Он пристально уставился на меня, и не мигая, привстал с ящика.

— Прямо сейчас?

— Да хоть бы и так.

— А давай. Я сяду тебе на хвост, а ты попробуй сбросить, поглядим, что у тебя выйдет.

Я тоже поднялся, отставил кружку.

— Договорились!

Мы шли к самолётам быстро, почти бегом. Дядя Саша — впереди, я — за ним, остальные — следом. Один механик поспешил к ближнему «Фоккеру», второй к дальнему.

— Готовьте оба! — крикнул им дядя Саша.

Я подошёл к своему биплану, провёл ладонью по обшивке, потом забрался в кабину, надел шлемофон, пристегнул ремни. Дядя Саша уже сидел в своей машине, и свесившись через борт, говорил что-то своему механику.

Сидя в кабине, и ожидая пока мой механик закончит предполётный осмотр, я поймал себя на мысли, что соскучился.

Давно не летал сам, но сейчас, в этой тесной кабине, всё вдруг показалось родным и очень понятным. Запах масла, холод металла, пляшущие на приборной доске стрелки — всё это было моим. Я помнил, как скрипит эта машина на вираже, как вздрагивает крыло перед сваливанием, как нужно довернуть ручку, чтобы компенсировать гироскопический момент. Всё это никуда не делось.

Рация затрещала, и в наушниках раздался голос дяди Саши:

— Проверка связи. Как слышишь?

— Слышу нормально, — ответил я, нажимая тангенту.

— Тогда поехали. Взлетай первым, я за тобой. Наберём тысячу метров, и я сяду тебе на хвост. Дальше — как договорились.

Я кивнул, хотя он не мог этого видеть. Двигатель взревел, пропеллер закрутился, я дал газ, и «Фоккер» покатился по полосе, набирая скорость.

Дядя Саша взлетел следом, я видел его в зеркальце заднего вида. Он быстро нагнал меня и пристроился сзади, метрах в пятидесяти.

— Всё, вишу, — сообщил он. — Давай, Вася, показывай свои чудеса.

Я попробовал уйти стандартными способами. Сделал вираж влево, но он повторил. Вправо ушел — та же история. Он висел за мной как привязанный. Попробовал зайти в горку, но с тем же эффектом. Сбросил газ, надеясь, что он проскочит вперёд, но дядя Саша тоже сбросил, легко удерживая дистанцию. Казалось, он заранее знает, что я собираюсь сделать, словно читает мысли.

— Ну что, Вася, сдаёшься? — раздался его довольный голос в наушниках. — Говорил же, не выйдет.

— Рано радуешься, — ответил я, и резко дав левую педаль в пол, одновременно отклонил ручку вперёд, потом резко влево.

«Фоккер» клюнул носом, закрутился — и я почувствовал, как перегрузка вдавливает меня в сиденье. Небо и земля поменялись местами, в глазах на миг потемнело, я убрал газ и выровнялся, ища в зеркале своего преследователя.

Но на хвосте было пусто. Дядя Саша проскочил вперёд и теперь болтался ниже и левее, потеряв меня из виду. Через пару секунд в наушниках раздалось его сдавленное:

— Ну ты даёшь…

— Говорил же… — сказал я, не скрывая улыбки.

— Ладно, твоя взяла. Но я б на такое не решился.

Заходя на посадку, я выровнял машину, прицеливаясь в самое начало полосы. Подпрыгнув раз-другой, «Фоккер» покатился, замедляясь. Дядя Саша сел следом, метрах в ста позади.

Вернувшись под навес, мы расселись по ящикам. Дядя Саша тяжело вздохнул, вытер пот со лба. Мне тоже было жарко, хотя денек выдался так себе, в смысле температуры. Не особо горячий. Попили воды, и разговор сам собой перетёк к предстоящему походу в «Пятёрочку».

— По земле долго искать будем, — сказал дядя Саша, прикладывать к стакану. — Пешком за день три квартала обойдём, и то если повезёт. Надо по воздуху.

Я посмотрел на «Фоккер», стоявший у края полосы. Биплан блестел на солнце растяжками.

— На этом?

— А чего? Можно и на этом, — дядя Саша пожал плечами.

Я подумал о том, что было бы куда веселее, останься у нас кукурузник. С его способностью садиться на любой пятачок, возить грузы и людей, он был бы идеален. Я глянул на дядю Сашу и понял, что он думает о том же.

Он замолчал, глядя куда-то мимо меня, за полосу.

— Вот была бы моя «ласточка»… — сказал он тихо. — Вот это был бы идеал.

«Ласточкой» он называл свой кукурузник. Сейчас бы эта машина ой как пригодилась. Неказистый с виду биплан, тихоходный, но надёжный, как трактор. В него можно было бы загрузить группу бойцов, оборудование, припасы. В нём можно было даже жить при желании, что мы неоднократно и демонстрировали.

— Идеальный был бы вариант, — продолжал дядя Саша, и голос его потеплел. — Летает на всём, что горит. Полосу ему — двести метров, не больше. И скорость — можно хоть пешком рядом идти. То, что надо для разведки.

Он осёкся. Я видел, как ушёл румянец со щёк, как проступили морщины у глаз. На мгновение он снова стал стариком, тем каким был до «обновления».

— Ладно, — сказал он наконец, встряхнув головой. — Чего теперь. Будем работать с тем, что есть. «Фоккер» — тоже вариант.

Главная сложность — найти ровный и пустынный участок с той стороны. С Леонидом я договорился ещё загодя, и он должен был подъехать сюда к часу дня. Потом мы втроём — я, дядя Саша и он — едем к месту открытия портала. Точек этих в округе было несколько, самая ближняя не годилась: она попадала на плотную застройку, где-то в черте города. Там и не взлетишь, и не сядешь. Поэтому надо искать что-то подальше.

На сегодня я ничего, кроме поиска удобного места для входа, не планировал. Поначалу, когда думал идти пешком или на машине, место входа особого значения не имело. Протопал, осмотрелся, вернулся. Но сейчас, с расчётом на «Фоккер», требовалась корректировка.

Вскоре подъехал Леонид, и почему-то на грузовике. Старенький ЗИЛ-130, с облезлой краской и фанерой вместо одного бокового стекла. Где он его взял — загадка. И почему именно грузовик — тоже. Он притормозил у навеса, высунулся из кабины, подмигнул.

— Погнали?

— Погнали.

Мы запихались в кабину втроём и грузовик тронулся.

Ехали километров десять. В ту сторону, где в нашем родном мире был город. Теперь там ничего не осталось — ни города, ни дорог, только степь да редкие перелески. Наша цель была почти возле курганов. Эти древние насыпи всегда вызывали у меня вопросы. Учитывая их способность откатывать время — точнее, объекты во времени, я понимал что это тоже часть ковчега, его системы, и теперь, после его гибели, не знал что с ними будет дальше.

Доехали до места, привычно вытащили из кузова генератор, подключили прибор. Я кивнул мужикам, и шагнул в марево портала.

Ну вот. То, что надо.

По ту сторону открылась такая же степь, что и здесь, — только небо было другим. Спустя несколько месяцев после масштабной ядерной войны погода здесь стояла мерзкая. Солнце висело мутным пятном в белесой дымке, не грело, а только слепило. Ветер нёс мелкую пыль, смешанную с чем-то похожим на пепел. На горизонте клубились тучи, плотные, серые, с металлическим отливом. Трава под ногами была жухлой, с рыжими проплешинами, но еще живой.

Вдалеке виднелись какие-то постройки, не близко, но и не особо далеко. Я достал счётчик Гейгера, включил. Фон здесь был повышенный, но незначительно.

Довольный что так повезло, я вернулся обратно. Мужики даже отойти не успели. Пересказав, что видел, я отправил их за «Фоккером». По идее, можно было привлечь больше народа, но я никому не доверял, рассчитывая сделать всё максимально тайно.

Коротая время пока их не было, я прилёг на траву у прибора. На солнце разморило так, что глаза слипались, и я сам не заметил, как задремал. Проснулся от шума двигателя. Совсем рядом заходил на посадку «Фоккер». Он мягко коснулся травы, подпрыгнул и покатился, оставляя тучу пыли.

Дядя Саша с кряхтение вылез из кабины, но подходить не стал, усевшись на траву прямо возле шасси самолета.

Я тоже не дергался, так мы и просидели в ожидании Леонида, который приехал уже не один — с ним был Олег. Вид у него был помятый, словно не он на машине ехал, а на себе её нёс.

— Здорово, — сказал он.

— Здорово. А ты чего тут?

— Ленька предложил, и я решил отдохнуть малость.

— В смысле?

— Да пока ждать вас будем, хоть высплюсь. — Он зевнул, прикрыв рот ладонью. — Не поверишь, выматываюсь, будто мешки с цементом таскаю. Раньше такого не было, хоть вообще не спал, а сейчас хожу как выжатый лимон.

Ну вот, еще одно подтверждение. — Подумал я, глянув на ладонь. Ранка затягивалась, но все равно как-то неохотно.

— Почему же не поверю? Поверю.

Олег кивнул, отошёл к кузову и, подстелив какую-то ветошь, улёгся прямо на доски.

Подошёл дядя Саша, задумчиво глядя на мерцающую стену портала.

— Как заходить-то будем? — спросил он, указывая на «Фоккер».

Я хмыкнул, мне как-то не приходило это в голову, но вариантов на самом деле не много.

— Своим ходом.

Дядя Саша прищурился, вглядываясь в марево.

— А ничего не сломается?

— Ты же на «Чинуке» летал через порталы, зачем спрашиваешь?

— Так там они огромные были, — он развёл руками, показывая масштаб. — А тут мелкие, можно сказать лазейка. Если крылом заденем — всё, хана.

Я посмотрел на портал, прикинул расстояние.

— Не переживай, это кажется так.

Дядя Саша поджал губы, но спорить не стал.

— Не попробуешь — не узнаешь, — сказал я.

Мы попрощались с мужиками. Дядя Саша забрался в переднюю кабину, я — в заднюю. Усевшись, надел шлемофон, пристегнул ремни.

Двигатель чихнул, затарахтел, разгоняя винт, и «Фоккер», подрагивая на неровностях, покатился к мерцающей стене.

Место стрелка оказалось тесным, непривычным, ветер задувал в открытую кабину, заставляя щуриться. Кресло тоже какое-то мелкое, неуютное. Я всегда сидел за штурвалом, а тут — пусто. Ручки нет, педалей нет. Только поручень в который я и вцепился что было сил. И даже понимая что бояться нечего, что дядя Саша лучший пилот из всех кого я знаю, мне всё равно было как-то не по себе.

Заставив себя дышать ровнее, я поднял бинокль. Впереди, в белесой дымке, проступали очертания города. Высотки стояли с выбитыми окнами, некоторые — без целых секций, словно кто-то отгрыз от них куски. Улицы завалены битым кирпичом и остовами машин. Пара мостов через реку обрушена, железнодорожная эстакада покорёжена. Ни дыма, ни движения.

На окраине я заметил трубы. Высокие, кирпичные, с копотью по краям. Они торчали сильно выделяясь на общем фоне. Я пригляделся. Если это завод, то нам крупно повезло.

— Левее бери, к трубам, — сказал в рацию.

Дядя Саша не ответил, но «Фоккер» плавно изменил курс.

Уже над городом я достал счётчик Гейгера. Включил. Стрелка прыгнула вправо, задрожала. Фон здесь зашкаливал. Я постучал пальцем по стеклу прибора — нет, не врёт. Убрал обратно в карман.

Трубы приближались. Под ними, за покосившимся бетонным забором, раскинулась территория завода. Не огромного, но и не маленького. Несколько цехов с плоскими крышами, открытые площадки, на которых рядами стояли рамы какой-то техники, дышла, колёсные пары. Я пригляделся. Похоже что здесь выпускали прицепы для грузовиков или что-то подобное. Вдоль одного из цехов тянулась железнодорожная ветка. На путях стоял электровоз с тремя платформами, гружёнными чем-то вроде щебня.

— Надо здесь сесть, — сказал я. — Если повезёт, найдём много чего.

— Понял, — отозвался дядя Саша. — Вон там, за забором, вроде ровно. Сделаем круг.

«Фоккер» заложил вираж, и я снова вцепился в поручень, чувствуя, как от страха внутри все сжимается. Дядя Саша заложил широкий круг над заводом. Я разглядывал территорию через бинокль, отмечая про себя детали: три цеха, административный корпус с выбитыми окнами, несколько металлических ангаров. На площадке стояли прицепы — десятка два, не меньше. Дальше было пусто, просто ровный асфальт.

— Вон там, за крайним цехом, — сказал я в рацию. — Площадка ровная, видишь?

— Вижу.

«Фоккер» клюнул носом, пошёл на снижение. Я вцепился в поручень, чувствуя, как сводит пальцы. Страх никуда не делся, но теперь к нему примешалось возбуждение. Завод был очень перспективным. Если внутри сохранилось оборудование, это удача почти на весь список Твердохлебова.

Шасси коснулись земли, машину тряхнуло раз, другой, и она покатилась, подпрыгивая на неровностях. Дядя Саша сбросил газ, вывернул руль, и «Фоккер» замер у бетонного забора. Двигатель чихнул и заглох.

Мы выбрались из кабин. Ноги затекли, я присел, огляделся. Ветер гнал по бетону серую пыль, смешанную с пеплом.

— Ну что, пошли глянем? — сказал я, кивая на ближайший цех.

Дядя Саша молча кивнул, поправил автомат на плече. Мы двинулись к высоким железным воротам, выкрашенным когда-то в зелёный, а теперь облупившимся до ржавчины. Одна створка была приоткрыта ровно настолько, чтобы протиснуться боком.

Внутри царил полумрак. Свет пробивался только сквозь разбитые окна под потолком — длинные, узкие, затянутые паутиной и копотью. Я достал счётчик Гейгера, включил. Стрелка дёрнулась, но не зашкалила. Жить можно.

Цех был большим, прямоугольным, с высокими сводами. Под потолком, на крюках, висели тельферы и ручные лебёдки. Вдоль стен тянулись стеллажи с заготовками — металлические листы, уголки, швеллеры, трубы разного диаметра. Всё это лежало ровными рядами, никем не тронутое. Посередине стояли станки — токарные, сверлильные, фрезерные. Старые, ещё советские, с латунными табличками и массивными чугунными станинами. Я подошёл к ним, достал счётчик. Станки фонили выше, чем общий фон. Я подумал, что железо так быстро не впитывает радиацию, и если их хорошенько отмыть, дезактивировать, возможно, удастся использовать уже в самое ближайшее время. Ещё один плюс — на станках не было ничего такого, что могло бы сгореть от импульса ЭМИ. Ни микросхем, ни электроники.

В дальнем углу, у стены, выстроились сварочные аппараты — штук пять, не меньше. Рядом — тележка с кислородными баллонами, аккуратно закреплённая ремнями.

Я прошёл дальше, у одной из колонн стоял погрузчик — вилочный, будто вчера заглушённый. Я заглянул в кабину, ключ торчал в замке зажигания. Может, и заведётся.

Дядя Саша присвистнул.

— Смотри, — сказал он, показывая куда-то вбок.

Я обернулся. У дальней стены, под навесом из рифлёного железа, виднелись готовые прицепы — три штуки, двухосные, с тентами. Рядом — ещё один, без колёс, на козлах.

Я подошёл к стеллажу с инструментами, на нем — наборы ключей, отвёрток, свёрл, метчиков. Всё на месте.

— Похоже не успели разворовать. Тут всё целое.

— Да кому она надо в такой ситуации… — добавил дядя Саша.

Я кивнул. Мы прошли дальше, в соседний пролёт. Там стоял ещё один токарный станок, массивный, с программным управлением. Рядом — ящики с оснасткой, конуса, патроны. Всё это нам пригодится. Всё это надо вывозить.

У дальней стены я заметил дверь с табличкой «Трансформаторная». Потянул за ручку — заперто.

— Ладно, — сказал я, вытирая руки о штанину. — Посмотрим ещё административный корпус, но уже сейчас ясно, завод надо забирать. Добра тут…

Дядя Саша кивнул, и мы двинулись к выходу.