С правого берега на левый переправлялся малый отряд.

Я не спешил встречать его сам. Пускай дозорные Чершенского занимаются работой. Примут, поймут, с чем гости пожаловали, ну и уже после, если нужно, ко мне сопроводят. Пока все это происходило, потратил пару минут на раздачу указаний. Недолгий привал, передышка и подготовка к последнему броску на Дорогобуж. Самое главное — короля прикрыть. Сделать так, чтобы никто не смог к нему подобраться.

Хотя, может и смысла всем малым войском туда идти нет. Здесь восстановить силы, подтянуть к Днепру всех и… Ударить!

Поглядим, что там эти посланцы от Речи Посполитой скажут.

Вернулся к Чершенскому в тот момент, когда к нему, окруженные угрюмыми дозорными, подъехали те самые пятеро человек. Мокрые, всклокоченные, прилично так ошалевшие. Им было очень страшно, это видно невооруженным взглядом, и в глазах не то чтобы паника стояла, больше непонимание того что творится.

Боец, явно бывший казак из донцов, что ощущалось по южнорусскому говору, тем временем докладывал

— Атаман полковник, вот люди из литовской стороны… — Завидев меня, подъезжающего вместе с Абдуллой и Богданом, он привстал на стременах поклонился, но доклад продолжал непосредственно своему начальнику, что в целом верно. Я же ему вопросов — то не задаю. — Люди с литовской стороны знать хотят. Посольство же вчера поутру тут проходило. Так вот. Опасаются, не побили ли мы их. Говорят, письмо у них к…– Он сбился, глянул на одного из панов, собрался. — Дорого… Никола…

— Кшиштофу Николаю Дорогостайскому. — Встрял в доклад один из гостей. — Маршалку Великого Княжества Литовского, главе посольства от короля польского, Великого князя Литовского, Русского, Прусского, Мазовецкого. — Тут он сбился, голос его несколько дрожал. Чувствовалось, что вся эта речь и все эти титулы говорятся только для того, чтобы придать важности самим этим пятерым господам. — Жемантийского, Ливонского… И прочия и прочия, божией милостию Сигизмунда нашего третьего Вазы.

Казак кашлянул, подкрутил ус.

— Да, атаман полковник, именно вот так вот, и прочия и прочия. — Он с трудом подавлял улыбку.

— Мы послов не убиваем. — Настороженно произнес Чершенский. Покосился на меня.

Шляхта так же поглядывала в мою сторону, но явно не понимала кто я такой и чего здесь делаю. В какой роли.

— Письмо у них, просят… — Казак вновь кашлянул, зыркнул зло на шляхтичей. Видимо те проявили в процессе первоначальных переговоров свойственный им гонор. — Просят пропустить их с сопровождением к посольству и этому их… Дорого… Дорогостайскому.

— А что за спешка? Паны. Что за недоверие? — Я, подталкивая скакуна пятками, вперед выехал, занял позицию слева от Чершенского. — Нас здесь ощутимо больше, мы могли при желании перейти Днепр и перебить вас всех, но не делаем этого. С чего вы усомнились в добросердечности нашей?

Тот нервный, говоривший о титулах короля Сигизмунда шляхтич, уставился на меня. Глаза его были широко раскрыты, дышал неровно. Вода капала с крупа коня и под послами уже сформировалась приличная лужа. Все это не повышало статусности происходящему и в целом выглядело как-то больше смешно, чем пафосно. Обычно гонористые ляхи выглядели испуганными, побитыми, мокрыми какими-то псами, не знающими что делать и как быть.

— Ясновельможный… Я не знаю… — Его русский был вполне хорош. Из Литвы, не из западных поляков. А то пришлось бы нам сейчас на французский переходить, а он — то мог его и не знать. — Не знаю твоего рода и чина. Пана полковника Чершенского мы знаем. Мы… Не хочу, чтобы было какое-то непонимание. Недоразумений не хочу.

Еще бы ты хотел. Вы испуганы, ваш король исчез, и судя по всему те вестовые, что примчались сюда, как раз сообщили об этом. Вас там на правом берегу дай бог сотня осталась, а у нас тут больше двух тысяч человек. С учетом моего отряда. Тут надо вертеться и крутиться, чтобы из посыльного не стать пленным.

Но, мы люди достойные, мы к послам со всем уважением.

— Господарь Игорь Васильевич Данилов, воевода Руси. — Проговорил я.

Глаза всех пятерых шляхтичей полезли на лоб. За спиной говорившего они начали переглядываться, чуть даже отступать. Казалось боялись стоять даже рядом. Один перекрестился, потом второй.

— Господарь… — Говоривший задрожал еще сильнее. Рука его дернулась, это я приметил, но все же прямо передо мной в разговоре он не осмелился перекреститься. Поднялся на стременах, поклонился, проявил уважение, хотя я видел, что в этот момент губы его что-то шепчут. Молитву, охраняющую от дьявола, не иначе. — Господарь. Нижайше прошу простить. Не признал тебя, царь московский… Мы… Тут… — Он совершенно потерялся. — Мы понять хотели, что с нашими людьми. Что… Что…

Чершенский стоял недоумевая, переводил взгляд с меня на этих испуганных панов. Его охрана и дозорные, сопровождающие шляхту, тоже выглядели крайне удивленными.

— А что в лагере вашем? — Я ухмыльнулся. — Видел, к вам же вестовой пришел. Что сообщают?

— Да… Это…

— Военная тайна? Как жизнь короля вашего Сигизмунда? Как казацкий порох? Как паны Сапеги? И все ли в стане самого короля хорошо, удалось ли пожары потушить? — Мое лицо еще сильнее расплылось в улыбке.

Чершенский вскинул бровь, смотрел на меня со все нарастающим интересом.

— Иисус Мария… — Не выдержал говоривший со мной посол, начал креститься. — Sancte Míchael Archángele defénde nos in proélio.

Ого, а мы — то так похожи. Михаила Архангела просит в помощи и защите. Только вот почему в бою?

— Я жду. — Сменил веселое и довольное выражение лица на холодное, прищурил глаза и уставился прямо на молящегося. — Вы ведете себя словно побитые… Побитые люди. — Решил не оскорблять все же шляхтича, не уподобляться. — Мы же вас не трогаем, не бьем… До поры. Вы послы, так говорите, коли пришли. Или идите обратно, за Днепр и ждите.

— Чего ждать? — Почти простонал второй, замерший на своем скакуне за спиной говорившего до этого собрата шляхтича.

— Ждать? Пока мы не перейдем реку и не перебьем всех вас. — В моем голосе не было тени иронии.

Повисла тишина. Панам было чертовски страшно и что делать они совершенно не знали. Видно, сами приказы, пришедшие из-под Смоленска, были весьма размыты и безумны. Этих людей послали выполнять то, что сами они делать не хотели и вообще не понимали. По факту им предлагалось пойти к русским, которых подозревали в убийстве посольства Дорогостайского и спросить — «А что с посольством?» Безумие какое-то. Но видимо в шляхецком лагере хаос полнился и разрастался.

— Вы послы, вас никто не тронет. — Холодно проговорил я. — Ваш король жив. Вон он, я мотнул головой. Отдыхает…

При этих словах глаза Чершенского полезли на лоб. Возможно он догадывался что за пленный пан прибыл с нами. Но не верил своим глазам и ушам, да и мыслям тоже. Не мог представить, что такое возможно.

Окружающие нас бойцы тоже были малость шокированы моей фразой, а я продолжал.

— Кто-то один или двое, как решите, могут ехать с нами. Доставить письмо в Дорогобуж к вашему этому маршалку Дорогостайскому. Уверен, он жив и здоров. Дожидается меня. — Сделал краткую паузу. — Как вы видите я был несколько занят. — Уставился на тех, что стояли за спинами. Еще троих. — Остальные, езжайте обратно и передайте мои слова тем, на правом берегу, а потом еще и в лагерь под Смоленском.

— Какие слова?.. — Голос одного из панов дрогнул. Я чувствовал, что ему невероятно страшно говорить со мной. Казалось, он видит перед собой самого дьявола во плоти. — Что передать?

— Вы можете ждать, и тогда мы перейдем Днепр и убьем вас всех. А можете уйти по домам. Мне не нужны ваши жизни, мне нужна моя земля. — Я смотрел прямо в глаза вопрошающему. — С любыми послами я готов говорить, принимать, если будет время и если все вы уйдете с моей земли. Я все сказал.

Толкнул пятками скакуна, развернулся, двинулся к расположившейся на ночлег полутысяче. Хорошо бы тоже вздремнуть хоть полчаса перед завершающим маршем к Дорогобужу.

За спиной шляхтичи быстро перекинулись парой фраз, и двое,тот самый главный, говоривший много, хоть и испуганно, и еще один остались. Остальные трое с сопровождением отправились к Днепру и за него.

Интересно, что сейчас творится в лагере под Смоленском? Но, вряд ли, даже если я начну пытать этих двух несчастных, они скажут мне что-то толковое. Происходящее там могло разрастаться, как настоящий снежный ком. Накопиться, а потом мощно рвануть.

И все это мы поймем через несколько дней, когда выйдем к Смоленску.

Вечер прошлого дня. Лагерь войск Речи Посполитой под Смоленском. Шатер Льва Сапеги

Старший Сапега сидел с совершенно каменным лицом, смотрел в пустоту. Голова его раскалывалась, хотелось послать все к чертям. Но это было слишком простым решением. Простым и безумным одновременно. Поскольку в лагере все разваливалось и только его невероятными усилиями, волей, авторитетом, угрозами, переговорами, удалось не допустить полнейшего провала в хаос.

Кое как удалось договориться с казаками.

Это стоило весьма много сил, но выторговать три дня на решение проблем удалось. Эти холопы понимали что они важный ресурс для осады. Они нужны здесь, как часть армии. Но в какой-то момент, их недавно избранный из атаманов прямо здесь по месту под Смоленском гетман Петр Олещенко понял, если он и его браты будут давить, ничего хорошего из этого не выйдет. Будет резня. С учетом того, что казаки лишились большей части своего порохового припаса, то перевес в силах явно не на их стороне. Да и все же один шляхтич стоил двух, а то и трех казаков. Хотя в штурме и осаде, может быть, это как-то могло уровняться, но без пороха снаряжение поляков и литовцев, а также более высокий уровень дисциплины все же брали свое.

Олещенко понимал, приличная часть казацкой массы, это больше разбойники, жадные до поживы, а не люди, готовые биться в строю против очень опасного и злого противника.

Разговор был тяжел, но оба поняли друг друга и нашли точки соприкосновения интересов. Резня была не нужна никому.

Вайер худо-бедно усмирил интерес наемников и волнения в их среде. Тем было интересно только одно. Когда заплатят. Но в переговорах с наемными ротами тоже была взята пауза в несколько дней. Они очень болезненно отреагировали на то, что король куда-то исчез. Скрывать от них факт его отсутствия было попросту невозможно. Шило в мешке утаить не удалось. Хуже всего было то, что именно король был должником перед всеми этими людьми. Он своим авторитетом объединял людей. И надежда на выплаты при отсутствии короля, прилично так снижалась.

И что делать?

Пока что есть несколько выторгованных дней и можно что-то придумать. А дальше?

Казалось бы казаки и иностранные наемники — да, беда. Они воют за деньги и ради поживы, а славные шляхтичи Речи Посполитой должны в такой тяжелый момент сплотиться вокруг оставшегося в живых лидера, поддержать его, встать единым фронтом.

Но! Дьявол! Проклятия на все их головы.

В стане шляхты тоже был разлад. Потоцкие бесновались как умалишенные и накал безумия все возрастал. В какой-то момент Сапега даже подумывал, а не приказать ли заключить их под стражу. Но тогда это грозило бунтом целой тысячи шляхты, стоящей на правом берегу Днепра. Поэтому он отпустил этих двух панов, холодно посоветовав сидеть спокойно хотя бы до утра. А утром они решат, что делать.

Что же произошло за день?

Сапега сидел и анализировал, и ровным счетом не понимал ни черта.

Замучены и убиты рыцари иезуиты. Они обвинены в пособничестве московитам. Дьявол! Где эти латиняне и где Москва? Серьезно! Но, это же только предлог. Во-первых, рыцари прикрывали короля и не справились с этим. Во-вторых, они все сильнее злили шляхту своим влиянием на Сигизмунда. И когда того не стало, злость вырвалась наружу. Так что поплатились по праву.

А дальше,переговоры, переговоры и еще раз переговоры.

К вечеру наконец-то получилось собрать общую информацию о потерях. Лошади, люди, снаряжение. Все выглядело не так страшно и критично. Неприятно, но от такого войско не должно пасть и разбежаться. Это не удар в спину и не разгром. Но, дьявол! Почему же тогда оно трещало по швам и Лев всем своим естеством ощущал, что своими руками и руками самых верных ему людей держит его в узде.

Отпусти, и вся эта масса мигом развалится. Причем с большой долей вероятности, перережет друг друга.

Он помолился деве Марии о том, чтобы ночь прошла спокойно, перекрестился, и отгоняя головную боль, пытался забыть о ней. Скоротать вечер разговором с племянником. Человеком родным и понимающим происходящее.

— Что скажешь? Ян. — Спросил он у сидевшего доселе спокойно и тихо, и во всем поддерживающего своего старшего родича в делах дневных, племянника.

— Да что сказать, дядька. Игорь обвел нас вокруг пальца. Меня, потом тебя, потом… — Он мотнул головой. — Потом короля нашего. Да чего там. Его выкрали эти проклятые московиты. Кто же еще!

— Я вот сижу и думаю… Племянник мой. А может это… — Старший Сапега понизил голос. — Может это божественное провидение?

На удивление Ян не задумываясь ответил тем же.

— Дядька мой, я задумывался об этом с момента знакомства с Игорем. А когда… Когда началось все это. Еще ночью… — Он вздохнул и подбирал слова очень аккуратно. — Получается тут же сложно все и очень… Очень тонко. То, что король похищен это и великая печаль, но и…

Он уставился на Льва.

— Говори. Здесь чужих ушей нет. — Уставился на него канцлер Великого Княжества Литовского. — Только не громко.

Младший Сапега вздохнул.

— Король затеял все это, весь поход без согласия сейма. А сейм, это же воля Речи Посполитой, воля шляхты и всего нашего рыцарского сообщества. Недаром же недавно по всей стране нашей славной в городах и весях шляхта спорила. И порой доходило до звона стали… Ясновельможный пан Зибжидовский… Он, конечно, повстанец и…

— Но он же и уважаемый человек. — Кивнул старший Сапега, понимая к чему клонит племянник.

— Да, верно, дядька. И повстанец, и уважаемый человек. Слова твои мудры. — Ян перевел дух. Продолжил. — И король, получается. Он… Он и король и пленник.

— Что ты хочешь этим сказать? — Нахмурился канцлер. — Говори прямо. Я не враг тебе, мы не на сейме.

— Король наш, дядька, хотел власти над нами такой, как в московии. Хотел возвыситься и власть у нас забрать. А не вышло. Укоротил его кто? Да какой-то московит. На поединок его вызвал поначалу, а потом его люди выкрали короля. Видано ли. Из его же лагеря! И сколько славных панов там побито? Бой же был. Но, не сдержали польские паны врага. И Жолкевский… Мир его праху. Жолкевский же тоже пал от рук этого Игоря. А значит… Значит мы можем рассматривать сложившуюся ситуацию, как промысел божий. Как назидание нам. — Он помолчал и совсем тихо уже добавил, шепотом. — Как кара для тех, кто решил, что он выше прочих и возжелал большего.

Старший Сапега смотрел на племянника и думал.

Сказано толково. Толку только в этом?

— Дядька. — Младший Сапега тем временем продолжал, посчитав молчание более мудрого и опытного родича за согласие. — Может есть смысл прислушаться к словам этого Игоря? Может быть Речь Посполитая не так уж и сильна, как казалось нам ранее? Может король не так уж и священен, раз с ним происходят такие события. Может…

— Страшные вещи ты говоришь, племянник мой.

— Ты просил говорить открыто. Я говорю. Зачем тебе и мне Смоленск? Если мы можем в Кракове, Вильно, Люблине, Гданьске и чего уж там, в Варшаве, поднять свои знамена. Сравняться с панами польскими по силе. Сейм наконец-то в равных условиях поделить. Ведь много панов славных пало и мир их праху. Но свято место пусто не бывает, дядька.

Старший Сапега смотрел на него и понимал, что молодой говорит очень и очень толково. Но соблазн, соблазн невероятно велик. Как и риски. Но они магнаты Великого Княжества Литовского смогли бы, выдави они короля из своей массы, сейчас подняться. А может быть! Может Речи Посполитой вообще не нужен король? Зачем он? Чтобы вот так опозорить славу рыцарскую перед всем войском.

Похищен, какой позор. Почему он не пал в бою с нападавшими и почему польские паны, охранявшие его наравне с иезуитами, до сих пор живы?

Страшные и опасные мысли роились все сильнее в голове канцлера.

— Что если Игорь убил маршалка Дорогостайского?

Лицо Яна помрачнело.

— Я сомневаюсь в этом. Игорю не нужна война с нами. Ему нужен мир. На севере шведы и, говорят, новый самозванец. Татары нависают с юга. А что делаем мы здесь, дядька?

— Мы здесь стоим за Речь Посполитую, племянник мой. — Проговорил старший Сапега.

— А может дядька, нужно встать за Великое Княжество Литовское или… Литовское королевство? — Проговорил, словно из пистолета выстрелил младший Сапега.

Но обдумать такие слова им не дали. Где-то вдалеке раздались выстрелы, пальба. Поднялся какой-то гул.

— Дьявол! — Взревел Лев Сапега. — Что еще там?

Ему казалось, что с такими невероятными усилиями собранное вместе, после потери короля, войско, просто разваливается на куски. Осаде, судя по всему, конец.

Уважаемые читатели, спасибо за то, что погрузились в мой цикл!

Пожалуйста не забывайте ставить лайк, ведь это очень важно для меня! И сильно мотивирует!

Конечно — добавляйте новую книгу в библиотеку.

Так же буду благодарен если оставите комментарий под этим или первым томом серии — https://author.today/work/464355

Цикл постепенно развивается, идей еще много, как и врагов. Игоря ждет завершение открытого противостояние с ляхами и поход на север. Но, Речь Посполитая не так проста, чтобы одолеть ее одиним ударом.

После краткого отдыха мы двинулись к Дорогобужу, на восток. Были у меня мысли остаться здесь, отправить вестовых и подтянуть войско, ударить резко и смести весь лагерь Речи Посполитой к чертям собачьим. Но поразмыслив, решил, что у них там оно само начнет валиться. А наличие наступающего врага может как вселить панику, так и заставить сплотиться. Тут бабушка надвое сказала.

А у нас что?

По моим подсчетам пехота совсем недавно вышла к городу. Моя полутысяча утомлена до предела. Сам тоже устал, операция прошла успешно, потерь почти нет, но силы на исходе. Два, может три дня стоит выждать. Отсутствие короля приведет к каким-то явным изменениям в политикуме… Слово — то какое хитрое. В политикуме военного лагеря под Смоленском.

Ну и засланные Заруцким казачки уже сделали свое дело, а дальше, уверен, будут делать только больше и сильнее. Все же казаки — народ в Речи Посполитой не стойкий. Они, в целом, власти над собой пока не ощущают. Если донцы больше выходцы из Московского царства, с Руси, и чем больше их на Дону в процентном соотношении становится, от этого власть Московская над Доном крепнет. А Смута и тяжелые годы перед ней вынудили большое количество обедневших дворян уйти на Дон и податься в казаки.

В Речи Посполитой все несколько иначе.

Днепр и его Запорожье, Сечь,это место исконного приема всяческого пассионарного народа не нашедшего пристанища больше нигде. Но и традиции там свои давно сложились. И вливания новой крови сильно не раскачивают ситуацию. А традиции весьма отдаленные от служения Польской короне. В Речи Посполитой король первый среди равных, это не царь русский. Это другое. И казаки вольные, это и сила великая и головная боль.

А с учетом того, что многие из них люди православные, то есть шанс найти больше общего с нами или, на худой конец, с Сапегами. Ведь, насколько я понимал ситуацию под Смоленском, войско там сейчас все больше становилось не королевским, ведь короля не было, не коронным, ведь война не была объявлена, а частным. А кто таким правит? Тот у кого деньги. А это магнаты. Первый магнат — Сапега старший.

Вот и поглядим куда все это выйдет. А пока отдохнем, соберемся. Ну а я лично переговорю с Дорогостайским.

Только ухо востро держать надо.

Подозвал я к себе телохранителей. И даже Пантелея, вместе с нашей особо ценной персоной королевской. Его безопасность тоже была под угрозой. Афанасий Крюков, как десятник самого близкого моего охранения, тоже понадобился.

— Собратья. — Заговорил серьезно, обращаясь к ним.

Ехали мы по все той же Смоленской дороге. Несмотря на то, что территория эта уже примерно с неделю где-то под нашим контролем, вокруг отправлены разъезды, впереди дозоры, позади арьергард. Шли не праздно, а как положено. Мало ли что могло таиться в лесах. Все их не прочешешь. Какой-то малый отряд диверсантов шляхта могла нам организовать. Кто знает, что у них там на уме.

— Собратья. — Повторил, чуть подумав, как получше пояснить им что да как. — В Дорогобуже ждет нас посольство. Пока мы за королем ездили, нам прислали послов. Говорить с ними буду я, но… Уверен, среди них могут быть те, кто могут что-то недоброе замыслить.

— Тебя украсть, господарь? — Улыбнулся Богдан, но тут же исправился, привстал на стременах, извинился с легкой дрожью в голосе. — Не серчай, господарь мой, вырвалось. Уж больно мы ловко этого короля — то взяли.

Ловко, черт бы тебя побрал. Я хмыкнул, мотнул головой. Операция прошла хорошо, но была очень и очень рискованной, сложной.

— Богдан, и вы все, собратья мои. Выкрасть шляхте никого не нужно. Смысла нет. Убить, это да. Я им как кость в горле. И… — Я кивнул в сторону короля. — Его убить. Я ему все поясню, расскажу. Но хочу сначала, чтобы вы поняли всю важность операции.

— Может выгнать их всех. — Прогудел Пантелей задумчиво. — Скажешь свое слово и пускай едут. Домой.

— Дело толковое, собрат. Но, дела политические делаются не так резко. — Пожал я плечами. — Да и чтобы из арбалета стрелу пустить или яд в питье подсыпать, много времени не требуется. Даже одного разговора может хватить.

— И что же делать нам? — Насторожился Афанасий. — От пули мы тебя прикроем, а яд… — Он непонимающе смотрел на меня. — Мы же еду твою есть всю не можем. Пробовать. Мы готовы, только прикажи, только… Только как? Ведь можно же и прямо за столом как-то и…

— Можно, Афанасий. Все можно. И людей проверить сложно.

— Так что делать то? — Непонимающе уставился на меня Богдан.

— По сторонам смотреть. — Я задумался. — Мыслю, вряд ли кто-то прямо из шляхты затеял такое скрытное. Но, возможно среди слуг, среди людей, на которых никто и не подумает, кто-то есть. Смотрите в оба и слушайте что говорить буду. Короля похитить одно. А защитить его, да и себя. Меня то есть. Дело может не просто пойти.

Они кивали.

— А зачем им Жигмонта травить? — Поднял бровь Пантелей. — Он же их. Им его вызволить надо. Выкупить.

— Верно мыслишь. Как человек русский. Но… — Я усмехнулся недобро. — В Речи Посполитой несколько иные устои. Там король, лицо выборное. Уважаемое. Но великой властью, единой, самодержавной, он не наделен. Он славный, великий рыцарь, правитель, но не больше.

— Не понимаю. — Мотнул головой богатырь.

— Я, признаться, тоже. Не до конца. Но по существу. Король у нас в плену, это что? — Начал разъяснять подробно, чтобы все поняли. — Это удар по авторитету тех, кто его охранял. Раз. Два. Удар по авторитету самой Речи Посполитой. Не спасли, не удержали. Дальше три. Это сильная переговорная позиция для нас и слабая для них. Козырь, инструмент, хм… Предмет торга. Он же Ваза. Его можно и ляхам и шведам предложить. И тем и тем он нужен. И те и те за него, уверен, торговаться начнут. Только…– Я задумался, потому что ситуация выглядела все интереснее и интереснее. — У ляхов же несколько групп есть. Есть Великое Княжество Литовское, есть группировки магнатов, много. И тот, кто за короля больше заплатит, тоже среди прочих авторитета больше получит и уважения.

— Как девица на выданье… — Мотнул головой Богдан.

— В какой-то мере. — Поддержал я его. — А мертвый? Они нового изберут, это раз. Он мучеником станет. Злые русские, мы то есть, собратья. Убили короля Речи Посполитой, в застенках заморили…

— Так ложь это все. Они же его…– Прогудел Пантелей.

— Это мы знаем, что ложь. А те, кто его убьет, по-иному все покажет. Будь уверен.

— Мудрено. — Почесал он затылок.

— Поэтому охраняем и его и меня. Его даже усерднее. Он за себя постоять не сможет. Ночью на пост самых проверенных людей ставить. Самых лучших. Самых надежных. Поселить в крепкий дом, без окон. Чтобы не влез никто, и чтобы обходить можно было, а подступиться к зданию очень сложно.

Это еще один фактор того, почему я пока что решил ехать в Дорогобуж. В походном лагере прирезать короля Жигмонта, при желании, было бы ощутимо проще, чем в городских условиях. Там, конечно, тоже были свои нюансы. Поджог например. Паника, и под шумок прибить. Но при должной охране такое провернуть было бы сложно.

Поговорив с теми, кому я вверял свою жизнь, обратился я на французском к королю.

— Твое величество. Дело важное, изволь послушать.

Тот головой мотнул, подбородок вскинул.

— Ты меня родне шведской продать вознамерился. Так что говорить с тобой я не намерен.

Гонористый, что есть то есть.

— Твое величество, дело касается твоей безопасности.

— Что, думаешь твои люди решат меня убить? — Он прищурился, уставился на меня. — Не веришь своим? Так уж я им ненавистен?

— Не мои. — Я хмыкнул, смотрел на его привязанные к седлу руки и ноги.

Взгляд его с надменного и недовольного постепенно стал меняться на удивленный.

— Хочешь сказать, мои шляхтичи… Мои славные рыцари! — Он говорил это специально громко и даже распалялся, чтобы четко высказать свою позицию. — Те, кто несут имя господа на своих устах! Те, для кого честь не пустой звук… Они задумают убить?.. Убить! Своего короля? Ты безумен, Игорь. — Он усмехнулся, но в глазах его я видел, что мои слова заложили прилично сомнений.

— Да. — Ответил коротко, посмотрел на реакцию. И за маской непробиваемой, казалось бы, надменности, я видел появившийся страх. Все мы люди. Все мы хотим жить. Инстинкт самосохранения никуда не девался из крови. Особенно из такой благородной, как у Жигмонта. Он высоко ценил свое существование и помирать явно не торопился.

— Не смеши меня. — Фыркнул, но я чувствовал некоторую фальшь в этой напыщенности.

— Хочешь ты этого или нет. Но. Твое величество. Но! Ты мне нужен живым, а им мертвым.

— Бред! — Он ощерился, мотнул головой. Уставился в иную сторону, показывая, что не собирается слушать. Но мне было плевать. Я должен сказать все, что думаю и защитить этого надменного глупца…

— Буду честен. Для меня ты предмет торга…

Он прошипел что-то злое. Все так же пялился в лес, который вздымался своими массивными елями к небу на стороне противоположной от той, где ехал я. Чертов напыщенный индюк. Но, такой важный и нужный живым. Зря что ли я столько сил потратил на его похищение.

И поведение этого идиота начинало меня злить.

— Слушай сюда, павлин ты ощипанный. — Процедил я зло. — Если бы я хотел тебя убить, я бы сделал это еще там. Вонзил кинжал в твое излишне самолюбивое сердечко. Твое величество. И ушел бы. Хрен кто догадался бы, что это сделали русские. — Я говорил на некоей дикой смеси французского и русского, поскольку некоторых слов, таких как вполне съедобное растение «хрен», на иноземном не знал, а аналоги подбирать было как-то неуместно. — Да. Для меня ты товар. Я хочу обменять тебя. И, черт тебя дери, ты же должен понимать это своей головой. Ты же разумный человек. Не может же полный идиот быть королем? А?

Он резко повернулся, воззрился на меня, взъярился, вновь зашипел.

— Но. Но! Если ты сдохнешь, кого я буду обменивать и продавать⁈ Твоя жизнь, залог моего успеха. Понял!

Он продолжал шипеть, но в глазах его я видел все нарастающий страх. Он понимал о чем я говорю. И то, что последует дальше, более важный момент моей речи также осознавал.

— А теперь подумай. Ведь ты умный, ты монарх, черт тебя дери! Кому ты нужен в лагере под Смоленском? Живой!

— Всей Речи Посполитой! — Взревел он.

— Врешь. Сейчас ты нужен им как труп. Как символ того, что русские обезумели. Как мученик, пострадавший за веру.

— Я могу стать таким! Мучеником! — Он вновь вскинул подбородок. — Тебе не запугать меня.

— Да я и не хочу, твое величество. Ты пойми. Мне нужно! Чтобы ты жил. А тебе?

Он дернулся, уставился на меня.

— Все просто. Хочешь жить, слушай меня. Хочешь сдохнуть от яда, ножа, пули, чего угодно… — Буравил его взглядом. — Продолжай строить из себя напыщенного павлина и воротить рожу.

Он зашипел.

— И шипеть тоже можешь продолжать. Но тогда твои же прибьют тебя.

— Нет!

— Да. Убьют, выставят жертвой и развяжут войну. Да, в истории, вероятно, ты будешь записан как король, который положил свою голову во благо отчизны в плену чудовищных русских варваров. Только. — Я зло усмехнулся. — Ты — то будешь уже мертв. А ты вроде не стар. Я предлагаю тебе жизнь.

— И зачем мне она? — Он выпятил грудь.

Вот балбес. Как же сложно с этими рыцарями. С одной стороны, я понимал, жить он чертовски хочет. Он все же король, привыкший к тому, что ему подчиняются многие. К комфорту, созданному вокруг. И помирать он совершенно не желает. Но, высокие цели пытаются подмять это желание. Надо врезать по ним.

— Слушай. Сигизмунд. Ты уже проиграл. — Продолжал смотреть на него. — Даже если тебя спасут твои же. Что их этого будет? А? Ты будешь должен им. Но поверь мне. Тебя проще убить, чем спасти. Те, кого пошлют ясновельможные паны магнаты, задумают прирезать тебя. Так проще, так надежнее. Неужели ты хочешь умереть? А я предлагаю тебе жизнь. Мне не нужны твои земли, твой титул. Все, что мне нужно, чтобы вы все… Все чертовы иноземцы убрались с моей земли.

Он перестал шипеть и вроде бы даже слушал.

— Так вот. Да, я хочу передать тебя шведам. Это не шутка. Но ты же разумный человек, ты что-то сможешь предпринять. Ты же король. Только тебе нужно время. Так?

Он молчал, смотрел, но в глазах его зрели какие-то идеи.

— Ни тебе ни мне не надо, чтобы ты умер. Уверен, это прописная истина.

— Чертов московит. Ты… Ты в саму душу влезешь. — Мотнул он головой.

— Не думай что я твой друг. Нет. — Усмехнулся, ощутив что лед тронулся. — Я даже не хочу им казаться. Мы враги. Но. Но! Сигизмунд, ты нужен мне живым. И, я уверен, ты не хочешь помереть здесь в столь непонятном для тебя месте и в таких весьма сомнительных для твоей чести условиях. Так?

Он выругался, но по лицу его я видел, согласен с такими доводами.

— Мои люди будут охранять тебя. В Дорогобуже нас ждет Дорогостайский. Я обсужу с ними условия твоего возвращения. Уверен, мы сможем устроить трехстороннюю встречу, мы, вы, шведы и как-то все это организовать. Но! Я подозреваю, что в процессе переговоров тебя захотят убить твои же. Поэтому. Будь начеку и не дури. И. — Я вновь посмотрел ему прямо в глаза. — Подумай, кому из твоих людей ты готов доверить свою жизнь. Кто сможет сопроводить тебя после обмена.

— Почему ты… — Он проговорил это с удивлением. — Я же… Если вернусь, я…

— Ты будешь мстить? — Я усмехнулся. — А сможешь? Ты будешь должен тем, кто тебя выкупит. В твоей стране будет много дел. Нужно будет вернуть власть, авторитет. А еще… Я знаю, скоро будет война там, на западе. Все страны готовятся к ней. Уверен, тебя тоже попытаются втянуть в нее. Сомнительно, что личные обиды прошлого станут для тебя важнее на момент ее начала более важных дел. Ты же амбициозен, твое величество.

Он смотрел на меня с некоторым безумием в глазах.

— Я тебя понимаю. Мы враги. Но ты нужен мне живым. Уверен, ты тоже хочешь жить. — Я повторил эту мысль четко и доходчиво. — Если так, то смотри в оба и слушай моих людей и меня.

Конечно, ответа «да» он мне не дал. Но по глазам я понял, что повторение одних и тех же тезисов вбили ему в голову важные установки, а это самое главное. Он наконец-то понял, что в текущей ситуации, раз он в нее попал, его люди скорее враги, а вот мои отличный щит, прикрывающий его жизнь от покушений.

За всеми этими разговорами и переговорами мы добрались до Дорогобужа.

Городок был виден из-за поворота дороги. Вокруг него разместился огромный лагерь. Даже несколько, стоявших в удалении друг от друга, как и должно быть. Все мое воинство было здесь. С ракурса обзора видел я, как пасутся тысячи лошадей. Часть из них даже выведена на другой берег Днепра.

Конные разъезды, вестовые снуют туда-сюда между лагерями. Переправа на правый берег налажена. Пехотные коробки тренируются, отрабатывают перестроение. Сотни костров дымятся, готовится ужин.

А солнце, солнце закатывалось за нашими усталыми спинами. Впереди была ночь.

Но спать, принять баньку, о которой я мечтал уже довольно давно, пока было рано.

Навстречу примчался сам Тренко с отрядом сопровождения. Встречали они нас с довольной улыбкой на лицах. Воеводу моего главного пропустили ко мне быстро, без задержек. Каждый знал его в лицо.

— Здравствуй, господарь, Удачная охота. — Он покосился на едущего невдалеке, под присмотром Пантелея и еще нескольких бойцов, Жигмонта.

— Удачная, собрат мой. — Улыбнулся я в ответ. — Как у тебя здесь? Все ли спокойно.

Лицо его исказила недовольная гримаса.

— И да и нет, господарь.

— Что? Послы докучают?

— Они самые. Ты отлично осведомлен.

— А чего хорошего?

— Да чего. Окрестности вроде… — Он кашлянул. — Вроде очищаем. Шляхту за Днепр выдавливаем и дальше к Смоленску. Их фуражиров побили несколько отрядов. Казаков повешали сотни три наверное, побили. Хотя…– Лицо его скривилось. — Судя по тому, что служилые наши говорят. Казаками их назвать очень сложно. Сущие лиходеи. Грабили, убивали. В деревнях стояли и жрали все, как саранча. Сгонят всех местных в одну избу. Сами остальные займут. Вот десяток, два сидят и жрут на деревеньку. Баб портят, мужиков, коих и так тут раз два да обчелся, побивают. Народ стонет, с голода пухнет, а они жрут… Паразиты.

Он тряхнул кулаком. На лице читались злость и негодование.

— Но мы их, того. Если кто повинен, особо не думая. Либо порубать, пострелять… Либо в петлю. Чтобы всякая тварь землю нашу не поганила больше.

Я кивнул, а Тренко продолжал.

— К Ельне я, не серчай господарь за самоуправство… К Ельне я фрягов направил полтысячи. Доложили вчера, что шляхту выбили. Там гарнизон совсем малый стоял. Удрали они. Еще на север. Ветлицкий Стан. Тоже за нами теперь. Как ты велел… Велел, так стараюсь рязанцев тут пока ставить. Полусотники и сотники их чтобы землю прикрывали.

— А что паны?

— Да что… Бегут к Смоленску. Нас — то больше. Мы давим. Собраться они воедино могут только там. — Он перекрестился. — А там, как бог пошлет и как ты решишь. Как пойдем их бить, то значит и время пришло. Войско готовится. Пехоту — то я не отправляю никуда, в основном. Кроме пеших рязанцев. Пикинеры вон тренируются. Аркебузиры, мушкетеры… Француз наш и голландцы и фряги конные, кто пожелал, учат. Муштра.

— А что послы — то? — Перешел я к самому важному.

Лицо Тренко стало недовольным. Скривился собрат мой, словно лимон съел.

— Дорогостайский по два раза на дню требует с тобой говорить. Бояре к ним в слободу ходят постоянно, дела какие-то ведут, говорят, решают. Я не препятствую. Послы все же. Раз тебя нет, то с кем им еще говорить — то? С боярами. Как иначе то. Ну и рыцарь этот… Рыцарь все с охраной нашей шатается, прогуливается, требует…

Послевоенный 1946-й. Преступность захлестнула город, а милиция теряет людей.

Бывший жулик по прозвищу Кочерга внезапно становится единственным шансом милиции навести порядок. Ведь внутри него попаданец — оперативник из нашего времени, который слишком хорошо знает, как ловить убийц и бандитов.

https://author.today/reader/590724

Рыцари шляются по военному лагерю. Что за черт?

— Что за рыцарь? — Я вскинул бровь. Ситуация меня насторожила, но в целом все ожидаемо. Если пришло посольство, то чем дольше их морозить, тем больше они будут нервничать, напирать и испытывать чувство страха. Почему? Если вас не ведут к тому, к кому вы прибыли, значит что-то не так, и вероятно ваше посольство хотят в лучшем случае выдворить как нежелательное, а в худшем, ночью перерезать. Как вариант.

Смута — дело неприятное. Тут каждый сам за себя может оказаться, и если воевода в лице Тренко мог быть весьма обходительным. В отсутствии меня, как вариант. То вот бояре или какие-то еще полковники, имея личную вражду и вопросы, вполне могли что-то недоброе затеять.

Вопрос, имели ли эти люди некое недовольство конкретно к явившимся.

Тренко вздохнул тяжело, помялся, но собрался и выдал:

— Да, с Дорогостайским, маршалком Литвы, прибыли и шляхтичи, ну… Свита выходит. И этот… Прямо немец.

— И чего он?

— Да чего. Посол же. Мы их всех в слободу отдельно поселили. Не приведи чего. Народ — то на них дюже злой. Дорогостайский ко двору требует, как и говорил два раза на дню. Я уже к нему бояр посылал, чтобы говорили о их возвышенном, благородном. Я-то. — Он невесело хмыкнул… — Я — то милостию твой воеводой стал, а в эти все игры их высокие не лезу и даже не думаю. Войском руководить, хорошо. Снабжение там, городки отбить, ляха выбить, сотнями распорядиться, кого и куда. Это я кое-как. А вот с боярами. Пока твое слово крепко, слушают меня. Господарь. Но разные мы. Я не ровня им.

— Тренко Чернов. Ты… Ты в некоторой степени лучше них. — Я хлопнул его по плечу чуть перевесившись в седле, чтобы дотянуться. — Ты не из них и поэтому сложно им с тобой. Да, понимаю, ненависть некая есть. Смута кончится, сложнее будет. Но там… Решим там. Смута многое спишет, и после нее многое по иному будет. Оно уже по иному становится. А рыцарь. Чего он шатается?

— Да… Я к нему приставил людей. Но он то с одним боярином поговорит, то с другим. Даже выходил несколько раз из слободы. Ну и слуга его этот…

Слуга значит.

— А что слуга?

— Да понимаешь какое дело? Неприметный такой парень, никчемный. У нас таких дурачками кличут, убогими. Даже жалко его, что такому служит. Приказы этого рыцаря все выполнять пытается, стоит бубнит что-то, добивается. А иногда на крышу залезет и там от него прячется. А спит на сеновале. Они-то все по домам, а он значит…

— Покажешь слугу. — Я задумался. Убогий, в услужении у рыцаря иезуита, да такой, что его в посольство взяли. Тут одно из двух. Либо очень толковый человек, верный и актер хороший, либо, что тоже может быть, человек заслуженный. Может сын какого-то важного вельможи. Или скажем, отец спас этого рыцаря ну и пообещал тот за сыном приглядеть. А тот ни рыба ни мясо. Всякое бывает. Рыцари тоже люди, но глянуть надо.

— Да чего его показывать. Мы его пускать стали. Наши — то убого не забидят. — Тренко улыбнулся. — Хоть и не русский. Он и стирает все, и за провизией ходит и письма гневные от Дорогостайского передает. Стрельцы его даже как-то рыбу ловить решили научить.

Хм. Широка душа русского человека. Но, как бы боком не вышло все это.

— И чего?.. — Удивился я. — Выучили?

— Да не. В реку свалился. Говорю же, дурной он. Совсем. Жалко, что при рыцаре. Его бы на землю посадить, да работу попроще дать, да бабу какую. И осел бы. — Тренко явно сочувствовал этому странному слуге. — Или при монастыре. А на службе. Драка будет, бой, так его же первым и прибьют по дурости.

Ох и не нравился мне этот слуга. По рассказу чудной какой-то. Но в доверие втерся мастерски.

— А что рыцарь? — С чего начал расспрос, тем думал его и заканчивать.

— Да чего. Коня своего выезжать не дал никому. Приходится с ним четверых бойцов утром и вечером отправлять. Ну и жалуются люди. Говорят мол…– Тренко кашлянул. — Пока едет, смотрит по сторонам, все примечает.

Понятно.

— Ты, господарь, не серчай на меня. — Он плечами пожал. — Я во всем этом человек не сведущий. Говорю. Если чего по военной части… Да и на Филко если что опереться. Раньше — то еще и на Григория и людей верных. А сейчас… — Вздохнул. — Тяжко в этой всей политике. Будто не воюем, а… А даже не знаю что.

— Ладно, Тренко. Все хорошо будет, я вернулся. Сейчас перейму бразды правления. — Глаза прищурил, задал последний, интересующий меня вопрос. — Что Григорий?

— Да письмо пару дней пришло. Ты же когда это… Когда уходил, там про самозванца было. Про Персию. Про Турчину. — Он перекрестился. — Ох и не думал я что в такие страны, где народ поганый живет… Иноверный… Лезть придется.

— Иноверный, это точно. Поганый… Это ты зря. — Проговорил я спокойно. — Народ везде он, конечно, разный. Ладно. Что в письме?

— Там отчеты, господарь. Бумаг много. Я не понял ничего.

Ох, понятно, что ничего не понятно.

— Едем.

Где-то около часа ушло у нас на то, чтобы полутысяча преодолела оставшееся расстояние. Въехала по центральной улице в сам Дорогобуж быстро и решительно. Ну и двинулась в терем воеводы. Здесь дома как раз под нас и были освобождены. Примерно каждый пятый в крепости занимался сейчас охранным гарнизоном, а остальные были приготовлены для проживания самой ближайшей, самой заслуженной и вернувшейся с задания, полутысячи.

Сам я в тереме расположиться думал. Ну и короля туда же пристроил. В одну из небольших гостевых комнат второго этажа. Поставил охрану, наладил караулы, чтобы все чин по чину и полный контроль. Как за самим подворьем, так и за теремом.

— Вот бумаги, вот все за время твоего отсутствия. — Тренко показал на небольшую кипу скопившейся документации. В основном были отчеты о проделанной им работе, записанные писарем, и сообщения из столицы.

— Значит так. — Я пока ехал обдумал идею. — К ляхам человека шли, скажи, что на заходе солнца их ждем. А мне одежду похуже, лошадь поплоше и четверых ребят из какой-то сотни твоей поспокойнее, попроще. — Говорил и буравил воеводу глазами. — Таких, что про ляхов знают, может в дозоре там стояли. Но чтобы молчаливые были.

Воевода уставился на меня, не понимая. В тереме стоял легкий кавардак. Все же резкое добавление полутысячи в кремль и в том числе сюда не добавило спокойствия, а наоборот.

— Давай, давай. — Махнул рукой, подгоняя опешившего воеводу. — А я пока с бумагами.

За короткое время, пока Тренко все готовил, я пробежался по документам. В целом все шло в том направлении в котором я и рассчитывал. На севере, и это все активнее подтверждала разведка, появился очередной Деметриус. Третий уже видимо. Псков, как говорилось, под ним. Новгород колеблется, но пока не сдался. Лисовский в непонятных отношениях со всем этим. Но продолжает грабить в своей манере. Разоряет север. Непонятно и полный туман войны. Слишком далеко, слишком медленно все идет. Может уже и нет этого Деметриуса, или наоборот Новгород ему уже поклонился. Нужно быстрее с Ляхами кончать и туда двигаться. Там разобраться, заключить мир со Шведами и на этом точка. Как раз может к осени и обернусь к Земскому Собору.

Шведы. Вот тут была проблема.

Григорий сообщал, что пришли официальные бумаги от Карла. Требующие выдачи Делагарди. А также наемный корпус запрашивался и требовался обратно. Король грозил войной и поддержкой новому самозванцу. Звучало это чудно. Возможно, этот Деметриус как раз ставленник Карла. На его деньги поднятый.

Разберемся.

В остальном все было рутинно. Либо сведения о чем-то грандиозном и катастрофическом пока до Москвы не добрались.

Я почесал затылок. Вошел Тренко. В руках какие-то одежды. С ним еще четверо. Боевитые, собранные, настороженные.

— Так, собратья. Едем рыцарей смотреть. — Я поднялся, улыбнулся. — Задача проста. На время выполнения я не ваш царь, господарь…– Задумался, лицо — то мое знают почитай все. Но, не все знают, что я вернулся. Одежда иная, бедная, шапку пониже на глаза, и глядишь, за рейтара сойду. — Вы со мной, вроде как я друг ваш. Медленно мимо слободки, куда их воевода поставил, проедем, вы там с кем-нибудь парой слов перекинетесь. Из знакомых. А я погляжу.

Они переглянулись.

— Господарь… — Кашлянул один. Поклонился. — Как можно, господарь.

— На время операции я не господарь, а Иван. Просто Иван. Объедем, круг сделаем и вернемся.

— Так если мы это… — Подал голос второй. — Если мы заговорим, то. Сразу все понятно будет. Мы же это… непривычные мы. Что с государем-то… — Закашлялся, поклонился. — Виноват. Непривычные, что с господарем Игорем едем, хоть и… Хоть и Иван он.

— Ладно. Просто медленно едем.

Они переглянулись, закивали.

Вышли во двор. Взлетели мы в седла и минут через пять, может семь по моим ощущениям, оказались вблизи поместья.

По дороге все было спокойно. Лагерь военный кипел. Часть его, размещенная в посаде, где и стояли ляхи своим малым отрядом, занималась обычной хозяйственной работой. Помогали местным, латали их дома, готовили еду, подшивали одежду, чистили оружие. Лагерь, рутина. Пока что мы не застоялись здесь. Пока что десятники и сотники держали в узде войска и давали им задачи, чтобы те не изнывали от скуки. Безделье самый страшный враг в войске. Когда идет осада или войско просто стоит и ничего не происходит, это изматывает, зачастую похуже марша. К тому же долгое стояние сил это выедание всего окрест и повышение уровня антисанитарии в разы. Средневековые войска должны двигаться. Хотя, далеко не всегда это помогает.

В моем войске все было ощутимо лучше потому, что каждый боец знал, за что сражается. Привил я им это базовое чувство патриотизма. Своим примером показывал, доводил до полковников, да и поначалу до простых бойцов. К тому же все они давали присягу, знали меня в лицо, видели и понимали — Родина не просто слово. И раз Игорь Васильевич, господарь, их куда-то привел и ведет дальше, так нужно.

Понятно, что такой запал мог закончиться. Но пока что он работал отлично. И я очень надеялся, что он задержится и даст некоторый задел на дела гражданского типа. Реформы требовали этого.

— Го… Иван. — Кашлянул один из сопровождающих, когда мы выехали из-за поворота к нужной нам слободке. — Вон оно и охрана наша вон.

— Хорошо. Едем неспешно. Паренька странного приметьте, потом скажете где был. Спокойно едем, обычно. А я смотрю во все глаза. Вперед.

— Сделаем.

Кони несли нас неспешно по небольшой улочке. Покачивались из стороны в сторону, поглядывали по сторонам, старались делать вид, что спокойны. Но получалось у них это, признаться, не очень. Видел, что нервничают все четверо.

Пока что меня никто не узнал.

Да и как признать сгорбившегося в седле дохленькой кобылы паренька в дырявом армячке. Не было никаких признаков господаревой прямой спины, грозного взгляда. Глаза я спрятал под шапкой, опустив ее прямо на брови. Лицо, бороду и усы чуть подмазал золой, чтобы цвет сменился. Да и вечером людям было больше дела до ужина, чем до того, чтобы смотреть на каких-то проезжающих мимо бойцов.

— Вон, на крыше валяется. — Проговорил совсем тихо один из моих сопровождающих.

Но я уже смотрел в оба.

Сама слободка чуть отставала от остального посада. Была несколько на отшибе и проезжали мы не то, чтобы прямо мимо нее, а скорее боком. Метров двадцать, тридцать. Если к ней ехать, то привлечем внимание, которое не нужно.

Пять домов, стоящих так, что они своими тылами создавали часть единого комплекса. Можно сказать даже поместья. Дополнялось все это еще и общим крупным сеновалом и несколькими хоз. постройками. Угадывался курятник и два свинарника. Помимо центрального входа имелось еще два. Остальное пространство было перекрыто частоколом и в паре мест небольшим плетнем. Пробраться туда и выйти наружу при желании труда бы не составило. Так что, если ночью кто хотел походить посмотреть что окрест, вряд ли ему легко можно было бы помешать.

Тренко молодец, организовал охрану. Причем люди стояли не только у главного входа. Трое бойцов сидели внутри у обособленного колодца. Журавль которого высоко торчал вверх. Еще две пары прохаживались, патрулируя задние, подступы к комплексу строений. Сейчас проскользнуть мимо них сложно. А вот ночью. И они более сонные и человеку пробраться, имея должны навык, не так сложно.

Ну а этот убогий, про которого так вещал Тренко.

Бросил взгляд на валяющегося на крыше.

Хм. Глаза не прикрыты. Не в раздумьях он, а наблюдает. Лежит так, что в любой момент можно вскочить и деру дать, если потребуется. С такого расстояния понять, конечно сложно. Но уверен я, что он по крыше этой перемещался туда-сюда на протяжении дня и считал, поглядывал, запоминал сколько нас. А также отмечал. Кто пришел, кто ушел. Какие силы явились и что происходит в лагере.

Если он не полный идиот, не дурачок, не человек больной и немощный, то легко может с этой позиции посчитать, осмыслить, понять, что и как творится в нашем лагере.

В глаза бы мне его взглянуть, но это слишком сложно.

— Заворачиваем. — Проговорил я одними губами. — И процессия наша двинулась дальше, отходя от слободки, пошла мимо околицы посада. Вблизи остатков неглубокого рва и надолбов.

— Объедем и по самой дальней улице обратно. Трое потом, чуть позднее. Один со мной. Ты. — Я указал на того самого, с кем переговаривался.

Все молча коротко, неприметно кивнули.

Разведка прошла в целом успешно. Я обдумывал увиденное и прикидывал, что мне со всем этим делать.

Вечер прошлого дня. Лагерь московских войск под Дорогобужем. Дом, выделенный Иоанну Груберу

Брат рыцарь молился. Он привез с собой из лагеря образок, поставил его справа от очага и сейчас, стоя на коленях, пытался смирить свой гнев. Ярость свою утихомирить, непонимание как-то притупить и ослабить. А еще, еще и это было позорно, он желал подавить свой страх.

Рыцарю с каждым днем становилось все страшнее наблюдать за войском московитов.

Эти люди работали как муравьи. На удивление, хоть шляхта и называла их восточными варварами и высмеивала, эти московиты работали слаженно. Они постоянно что-то делали, возились, копошились. И, что самое страшное, даже вечером Иоганн не слышал пьяных беспорядков, столь характерных в последние месяцы стояния под Смоленском. Эти варвары пели у костров. Грустная, непонятная его уху, мелодия разносилась над городом. Но по команде отбой почти все они отправлялись спать. За исключением дозоров ну и какого-то минимального количества человек, желающих еще поговорить в темноте о чем-то.

Грубер не понимал этих людей. И они пугали его.

Он добился у воеводы того, чтобы самому выводить своего скакуна к лесу. Размять, покормить. А больше для того, чтобы посмотреть, чем заняты московиты. И они… Они тренировались!

Французы и голландцы обучали пехоту. Конницей тоже кто-то занимался, но в лагере ее было не так много. Судя по всему, большинство конных частей занимались выдавливанием шляхтичей за Днепр и дальше к Смоленску. Очищались городки округи. Ну а пехоте в этом деле было участвовать весьма сложно, поэтому они молились и ходили строем.

Да. Да, дьявол! Они молились!

Иоанн видел, как тысяча человек становится на колени рано утром и слушает проповедь, а потом крестится и повторяет слова молитвы. После чего они разбирают пики и строятся в боевые порядки. Да, пока что работали они не очень слажено, но… Если дать этим людям несколько лет, с таким усердием они станут лучшей армией Европы. Европы?

А являются ли они частью Европы?

Брат рыцарь не хотел этого признавать и видимое все отчетливее пугало его. Если они не Европа, то кто? Монголы? Татары? Турки? Они отличаются внешне и по вере. Мусульмане. А эти — они христиане, пускай и еретики. И они… Они такие же как мы.

Дьявольское племя!

Изо дня в день все эти мысли возились в его голове, копошились, принимали разные формы. Но смысл был только один. С этой угрозой надо что-то делать. Господь всемогущий должен направить руку раба своего и показать, что. Как избавить мир от этих чудовищ в образе белого человека. Они же лжецы. Они выглядят как мы, но совсем иные.

Скрипнула дверь. Иоанн знал, кто это. Он ждал его. Ждал Тень.

— Что ты узнал? — Тихо проговорил рыцарь.

Его верный слуга и по совместительству глаза и уши, сделал несколько шагов вперед и опустился вблизи, чуть за спиной, по правую руку на колени. Шелохнулись одежды. Он перекрестился и начал говорить тихо, спокойно. Голос его почти всегда был таким, мертвецки ровным, спокойным, не несущим никакой интонации.

Тень. Его звали так не просто из-за умения скрываться. Нет, он мог становиться разным. Быть тенью кого-то. Очень быстрым если нужно или податливым. Вот сейчас, за последние дни, он умудрился втереться в доверие к этим московитам. Простаки не распознали в нем врага.

Все же они не идеальны, эти варвары. Довольная улыбка от такой мысли коснулась лица рыцаря.

— Что ты узнал? — Торопя, но все так же тихо, проговорил рыцарь.

— Игоря все еще нет. Я уверен в этом. Главный здесь, воевода. — Он вздохнул, перевел дыхание. — Тренко зовут его. Он безродный. Но почему-то даже бояре, которые хаживают к нам, считаются с его словом.

— Ты узнал где он? Где Игорь?

— Нет, мой господин. Не узнал. Думаю… Думаю это знает лишь малая часть людей. Может один Тренко. И все они молчат. Они ждут. Я слушал. Люди говорят, что Игорь ушел с полутысячей шесть дней назад. Ушел и исчез. Думаю. Он занимается… — Голос остановился, замер.

— Говори.

— Я не хотел бы. Это лишь домыслы.

— Говори. — Процедил рыцарь.

— Думаю, он ушел в дальний маневр. Думаю он нападет или уже напал на лагерь под Смоленском.

— Пол тысячи?

— Думаю, у него есть какой-то план.

Повисла тишина.

— Что еще. Что ты выяснил?

— Отравить их всех будет очень сложно. Днепр не единственный источник воды. Были бы они в походе, а не в городе, дело стало бы проще.

— Сколько сможем?

— Не больше сотни. Может две. Я могу испортить несколько колодцев. Но это будет слишком быстро раскрыто.

— Если убить Тренко? — Рыцарь задал вопрос прямо.

— Думаю… Думаю мой господин, что риск не оправдан. Этот человек лишь воевода. — Он помолчал, подумал, добавил. — Если ты прикажешь мне, я сделаю это. Но я уверен. Это риск того, что умрем мы все. Или… Или они все. Все шляхтичи. Мы же можем попробовать уйти завтра ночью.

— Какой будет толк?

— В том -то и дело, господин. Не уверен, что он будет. Возможно. — Тень задумался. — Возможно они переругаются. Наемники отойдут. Но. Сигизмунду нечем заплатить им. К тому же здесь есть шведы. Шведы не будут служить королю и Речи Посполитой.

— Ты прав.

— Что мне делать? Что прикажет мой господин.

— Смотреть и ждать. Мы должны убить этого Игоря. Мы вчера обсуждали, что тогда все должно рухнуть.

— Шансы велики. — Подтвердил Тень после короткой паузы.

— Ты не устал?

— Нет, я отдыхаю. — Казалось, в голосе слуги рыцарь услышал легкую усмешку. — Эти московиты очень добрый народ. Очень добрый и глупый. Мне… Мне даже отчасти… Нет, ничего… — Он поправился и выдал. — Ad maiorem Dei gloriam inque hominum salutem.

— Ad maiorem Dei gloriam. Игорь должен умереть.

Я вернулся, раздал важные и четкие указания по встрече посольства, повозился с бумагами, и где-то через полчаса по моим прикидкам явились ляхи.

Но опередили их примчавшиеся бояре и полковники. Узнали, что я вернулся и явились.

Слухи о том, что я привез короля, пока что никто не распространял. Все бойцы мои, участвующие в операции, валились с ног от усталости и отправились отдыхать. Да и за время службы при мне знали, не стоит раньше времени говорить о том что творится. Поэтому полтысячи разошлись в кремле по домам, занимались чисткой лошадей и отдыхом.

В крепости стало весьма людно и плотно.

Первым явился Трубецкой, вошел быстрой походкой, уставился на меня.

— Игорь Васильевич, господарь. А я уже… Мы уже… — Он действительно рад был меня видеть. — Уже думали ты сбежал от нас, покинул. — Перекрестился быстро. — Здоров ли, все ли в порядке, все ли хорошо? А то этот твой воевода… — Он кинул взгляд на Тренко, который помогал мне с бумагами. — Уж больно скрытный. Или сам не знал ничего.

— Как велено было, так и сделал. — Проворчал воронежский сын боярский.

С высокими московскими боярами да князьями сложно ему было пока что контакт налаживать. Чувствовалось, что нет у него понимания, как так эти люди его слушают. А тут все просто. Смута. Если в Тушинском лагере какого-то вора, лже-царя слушали, то человека поставленного тем, кого на царство все войско ставить хочет, точно послушают. Но, пока что это не в традиции, а больше исключение.

— Как же ты покинул нас — то? Где был?

За спиной Трубецкого в коридоре я услышал тяжелые шаги и пыхтение. Князь, судя по всему, тоже их услышал. Улыбнулся, чуть посторонился.

— Я как только… Как только! — Это был грозный старик Репнин. — Так сразу. Неужто…

Он уставился на Дмитрия Тимофеевича, выпалил.

— Здравствуй, князь.

— И ты здравствуй, князь.

— Садитесь, так и думал, что рады будете. Послов Речи Посполитой послушаем. Скоро будут.

— Ох уж эти… — Репнин зыркнул на Трубецкого. — Ляхи чертовы. Я к ним ни ногой! А звали! Приглашали, черти.

Он прошел вперед, глянул на меня и сел на лавку по правую руку. Но не прямо рядом, оставил место. Понимал, что все же Трубецкому я больше доверяю. Не стал пытаться из-за места спорить.

— Что, Дмитрий Тимофеевич, хаживал к ляхам? — Я уставился на боярина из тушинского лагеря.

Тот замер, вскинул на меня взгляд.

— Господарь, так… — Смутился. — Так врага — то в лицо знать надо. Ходил, говорил, развлекал Дорогостайского. Он человек в Речи Посполитой известный. Для Великого Княжества Литовского… — Он кашлянул, потише говорить начал. — Один из трех, на ком вся власть — то и вся сила Литвы держится.

— А кто же еще? Кто эти двое? — Я махнул рукой, показывая на место подле себя. — Ты садись, Дмитрий Тимофеевич, я зла не держу. Они же послы. Меня нет. Кому как не боярам с равными себе из иной стороны говорить. Тренко мой, Чернов. — Я ухмыльнулся. — Он, конечно человек верный безмерно, и войска ему верны и руководит толково, но все же для шляхты, думаю, ваше боярское общество ближе. Да и дел у воеводы больше, чем у каждого из вас. Все войско на нем.

— Спасибо, господарь. — Проговорил Тренко. Он занял место по левую руку. Пара писарей засуетились, начали убирать бумаги. Раз совет планировался, то лучше стол расчистить для кушаний.

Один спросил с поклоном:

— Господарь, может ужинать изволишь.

— Нет, рано. — Я отрезал.

Есть и делить хлеб с врагами не дело. Да, был план превратить этих самых врагов в союзников, возможно временных, возможно на постоянной основе. Но, пока что мы люди готовые перебить друг друга, стоящие друг против друга, так что ломать хлеб не стоит. А с боярами, полковниками, потом можно и потрапезничать, когда шляхта обратно к себе в слободку уйдет.

— Все так, господарь, все так. — Трубецкой неспешно прошел, пока суета вокруг стола была, сел ближе ко мне, справа. — А что до еще двоих из Литвы. Так это дело известное. Радзивиллы и Сапеги. — Он голос понизил, наклонился ко мне. — Дорогостайский он же кто? Маршалок. Что-то вроде главного московского, почетного воеводы у нас. Распорядитель княжеского двора. — Он пожевал губами задумчиво, собрался, добавил. — Лицо достойное и род его богат, но…

— Но не настолько? Верно?

— Жигмонт не зря его к нам послал. Твой ход с младшим Сапегой, уверен, расценил король Речи Посполитой как призыв к каким-то действия. Восстанию, смуте. И разорвать в моменте двух важных в Литве людей толковая мысль…

В коридоре вновь затопали сапоги. Зашел, поклонился Голицын младший.

— Здрав будь, господарь, Игорь Васильевич.

За ним почти сразу следовали остальные мои полковники. Все прибывали и прибывали. И, как уже сложилось по традиции, получалось бояре и князья садились по одну сторону, а народ более простого происхождения, казацкие атаманы, наемники, по другую.

Потратив какое-то время на приветствие, я вновь обратился к Трубецкому.

— Давай, пока шляхту ждем, говори мысли свои.

Видел я и ощущал, что весь мой офицерский корпус в предвкушении находится. Сидят, ждут, думают. Перешептываются. Где я был и что делал, куда пропал и для каких целей никто не знал. Возможно догадывались. Но, все верили, раз тут собрались все это раскроется. А с учетом того, что понимали мои полководцы, что будет встреча с посольством от Жигмонта, то хотели видеть и слышать, что же произойдет. Чего ждать. Чтобы из первых уст.

Тем временем Трубецкой собрался с мыслями и продолжил.

— Так вот, маршалок Дорогостайский человек уважаемый, но… Как бы сказать. Это как… Ну фигура ценная и власть есть, и сила, но по ряду причин больше… — Он кашлянул. Мялся и как-то выдать четко не мог. — В общем ты, господарь, думаю понимаешь.

— Допустим.

— Вот. А дальше. Сапега Лев. Он канцлер. В его руках вся сила. Первый человек считай в Литве. И его племянник с нами дело имел. Видано ли такое.

— А третий кто? Радзивилл?

Вспомнилось мне, как в известной мне истории, именно носитель этой фамилии перешел под подданство к шведам, чтобы якобы спасти Речь Посполитую. Как итог — Потоп, Руина и прочие неприятные события, чуть не стоившие существования государства, как хоть какого-то единого целого образования. Повезло, что только частью земель расплатились.

— Сиротка. — Кивнул Трубецкой. — Старик. Ему уже за шесть десятков перевалило. Николай Христофор Радзивилл. Воевода виленский. А так сложилось, что в Литве этот воевда первый среди прочих воевод. Ну и сам понимаешь, господарь. На сейме это важнейшая фигура.

— Значит трое. — Я хмыкнул. — И один из них у нас. Говорить пришел от лица… А вот интересно, вроде же от лица Жигмонта, а может чего и от Великого княжества самого скажет? От сейма.

— Тут сложно, господарь, но ты мудр. Я к нему подход искал. К Дорогостайскому. Говорили мы о многом, о разном. Но как-то… — Кашлянул князь, ощерился. — Лях он и есть лях, господарь. — Будто опомнился, добавил еще, заслышав шум во дворе. — Пока идут, еще мысль господарь. Помимо трех этих есть еще четвертый. Он… Ян Кароль Ходкевич. Он же гетман великий литовский. Только пока что со шведами на севере занят. Говорят, опасный он, полководец отменный. Малыми силами там в болотах лифляндских, где пехоте самое раздолье, шведский бьет их.

Ага, помню я эту фамилию. Прорывался он в Москву, с ополчением бился, только не вышло. Минин с Пожарским остановили, а потом уже и осажденные в столице сдались. Но, сейчас ход истории повернулся прилично. Сильно сменился. И если идти мне на север, там проблемы решать, то знать надо, что Ходкевич там. И либо пытаться сделать его своим союзником против шведов, либо бить.

А со шведами воевать мне совершенно не с руки сейчас.

На этих мыслях моих в помещение приемного пока, которое и так уже прилично полнилось людьми, вошли четверо.

Шляхтичи, трое. Этих я опознал сразу. Первый лет сорока, начинающий седеть, с орлиным профилем, напыщенно богато одетый. Сразу видно — глава делегации. И двое, для порядка, для свиты. Ну а вот четвертый вызывал даже больше вопросов и привлек мой интерес. Небогато одетый на европейский манер человек. Профиль больше южногерманский или даже итальянский. Резанные черты лица, отмеченные худобой.

Постился он и аскезу держал, это уж точно.

Интересно, а тот слуга при нем или нет? Мои люди должны были все это приметить и разглядеть. Ничего не упустить. Именно поэтому Афанасий и Богдан были поставлены снаружи. Наблюдать и примечать. Со мной остался только Абдулла. Пантелей занимался Жигмонтом. Ну а несколько рядовых бойцов из сотни Якова, в нужный момент должны были пустить сюда гонцов, которых мы у Днепра перехватили.

Все было спланировано и поставлено. Все ждало своего часа.

— Здравствуй, воевода, Игорь Васильевич. — С несколько чавкающим и шипящим акцентом, но на вполне достойном русском, проговорил посол. Представился, давая понять, что я не ошибся. — Великий маршалок литовский Кшиштоф Николай Дорогостайский. Послан к тебе королем своим Сигизмундом польским, Великим князем Литовским, Русским, Прусским, Мазовецким и прочия и прочия. — Он сделал легкий реверанс, который по этикету, как мне казалось, можно было показать равному себе.

Ну да и плевать, мне до расшаркиваний и чинопочитания никогда дела особо не было.

— Здравствуй, посол короля Речи Посполитой. Рад видеть тебя. Рад что дождался. — Я сидел, смотрел на него. Выжидал.

Дорогостайский прищурился. Видимо он надеялся, что я поднимусь и окажу ему какое-то дополнительное уважение, но… Какого черта? Я буду играть по своим правилам, а он пускай смотрит и либо принимает их, либо едет обратно в свой разваливающийся лагерь под Смоленском.

— Я приехал от короля Сигизмунда говорить с тобой.

— Ну так говори. Что король решил? Готов ли он принять мой вызов? — Я смотрел ему в глаза с довольной усмешкой.

Повисла тишина. Напряжение росло. Чувствовалось, что шляхтичи рассчитывали на несколько иной прием. Более благосклонный, что ли. Только вот с чего?

— Игорь Васильевич. Если я верно произношу имя твое, воевода. Сигизмунд король. Он благословлен Папой. И… Он не считает возможным скрещивать клинки с тобой, воевода.

— Ясно. Тогда что он просил тебя передать? О чем мы можем говорить? Вы стоите у нашего города, мы стоим здесь у Днепра. Два дня, и мое войско подойдет к Смоленску. Будет бой и… — Я замолчал, уставился на него.

Дорогостайский замер, казалось он изучал меня, изучал обстановку. И не очень понимал, как так вышло, что с ним говорит совсем еще молодой человек и все вокруг него молчат. Мой образ и то, как я себя веду, как подчиняются мне люди, и кто они, не сходились в голове маршалка Великого Княжества Литовского воедино.

— Мой король… Мой король… — Он собрался. — Не хочет войны. Твоя земля, воевода, Игорь, сын Василия. — Маршалок очень четко подчеркнул именно слово воевода. — Она пережила многое. Смута, мы знаем что это. У нас это зовется Рокош. И мы хотим мира.

— Так зачем вы пришли под Смоленск?

— Смоленск был городом Великого Княжества Литовского, воевода.

— Да? Только Великое Княжество не воюет со мной, и с Московией, с Россией! — Я повысил голос. — Это частная война вашего короля. Как это не странно звучит.

Он уставился на меня пристально, прищурился. Все еще не понимал, как так жестко мог говорить с ним человек, в два раза младше его. А я перешел в наступление.

— Ясновельможный Кшиштоф. Я могу предложить тебе…– Расплылся в самодовольной улыбке. — Именно тебе и русским людям из Великого Княжества Литовского. Я могу предложить собрать свои силы и уйти. Тогда… тогда вы будете жить.

— Да кто ты такой! — Взревел один из замерших за спиной Дорогостайского сопровождающих. — Кто ты? Какой-то воевода! Как смеешь ты говорить так с самим маршалком! Встань! Он выше тебя по роду! Он старше тебя!

Дорогостайский дернулся, словно его пырнули ножом. Мои полковники напряглись, но я лишь усмехнулся, смотря пристально в глаза главного переговорщика.

— Скажи своему псу, чтобы он заткнулся. Если я встану, то вы все умрете.

Тот, что выкрикнул эту гневную речь, зашипел. Дорогостайский дернулся еще раз. Но в этот момент в дело вступил доселе молчавший рыцарь. Рука его легла на плечо разоравшегося пана, сдавила его так, что тот чуть даже присел.

Через мгновение он заговорил. На удивление он не плохо говорил на русском. Да, у него слышался акцент.

— Игорь Васильевич. Воевода русский. Господарь… Господарь московский, если я… Я верно говорить. Прошу простить моих… Моих спутников. Они слишком… Ре… ретив… Ретивый. — Он поклонился. Ощутимо более уважительно, чем это сделал Дорогостайский. Но в интонации его и манерах я видел больше работу, чем уважение. Он делал это потому, что так было нужно. Он гораздо лучше понимал ситуацию. — Ясновельможный Кшиштоф Дорогостайский я говорить. Твой человек… Твой человек лучше молчать.

Маршалок побледнел. Это было видно даже через все помещение. Скрипнул зубами, это было видно по движению челюсти, но кивнул, отступил на пол шага.

Наконец-то рыцарь выпустил плечо шляхтича и сделал шаг к столу. Навис над ним, словно человек, олицетворяющий некую могучую силу. А может оно так и было. Ведь если это тот, о ком я думаю, то за ним Ватикан и Папа, а это очень и очень много.

— Я рыцарь иезуит Иоанн Грубер… — При упоминании ордена среди моих людей прокатились шепотки. Все глаза со злобой уставились на этого немца. — Вижу, мой орден известен твой… твоим людям. Я послан сюда король Сизимунд. Король просить меня узнать тебя получше. Понять, что ты за человек. Я видеть… Я вижу… — Он сбился. — Ты молод, ты силен. Зачем ты рисковать? Зачем воевать мой король Сигизмунд? Отдай Смоленск и мы уйти. Мы подписать вечный мир твой страна. Мой король назвать тебя брат… Даже нет. После вечный мир он назвать тебя любимый брат. И мы вместе воевать против магометан. Твой страна и страна мой король страдать. Татары. — Его глаза уставились мне за спину на, казалось бы, дремлющего Абдуллу. Я, хоть и не видел своего татарина, был уверен, что он занял именно такую позу, потому что почти всегда на советах, если он не стоял за моим плечом, то было именно так. Дремал в углу. — Татары наш единый… Общий враг.

А он наблюдателен. Стоял, смотрел, пока Дорогостйайский распинался, отмечал и примечал. Но, это все слова. Я уверен, он понимает, я пошлю его к черту.

— Мои люди знают о твоем ордене, рыцарь. — Я уставился ему прямо в глаза. — Знают, потому что иезуиты не раз пытались убить меня. Они хотели спалить Москву. Нашу столицу. Они заплатили татарам… — Лицо мое исказила кривая усмешка. Я показал ему ненависть специально, чтобы он знал, мы не друзья, не союзники, мы враги. — Они заплатили, чтобы наш, как ты говоришь, общий враг разграбил весь юг моей страны. Иоанн Грубер, твой орден сделал очень много плохого для нас. Людей русских или как вы их зовете, московитов. — Взгляд мой перешел на Дорогостайского. Вроде бы ясновельможный отошел от шока. — А тебе, Кшиштоф, люб твой спутник?

— Это… Это не имеет отношение к делу. — Проговорил он зло. Шляхтича явно бесило то, что рыцарь влез в переговорный процесс.

— Да? Иоанн Грубер, что еще передавал твой король Сигизмунд?

— Он не желал войны. Но, он считает, что ты. — Это было сказано четко мне в лицо. — Ты, господарь московский должен заплатить за… За…

— За то, что вы разорили мои земли? — Я рассмеялся.

— Тебе есть что добавить, Кшиштоф Дорогостайский?

— Наше войско, если ты не согласишься. — Голова маршалка дрожала. Я чувствовал, что он находу ищет аргументы. — Наше войско выступит к Днепру и ты не сможешь перейти реку, воевода. Мы не дадим тебе. Смоленск умрет с голода. Скоро… Скоро нам придут пушки. И тогда дни города будут сочтены. Мы придадим его огню и мечу. Сдай его и… И люди не пострадают.

— В эту игру можно играть вдвоем. — Я усмехнулся. — А что если, Кшиштоф, я предложу тебе поднять мятеж против твоего короля? Он же начал войну, неодобренную сеймом.

Два шляхтича за спиной своего предводителя потянулись к саблям. Тот болтун, которого осадил рыцарь, выпалил.

— Тому не бывать. Это измена!

— Заткни рот этим двоим или это сделают мои люди. Сказал я спокойно. И послушай. И ты… — Я перевел взгляд на рыцаря. — Послушайте оба. Я предлагаю тебе, маршалок Великого Княжества Литовского, вернуться в лагерь, поговорить с Львом и Яном Сапегами. Написать письма сенаторам. Самое важное Радзивиллу и, возможно, Ходкевичу. Провозгласить конфедерацию или рокош. Как у вас там все это зовется и… Поскольку ваш король Сигизмунд запятнал честь, голосовать за избрание нового короля или… — Я смотрел ему прямо в глаза. — Или! — Неспешно начал подниматься, распрямляться. — Или за отделение Литвы от Польши и отмены унии, объединяющей вас воедино.

— Что ты такое… Что за… — Замотал головой Дорогостайский. — Ты безумен. Ты… Ты…

А рыцарь смотрел на меня со все нарастающим интересом и ужасом.

— Безумен? — Я рассмеялся. — Пора показать тебе, маршалок, твоего короля. Введите!

Дверьца за моей спиной в небольшую коморку, где жил писарь, отворилась и ведомый Пантелеем, пред всеми собравшимися предстал король Сигизмунд собственной персоной.

Повисло молчание.

— Король Польский, Великий князь Литовский, Русский, Прусский, Мазовецкий, Жемайтский, Ливонский, а также наследный король Шведский, Готский и Вендский. И… — Я выдержал краткую паузу. — Мой пленник!

Сказать что появление короля Речи Посполитой в приемном покое вызвало шок,ничего не сказать. Даже мои полковники, офицерский корпус, ошалели. А они были привычны ко всяким моим странным деяниям.

— Так вот зачем… — Простонал Трубецкой. — Так вот.

— Слава господарю! — Взревел старик Репнин. — Слава!

Это немного спасло ситуацию, полтора десятка глоток заорали мне славу. А я смотрел через стол на бледных, трясущихся и совершенно выбитых из колеи, шляхтичей. Рыцарь вел себя более сдержанно, но тоже недоумевал.

Когда вопли чуть стихли, я услышал из-за спины недовольный голос короля на французском.

— Я не твоя кукла, Игорь Васильевич. Я король! Дьявол! Я король Речи Посполитой!

Я повернулся к нему вполоборота, взглянул на пошедшего пятнами от злости человека. Его аж трясло от такого унижения. Но, а что он мог сделать?

— Хочешь сказать что-то своим людям, твое величество? Или увести?

Жигмонт прошипел что-то бессвязное.

— Уведи его, Пантелей. Показали и хватит. — Махнул рукой, повернулся обратно, навис над столом, оперся руками, уставился в глаза Дорогостайскому. Процедил громко. — Ну что⁈

— Это… Это…

— Ты навлек на себя гнев всей Речи Посполитой! Мы не потерпим! — Зло и громко начал говорить рыцарь иезуит. — Мы, Игорь Васильевич! Мы требуем вернуть нам Сигизмунда. Или вся Речь Посполитая встанет, как один, чтоб защитить своего короля.

— Да? А может быть вся Речь Посполитая выберет себе нового короля? — Я усмехнулся. — Я готов отдать Жигмонта через третью сторону, Швецию. Чтобы все стороны конфликта были удовлетворены и между нами был заключен вечный мир. Не перемирие, после которого вновь вспыхнет война. Зачем нам такое. Мир.

— Позор… Какой позор… — Донеслось от двери, где в тенях стоял маршалок и его люди. — Это… Это по-настоящему тяжелый день для Речи Посполитой. И… — Он поднял глаза на меня. — Возможно хороший день для Великого Княжества Литовского.

Иезуит повернулся к нему.

— О чем ты?

— Ты же все видишь. Король… — Дорогостайский, бледный, совершенно потерянный, качал головой. — Король стал пленником. Это не колдовство, не заговор… Хотя… — Он резко ощерился. — Твои люди, Иоанн Грубер, охраняли его. Ты здесь… И… — Глаза маршалка прищурились, уперлись в меня. — Может это все… Заговор? Предательство!

— Что ты такое говоришь! Мы здесь в стане врага! Нужно отринуть противоречия и сплотиться!

— Вы, иезуиты, всегда были себе на уме. Вы ведете свою игру. Может…– Распалялся Дорогостайский. — Может это ты сговорился с московитами. А нас… Нас всех здесь перережут.

Рука его потянулась к сабле.

— Кшиштоф. Успокойся. — Я поднял руку в останавливающем жесте. — Вам здесь ничего не грозит. Если хотите перерезать друг друга, езжайте за Днепр и делайте это при свидетелях из своих панов. Мне тут мертвые дипломаты не нужны. Я человек чести, я чту традиции неприкосновенности. Если только…– Лицо мое исказила хитрая ухмылка. — Если только вы сами не решите сотворить что-то недоброе.

Шляхтичи и немец продолжали буравить друг друга тяжелыми взглядами. Ну а я решил добивать их.

— Ясновельможные, и ты, пан рыцарь. Помимо вашего короля есть еще кое-кто. Введите!

В коридоре послышались шаги и двух шляхтичей, которых я встретил у Днепра, ввели в зал. Они ошалело смотрели на меня, на собравшихся, на Дорогостайского и иезуита. Рука одного легла на пояс, ища саблю. Мои люди все же разоружили их. Они не официальные послы и нечего ходить по двору терема, где собрался весь свет моего войска, с оружием на поясе.

— Предатель! — Взревел один из них, смотря на Иоганна Грубера.

— Кто ты? О чем говоришь! — Рыцарь отступил на шаг.

Он был зажат между моими людьми, сидящими и наблюдающими за происходящим, и уже пятью шляхтичами, стоящими под присмотром охраны у входной двери. В приемном покое становилось душно. Народа слишком много, а воздуха не хватает.

Один против всех. Но надо отдать должное иезуиту, держался он лучше всех прочих. Говорил толково и по делу. Опасный противник, страшный враг, которого очень и очень сложно сломить, запугать и сбить с выбранного пути.

Пришедшие перешли на польскую речь, стали выдавать злобные, обвинительные фразы.

— Здесь говорят на русском! — Взревел я. Дал четко понять, что все мы должны понимать, что происходит. — У вас, вестовых, было донесение к маршалку Дорогостайскому. Излагайте!

Перевел взгляд на иезуита, отступившего к стене.

— А ты слушай. Здесь никто никого не убьет. Здесь мы говорим. А дальше… — Хмыкнул. — Дальше сами решите.

Вестовые пришли в себя. Тот, самый говорливый из них, сделал шаг вперед, поклонился мне слегка подрагивая всем телом. Судя по всему злость и ярость клокотали в нем. И это мешало трезво мыслить.

— Воевода московский. Спасибо за защиту и за то, что разместил нас у себя. — Худо бедно он поклонился еще раз, повернулся вполоборота к Кшиштофу, поклонился уже в третий. — Кшиштоф Николай Дорогостайский, маршалок Великого Княжества Литовского. Я к тебе от Льва Ивановича Сапеги, великого канцлера нашего. Скажу слова страшные. Король наш в плену у… — Он смешался, ситуация была действительно нетривиальной. Все они знали, что король в плену у меня, но сообщение стоило передавать так, как оно выдано. — Король Речи Посполитой в плену у московитов. Сапеги страшатся, что ты и люди твои подверглись побиению и послали нас к… К московитам, к господарю их Игорю Васильевичу, прознать о происходящем. Молить не губить тебя и испросить… Испросить, что хочет господарь Игорь Васильевич в качестве выкупа за короля нашего… Так же… — Он опять сбился, набрал побольше воздуха в легкие. — Так же Лев Сапега просит передать… — Глаза вестового уставились на иезуита. — Передать, что немецким рыцарям веры нет. Они охраняли короля той ночью. Они стояли подле его шатра. Они допустили случившееся.

Я переводил взгляд с Дорогостайского на Грубера и понимал, рыцарь в очень и очень плохом положении. Скорее всего всех его собратьев немцев в лучшем случае пытали и пленили. А в худшем, предали смерти. Все же никакой причастности они к похищению короля не имели. Разгильдяйством их действия тоже назвать сложно. Я пробрался мимо них, мимо дозоров в лагерь, забрал короля, вынес. Меня прикрыли мои люди. Это очень сложная задача, но мне в своей прошлой жизни доводилось делать подобное имея против себя людей, ощутимо лучше вооруженных и снаряженных. Да, конечно королей я не похищал. Но некоторых глав нежелательных группировок, было дело.

Справедливости ради немцев обвинять было нельзя. Но то, что говорили эти паны вестовые, мне нравилось. В лагере разлад. Послушаю еще, может чего еще интересного узнаю.

Вестовой тем временем замолчал, перевел дух кратко и завершил.

— Я нес весть о том, что прошлые дни, очень тяжелое время для нас всех. Я надеялся видеть тебя, Кшиштоф Дорогостайский, в добром здравии и должен был сообщить, что рыцари предали нас.

— Нет! — Наконец-то иезуит не выдержал. Его рука рванулась к рукояти клинка. — Иисус! Мария! Что за безумие! Мы самые верные королю люди! Мы его длань! Мы длань господа нашего!

— Вы устроили заговор против короля. Слова твои, предатель, идут наперекор делам. Из-за вас наш славный Сигизмунд в плену у московитов.

— Ну что, брат Иоганн Грубер, мы же отлично поработали. Ты разделил тех, кто мог сплотить войско, а я похитил короля. Дело сделано. — Улыбка на моем лице была максимально искренней. — Теперь ты можешь оставаться у нас. К вящей славе Божией. Ad maiorem Dei gloriam.

Мои полковники, услышав незнакомую речь, но вполне ранее слышимые слова, уставились на меня. Рыцарь отпрянул еще сильнее. Вжался в стену. Охрана следила за тем, чтобы он не выкинул ничего дурного, а шляхта переводила взгляды с него на меня.

— Нет… Нет! — Взревел он. — Кто ты? Кто ты такой? Vade retro, Satana! — Дальше он начал читать молитву, которая потонула в гуле голосов. — Exorcizamus te, omnis immundus spiritus…

— Уведите господина рыцаря, выделите ему и его слугам, если таковые есть, дом здесь в кремле, подальше от ясновельможных панов. Заберите из его прошлого жилья все имущество, которое он только посчитает нужным. И, что важно. Оградите от всякого нападения со стороны шляхты и моих людей. — Я махнул рукой, добавил. — Действуйте. И… Господин Иоганн Грубер в легком шоке, помогите ему и смотрите, чтобы не… Бесновался.

С этими словами мои люди окружили пана рыцаря, продолжавшего читать молитву, и повели его на выход. В приемном покое стало чуть менее людно, но не менее душно и напряженно. Я же перевел взгляд на Дорогостайского и людей, стоявших с ним.

— Ну что, ясновельможные паны? В ночь я вас не отпущу, придется до утра терпеть наше гостеприимство. — Криво улыбнулся, смотрел через стол пристально. — Что по вопросам от Сапеги могу сказать… — Выдержал паузу, давящую и гнетущую. — Мои условия. Вы уходите из-под Смоленска. При нас остается… Остается один из ваших ясновельможных панов с посольством. Чтобы поддерживать связь через ваших людей. Им гарантирована жизнь, питание и походное проживание. Сами решите, кого к нам отправить. Когда мы разберемся со всей той Смутой, которая при вашей помощи на Руси заварилась, мы проведем переговоры. Думаю… Думаю в Пскове. Трехсторонние. — Я криво улыбнулся. — Возможно четырехсторонние, тут от вас зависит. Россия, Швеция и Речь Посполитая. Или, если случится у вас рокош, то Великое Княжество Литовское и Польша. По отдельности, как отдельные стороны конфликта.

— А если… Если… — Начал было Дорогостайский

— Если вы не уйдете, то мы попросту перебьем вас всех. Ты же слышал, маршалок Кшиштоф, что у вас там под Смоленском не все хорошо. Мы обложим вас со всех сторон. Не сомневайся, и сделаем так… — Я нахмурил брови. — Сделаем то же, что и с Жолкевским и его воинством.

— Это… Это, немыслимо. — Ясновельможный никак не мог поверить в то, что здесь увидел, услышал, и что с ним и его людьми приключилось. Он ждал простого разговора, затягивания переговоров. Надеялся разузнать про меня получше. Выиграть время пока к Сигизмунду под Смоленск придут пушки, и пока он не найдет новые средства для оплаты наемников. Судя по всему, все это решалось довольно быстро, и за месяц ситуация у осажденных сильно ухудшилась бы. Только вышло совсем иначе.

Люди этого времени мыслят медленными категориями. Для них месяц очень малый промежуток времени, а для меня месяц — это уйма дел, которые надо решить, и сотни задач, на которые надо ответить.

Привычка быстро решать очень и очень важна. Если раньше меня вытаскивали навыки фехтования и прочие боевые умения, то в последнее время именно работа со временем и его понимание стали новым козырем. Пока враг сосредотачивается и ждет, я бью.

— Это реальное положение дел, Кшиштоф Дорогостайский. Ты же видишь, что стоящее у Смоленска войско сейчас не устоит. Мы не друзья. Но. Скажу тебе важную вещь, которую донес и до Яна Сапеги. — Вздохнул, глядя ему прямо в глаза. — Все мы, не поляки и не татары. Мы люди русские. И хотя время и ситуация разделили нас и сделали довольно разными… Все же я верю, что у нас много общего. Сможем мы жить в мире. Да, ты в отличии от Яна не православный человек. Но, думаю, ты понимаешь также как и он, что вы в меньшинстве в Речи Посполитой. И вас и православных будут давить. Польские магнаты богаче и сильнее. На сейме у них больше власти. Они все больше смотрят на запад. Им все меньше интересно то, что происходит на востоке. Вы становитесь для них ресурсом. Они же и из нас хотели сделать такой же ресурс. Возглавить и заставить служить на их благо. Зачем вам это?

Дорогостайский молчал, скрипел зубами, сопел.

— Шведы вам ближе по вере, хотя они протестанты, а не кальвинисты. Все же это как православный и униат, несколько разное. — Я пожал плечами. — Но, русская кровь, она… Я думаю, она объединяет нас во многом. И, со временем, забыв про старые обиды, мы бы смогли найти много общего.

— Ты… Ты… Говоришь очень странные вещи. Мы… Мы служим королю. Он… — Я слышал в его голосе сомнения.

— Он выбирается вами. Сегодня он швед и католик. А завтра кто? Чьи интересы вы здесь под Смоленском отстаиваете. Это даже не война Речи Посполитой против Московии, как вы зовете нас. Скоро. Уверен, очень скоро, разразится большая война в Европе. И вы там будете умирать за интересы Габсбургов. Ваши поля, дома, семьи будут пустеть, а магнаты Польши заберут все то малое, что осталось у вас своего.

Тут я, конечно, приукрашивал и давил на больные места. Но для меня было важно, чтобы этот человек понял, что я хочу от него. Сам осознал, а не услышал в моих словах прямое наставление и приказ. Ему за сорок, мне дай бог двадцать. Он не прислушается к мальчишке. Но если я заложу ему в голову зерна, из них может прорасти весьма приличный урожай.

— Но ты иезуит!

— Серьезно? — Я рассмеялся.

Доселе перешептывающиеся, переглядывающиеся мои люди малость успокоились. А они привыкли к моим странностям, но чтобы при них выдать фразу о том, что мы с братом рыцарем из одного теста, это я конечно прилично палку перегнул. Но, так было нужно. Этот человек и его слуга, вот кто мои настоящие враги. А стоящий за ними Папа, считающий себя наместником божиим на земле… Тоже та еще фигура, жаждущая решить свои амбиции за счет тысяч жизней, даже не знающих его людей.

Большая политика дело сложное. Оно и с голландцами заигрывать долго нельзя. Нельзя вставать в зависимость. Нужно научиться, встать на ноги и окрепнуть. А потом… но я отвлекся.

Уставился на Дорогостайского, повторил.

— Ты серьезно думаешь, маршалок Великого Княжества Литовского, что я иезуит? Я убил своей рукой главного… Как его там… — Я действительно забыл титул Мстиславского. В привычных мне рыцарских орденах это, пожалуй, могло называть маршалом, комтуром или как-то еще. — Главного иезуита над моими, русскими землями. Я убил Мстиславского. Меня пытались убить его люди, тоже рыцари. И не раз. Они сделали столько отвратного для моей России, что даже не сосчитать. — Обвел взглядом всех собравшихся моих полковников. — И здесь тебе, при всех своих верных людях, боярах, полковниках, воеводах, говорю. Иезуитов я буду искоренять пока они не уберутся с моей земли. Уж больно они жадные до власти. Слишком сильно стремятся насадить свое влияние, где б то ни было. — Сделал краткую паузу, смотря в глаза Кшиштофа Дорогостайского. — Думаю, ты знаешь. Ты сам ненавидишь этого рыцаря.

Маршалок инстинктивно перекрестился.

— Тебе есть что еще сказать? Если нет, то утром ты покинешь со своими людьми мой лагерь. У тебя три дня. Через три дня я выступлю к Смоленску.

Посол выглядел совершенно разбитым, потерянным, не понимал что происходит. Слишком много информации, слишком много всего навалилось на него в единый момент. Он готовился к одному, а случилось совсем иное.

— Мы… Мы… Можем еще кое-что предложить. — Пролепетал он.

— Предателя и перебежчика Куракина? И похищенную им из монастыря Ксению Годунову? — Я резанул по живому, дал понять, что знаю про это все.

Вгляделся в тех двоих, что прибыли со мной от Днепра. Лица их исказила злая гримаса. Видимо они хотели говорить об этом наедине с Дорогостайским. Оттянуть как-то мое решение, предложить взамен короля этих людей. Но… Это же глупо. Я в жизни не поменял бы Годунову на Сигизмунда. Да. Девушке придется плохо, тяжело. Кошмар ее жизни продолжится и мне по-настоящему жаль. Но, здесь я не для того, чтобы жалеть. В этих переговорах я минимизирую потери. Выменяй я короля на нее сейчас, это бы обернулось затяжной войной с Речью Посполитой, в которой погибли бы сотни, тысячи, а от голода и лишений, скорее всего десятки тысяч.

Нет, такой обмен невозможен.

— Ты хорошо осведомлен, Игорь Васильевич. — Неровным голосом выдал Дорогостайский. — Я… Я поговорю со своими людьми, и мы… Мы поутру отправимся к Смоленску. — Он поклонился, сделал шаг назад, распрямился. — А как же те… Те люди, которых ты просишь оставить у себя?

— Это может подождать. Мне нужна связь с тобой, Сапегами или кем-то еще, кто может говорить от Великого Княжества Литовского. Моих людей по дороге могут перехватить. А ваших, думаю нет. Да и у тебя к своим людям будет больше доверия, не так ли?

Он ничего не ответил, вновь поклонился. Вышел, и вместе с ним приемный покой покинули остальные шляхтичи. Уходили нетвердой походкой. Все же удалось мне выбить у них землю из-под ног. И это меня радовало. Все пока что складывалось по плану. Может не по наилучшему, но по приемлемому.

Осмотрел взглядом оставшихся в приемном покое, улыбнулся. Сейчас еще говорить придется. Но, надеюсь не так долго и тяжело, как с рыцарями и шляхтой.

🔥🔥🔥СКИДКИ ДО 50% на Единственную на АТ серию книг о службе советских пограничников в Афганистане.

Бывалый офицер в отставке гибнет и попадает в СССР 80х. Теперь он советский пограничник. Армия, боевое братство, козни иностранных разведок

Читать здесь: https://author.today/work/393429

Утро того же дня. Лагерь войск Речи Посполитой под Смоленском. Шатер Льва Сапеги

На сон канцлеру Великого Княжества Литовского удалось выделить всего ничего. С вечера в лагере казаков начался какой-то сущий бедлам. Если у людей почтенных, панов ясновельможных сейм, конфедерация, то у этого отребья — круг. Что за варварские обычаи!

Дьявол! Собрались, орали, палили. Даже кого-то прирезали, судя по весьма смутным докладам.

Но самое важное,Петр Олещенко власть удержал.

Лев сидел в походном кресле, массировал виски и слушал доклад за докладом. С каждой минутой он все отчетливее понимал — все хуже, чем он думал. Почему? Да потому, что войско разваливается. Врага нет, он стоит за Днепром. Идти на него сущее безумие. Они не могут взять достаточно войска, чтобы сражаться с этим Игорем Васильевичем. Либо бросить осаду и уйти, либо…

Либо вот так, как сейчас все больше понимая, что все развалится и завершится далеко не славной победой войск Речи Посполитой.

Что случилось за прошлый вечер и это утро?

Да дьявол,столько, сколько не происходило за все месяцы осады.

Казаки, с них все это безумие и началось. В них и был камень преткновения. Но, как не ужасно это признавать, без них осада грозила рассыпаться уже сегодня или завтра утром. Казалось бы этих мужиков там десять тысяч. Но. Но! Это не так! Примерно половина разошлась по всей Смоленщине, грабила, убивала, стояла на постое у местного населения и пыталась как-то выжить. Да, сейчас некоторые возвращались. Злые, напуганные, побитые. Они говорили, что москали… Да, именно москали, а не московиты и русские гнали их, как чертей, метлой поганой. Злости в казацком люде довольно много. Они не благородные паны, многие просто разбойники, легко переодевающиеся. Сегодня лиходей, завтра казак, послезавтра черт.

Сапега вздохнул.

Он никогда не любил Запорожцев. Никогда не считал их хоть какой-то достойной силой в поле. И ни за что бы не согласился стоять рядом с ними в осаде одного города. Если бы. Если бы! Была хоть какая-то замена. Казаки дешевы, непритязательны, умеют копать. Да они сами почти московиты. Только среди этих восточных варваров есть те, кому еще ведомо слово честь. У них есть какое-то подобие шляхты. А у казаков? С кем говорить — то? У них гетман и полковник выглядят беднее среднего шляхтича. И это если отбросить всех тех, чей род идет из крепкой семьи магнатов.

Казаки полдела. После тяжелой ночи Петр Олещенко прислал вестового с донесением. Осталось их чуть больше трех тысяч. И еще где-то тысячу он соберет. Уверен, что соберет за семь, десять дней.

А было десять!

Остальные за ночь разошлись, разбежались. Канцлер был уверен, что некоторых побили свои собратья, а кого-то шляхта. Дело такое. Иметь в округе непонятные воинские контингенты, лояльные дьявол пойми кому, безумие. Лучше похоронить их. Но, казаки знали, что будет так. И разбегались с особым умением. Бросали все кроме самого ценного, оружия и припасов.

А из лесов окрестных их выкуривать и выковыривать — полнейшее безумие.

Ладно. Сапега вновь помассировал виски. Дальше. Что же дальше!

Немцы Вейхера. О, это отдельная головная боль. Староста Луцкий, человек уважаемый. Явился сам с зарей. Уставший, понурый. Ночь далась ему тоже тяжело. Доложил больше с обреченностью, чем со злобой, что полторы тысячи наемного контингента отказывается штурмовать и вести хоть какие-то работы пока им не заплатят.

Заплатят!

Сапега подавил желание метнуть в приоткрытый полог пустую бутылку, которая стояла возле кресла. Пригубил из кубка. Понял, что питие закончилось. Разозлился еще сильнее. Больше на себя, чем на судьбу. Сейчас нужно иметь чистую голову. А она все больше болела и затуманивалась.

Тяжелый день. Тяжелая неделя для него и для Речи Посполитой. Но тяжелая ли для Великого Княжества Литовского?

Он отбросил эти мысли. Принялся анализировать дальше.

Казаки четыре тысячи, условно лояльных. Немцы, полторы тысячи, ждут денег. Как они поведут себя, если этот Игорь Васильевич перейдет Днепр всей своей силой? Сапега уже отослал вестовых к передовым, дозорным отрядам. Они должны были выяснить что с Дорогостайским. Как там обстоят дела, как посольство. Они как-то сильно задержались у этого Игоря, может быть…

Рука сама наложила на грудь широкий, размашистый крест.

Может быть маршалок и все шляхтичи, славные рыцари, мертвы?

Он отбросил эти мысли. Нет, этот Игорь хитер. Он будет использовать любые средства. Ему нужен Смоленск. И совсем не нужна война со всей Речью Посполитой. Нужна ли она самому Сапеге?

Он вновь отогнал тревожные мысли.

Стал прикидывать дальше.

Потоцкие,чертовы гонористые кобели! Злость на них была чуть ли не больше, чем на казаков и судьбу. На этих людей он надеялся положиться. У них была целая тысяча отважных поляков. Опытных бойцов. Примерно половина их них, — это гусары. После разгрома Жолкевского даже полтысячи является великой силой. Но братья постоянно грозились уйти. Чем больше творилось в лагере безумия и дурости, тем громче слышались их речи. А в словах был заложен четкий посыл — «Мы готовы умирать за Речь Посполитую, готовы пойти за королем, но не готовы рисковать жизнями из-за амбиций канцлера Литвы и прочих восточных братьев рыцарей». И Сапега все больше их понимал.

Ситуация накалялась.

Дальше. Люди Дорогостайского постоянно просили перевести их на левый берег. Близость к нестойким и колеблющимся Потоцким их пугала. Этот страх был скорее неверием в то, что если русские что-то затеют, со спины их прикроют. Вряд ли Потоцкие ударили бы по своим. Смысла в этом никакого не было. Но у людей маршалка не было толкового лидера и числом они были слабы. Лагерь охранялся плохо. Многие занимались пушками. Артиллерия вся была в ведении Дорогостайского и располагалась на правом берегу.

Новодворский со своей полутысячей стоял при Сапеге. Вместе с его людьми, тысячей Яна и бойцами Стадницкого, умершего зимой, их костяк войска был в пять с половиной тысячи, но примерно полторы, а то и две из них, разбросаны по округе. Вестовые к ним посланы. Все хоругви стягиваются к Смоленску. Но на это уйдет неделя, может две. И это очень сильно ударит по снабжению.

Остается еще королевская рать.

Сапега вздохнул, мотнул головой. Положиться на них было сложно. Моральный дух коронных войск сильно упал. Они видели что произошло с рыцарями, и старались не говорить, зализывали раны. Командовать ими было пока некому.

Близ шатра послышалась какая-то возня. Вошел племянник, поклонился. Он злил старшего Сапегу все сильнее и сильнее. И Лев понимал почему. Он говорил то, о чем думал, но никак не мог признаться сам себе, он, канцлер Великого Княжества Литовского.

А говорил он просто «Это не их война, не война Литвы, Сапег», а еще — «Король опозорил себя, попал в плен, не обеспечил себе охрану, доверился бестолковым иезуитам», и наконец — «Зачем мы здесь, если можем быть на сейме и собирать конфедерацию».

И, дьявол, он был прав. Но гонор старшего Сапеги не давал признать, что не он сам озвучил эти мысли. А еще канцлер ненавидел проигрывать.

— Дядька. — Заговорил, кланяясь уважительно, явившийся племянник. — Гонцов встретили с юга.

— Откуда? Кто? — Старший Сапега вышел из своих раздумий, но голова от этого не перестала болеть. Казалось она вот вот лопнет. Нужно было поспать, подремать хотя бы час. Час! И все будет хорошо. Забыться, а потом все решить. Махом.

— Да из какого-то богом забытого поселка. Они там… — Он кашлянул. — На постое были.

— И какого дьявола? Зачем мне это нужно? — Боль порождала злость и раздражение.

— Дело в том, дядька. Это по дороге на Ельню.

Ельня? Это что, где, зачем? Старший Сапега уставился на младшего с раздумием не послать ли родича к дьяволу и не обругать последними словами. Сдержался и не зря.

— Туда ушли московиты.

— Дьявол! — Точно, Ельня. Молодец молодой, просто так бы он не стал тревожить. — И что?

— Двое. Один еле живой. Он болен, тощий как смерть. Второй вроде бы… Без оружия.

Секунду канцлер принимал решение, говорить с ними лично или довериться племяннику. Приступ боли склонил ко второму. Еще люди, больше шума и суеты, больше времени. Он лучше выслушает Яна и уснет.

— Говори.

— На них налетели московиты. Побили всех. Оставили их двоих. — Начал младший Сапега.

Интересно почему именно их, но это вторично. Доклад тем временем продолжался:

— У московитов был… Был наш король. — Ян кашлянул, продолжил. — А еще… Еще их вел сам господарь.

— Что?

— Да, говорят их было около полутысячи, может человек четыреста. Все конные с заводными лошадьми…

— Этот Игорь вел их лично? — Старший Сапега провел рукой по лицу. Тряхнул головой. Земля просто уходила из-под ног.

Кто! Кто этот человек? Неужели он сам вел этот отряд, проник к ним в лагерь, сам выкрал Сигизмунда? Или… Или это все какой-то заговор. Безумие. Чтобы человек, воевода творил такое, рисковал. Или может он просто руководил? Но это же тоже безумный риск. Полтысяча человек. Как они прошли? Как пробрались?

— Ведьмак… — Процедил сквозь зубы старший Сапега. — Истинно ведьмак.

— То не ведаю. Оба говорят, что отряд примчался вчера под утро, они передохнули ну и отпустили этих двоих. Сами двинулись куда-то дальше. Думаю… Думаю к Дорогобужу или к Ельне, а оттуда уже…

— Король жив?

— Да, оба говорят, что жив. Оба говорят, что Игорь этот, господарь, просил передать, что видели они. А тощий тот… Совсем больной еще добавил, что московит этот, их главный, его к Радзивиллу послал.

— Радзивиллу? — Боль тонкой иглой вонзилась в основание шеи старшего Сапеги. Он скривился, застонал.

Ну а в целом, отчего нет. Отчего.

— Веди этого тощего!

Через полчаса разговоров этот болезный отправился выполнять свое обещание. А вслед за ним к Радзивиллу Сиротке, уже сам Лев Сапега направил троих с письмами. Разными путями. Мало ли кого они встретить могли окрест.

Сомнений нет. Сам Игорь Васильевич Данилов, этот дьявол, ведьмак или кто он там есть! Господарь московский участвовал в похищении короля! Все спланировал сам и отлично провел операцию. Так провел, что все посылалось. Вся осада, все войско, вся Речь Посполитая.

Старший Сапега смотрел на младшего и… Наконец-то решился.

— Значит так, племянник мой. Я уже староват, а ты молод. Тебе и узду в руки.

— О чем ты, дядька? — Опешил Ян.

— Конфедерацию собирать будем. Король наш многим не мил был. Но замирились мы год назад. Зибжидовский саблю в ножны вогнал, но… — Старший Сапега мотнул головой, несмотря на боль. Он ощущал какой-то невероятный прилив сил. Казалось, что вот оно, вот сейчас прими решение и камень с плеч свалится. — Конфедерацию собирать будем. — Повторил он. — Именем моим, ты собирай. А я… Я с этим Игорем Васильевичем встретиться хочу и говорить. Сам говорить хочу, без лишних ушей.

— Дядька. — Глаза младшего Сапеги горели огнем.

— Во славу Великого Княжества Литовского и к его благу. — Продолжал тихо старший Сапега. — Король много на себя взял. Слишком много. Господь покарал его за излишнюю самонадеянность. Мы смирились. Тем кто против его единоличной власти был, сложили оружие. Но, заря видимо. Сам господь говорит, что не угоден он. Может… — Совсем тихо заговорил Лев. — Может и не король он нам вовсе. Может… Может не нужен нам король? Может мы сами как-то свои дела решать будем. Московиты слабы. Поляки лишились короля. Пока нового выберут. Шведы… Со шведами как-то сговоримся. И вечный мир будет. И… — Он потер руки друг об друга, прищурился. — Сила наша только прирастет.

— Все сделаю, дядька! — Ян вскочил, поклонился, понизил голос. — Устал я в ножки магнатам кланяться. Мы, один из знатнейших родов Литвы, а кто мы перед поляками этими? Уния была на равных правах, а вышло что? Они… Они псы такие, сами виноваты.

— С нами бог. — Старший Сапега поднялся грузно, тяжело. Перекрестился.

— С нами бог! — Младший повторил его слова и движения.

— Действуй, а я отдохну немного. Письма составляй, пиши всем. Сам. Без писарей. Им веры пока нет. Поднимай всех, кого знаешь. Всех на сейм. На конфедерацию. — Он мотнул головой. — Видано ли, московиты короля захватили… — Он задумался и глаза его сузились. Казалось, он нашел что-то. — Вот. Вот! Пиши, что король господа прогневал и в стане его предательство. Пол лагеря польского московитов пустило внутрь и короля сдало. И рыцари, латиняне проклятые, продали короля. А мы… Мы за такое стоять не можем и не желаем. Мы не желаем жизнями своими проклятого господом короля поддерживать. Все от него отвернулись. И свои и немцы и наемники. А мы что? Нам этот Смоленск не нужен. Пускай московиты подавятся.

— Что войскам говорить, дядька, шляхта — то волнуется? Слух — то уже пошел, что колдун Игорь короля похитил. Кто-то на них идти хочет. Кто-то бежать собрался.

Старший помолчал.

— Скажи нашим, что они как за мной, за родом нашим шли, за Сапегами, так и пусть идут. Мы здесь теперь власть. Мы здесь стоим на этой земле. Друг за друга держимся. А кто против этого чего скажет…– Он вновь прищурил взгляд.

— Все понял, дядька. Все сделаю. — В голосе младшего Сапеги слышалось воодушевление.

Мои полковники, бояре и прочие высокие люди, пришедшие на военный совет, пребывали в некотором шоке от увиденного и услышанного.

— Это же… — Прочистил горло Серафим.— Это действительно король Жигмонт?

— Собственной персоной, за ним я и ездил.

— Господь небесный. — Мой боевой батюшка поднялся, перекрестился. — Как… Как такое возможно?

— Господарь не перестает нас всех удивлять. — Проговорил Тренко, покачивая головой. — Возможно ли такое? Могли ли мы верить, что такое возможно?

А он тоже хитрить научился. Он же знал, зачем я еду и кого планирую выкрасть. Но, сделал так, что как будто бы не в курсе пребывал, в неведении. Обезопасил себя.

— Слава государю! — Выпалил старик Репнин. Он это уже говорил, но теперь вкладывал в слова невероятное уважение.

— Да… — Покачал головой Трубецкой. — Мастер ты, Игорь Васильевич. Нашего царика выкрал. Теперь настоящего польского короля. Может… — Он продолжал головой мотать, затем замер, уставился на меня. — Может султана или Папу из Рима выкрадем со временем.

— Надо будет, выкрадем. — Я посмотрел ему прямо в глаза и дал понять, что не шучу. Если будет необходимость, подумаю, приложу все возможные силы и навыки для дела такого.

Дальше пошел вполне обыденный военный совет. Полковники докладывали, говорили. Я слушал, кивал, задавал вопросы. В целом все было в войске отлично. За неделю не изменилось ничего кардинально. Шведы немного меня беспокоили, да и всех моих полковников, поскольку если нам идти на север, то что-то с ними решать нужно. Надо будет написать еще одно письмо их королю. А я, признаться, в первом прямо жестко поставил рамки и надавил.

Но, подправим. А так пускай знают, что мы за себя постоять можем и своей земли ни пяди врагу не отдадим.

Под конец заседания явился Богдан, кивнул, прошел за спину, сел судя по тому что я слышал, возле Абдуллы. Раз явился, значит есть что сказать.

Раздал я последние указания, отпустил всю эту офицерскую рать. Бояре мешкали, желали говорить со мной, видимо чувствовали, что власти у меня все больше и сил я только набираю с каждым днем. Хотели каждый выслужиться, свое что-то сказать, о заслугах напомнить. Но, не с руки мне все это было. Некогда пока что этим заниматься. С Жигмонтом, Смоленском и ляхами разберусь, а дальше уже как на север двинется войско, можно и боярские проблемы решать.

Все разошлись, за окном уже спускались сумерки, и я пригласил в комнату короля и Пантелея.

Жигмонт был зол, недоволен, шел пятнами, не хотел садиться по правую руку от меня, шипел, ворчал. Но после тяжелого моего взгляда, смирился. Плюхнулся грузно, уставился зло и выпалил на французском.

— Зачем позоришь меня? Как игрушку показываешь. Я что… Я что тебе… — Он в ярости своей даже задыхаться стал.

— Ты мой пленник, твое величество. — Вздохнул я. — А теперь, поговорим о твоей безопасности.

Он воззрился на меня как на умалишенного.

— Думаешь твои люди пожелают меня убить? Они любой твой приказ сейчас выполнят. Ты же… — Он начал цедить сквозь зубы. — Ты же самого Сигизмунда привез. Эх какой… Как это, по-вашему. Удалой.

— Ты не понимаешь. — Я покачал головой. — Твой рыцарь и его слуга придут ночью по мою и твою души.

— Чего? Иоганн Грубер вернейший мне человек.

— Вернейшим он был, когда ты на троне сидел. А теперь ты кость в горле для всех его планов, твое величество.

Он что-то прошипел зло себе под нос. Но я не обратил на это внимание.

— Богдан, что ты видел?

В приемном покое было тихо. Только гневно пыхтел король Жигмонт.

Я специально не отпускал его и не сажал куда-то в поруб, чтобы он понимал и принимал — он пленник, но важный. Его жизнь ценна для меня, а вот для его людей вовсе нет. Те, на кого он ставил, иезуиты, поняв что он стал моей марионеткой и разменной монетой в политической игре, решат его убрать. Когда он сидел на троне, он был важен им, а когда все изменилось, от него отказались. Причем поляки и Литва, далеко не факт что желали его смерти, но могли к такому вскорости прийти, а вот латинянин и его слуга. Им проще убрать Жигмонта и инициировать выборы нового короля. Сделать это так, чтобы вся Речь Посполитая увидела, какие мы, зовущиеся московитами люди — монстры.

Я хотел убить двух зайцев. Даже… Наверное еще больше.

Первое и самое важное, настроить короля Жигмонта против иезуитов. Это был чертовски хитрый план. Да, я выкрал его и это моя заслуга. Его не смогли защитить, я сам лично, рискуя своей шкурой, провернул этот план. Уверен, этот человек, сидящий и шипящий проклятия себе под нос, со временем смирится с самим фактом похищения. Но страх, что некий московит может заявиться к нему в шатер и забрать с собой, будет преследовать его вечно. До самой смерти. А это очень полезно, это оградит короля Сигизмунда от глупых, необдуманных поступков против нас.

А вот дальше, дальше сложнее.

Моя задача разобщить ляхов, как минимум. Чтобы они года три, а лучше все десять, занимались своими внутренними дрязгами и не лезли на Русь. За десять лет я смогу провести реформы, подтянуть хозяйство, экономику, индустрию и прочие аспекты. Провести религиозную реформу, выйти на рывок в плане общего образования населения на базе церковно-приходских школ, и опять же на базе храмов сделать хоть какую-то общественно доступную медицину. Плюс, конечно, армия. Может за десть лет и не управлюсь, но я так абстрактно себе поставил галочку, десять лет прогресса. У Сталина в тридцатые пятилетки, а мне посложнее будет. Поэтому первая десятилетка.

Ну а как максимум, с ляхами сделать так, чтобы уже сейчас Великое Княжество Литовское было независимым, но как факт — более лояльным к России. Почему? Да все просто. Если они начнут грызться друг с другом, Польша и Литва, то кто сможет оказать помощь последней? Верно — мы. А раз так, то и лояльность будет больше.

Ну а через десять лет они сами захотят к нам примкнуть. Увидят все преимущества и перспективы. И плевать я хотел на их богатые магнатские семьи. Мне нужны будут простые работяги в первую очередь. Повысить численность населения за счет переселенцев. А дальше, за десять-двадцать лет их дети, получив нужное образование, станут лояльными и верными подданными Русского трона.

Но, я отвлекся, задумался о будущем, а мне нужно здесь и сейчас задачу решить.

— Давай Богдан, рассказывай. — Повторил свой вопрос.

При свете пары свечей, которые отбрасывали длинные колеблющиеся тени, казак мой начал.

— Господарь. Слуга этот дюже чудной. Помнишь Чершенского… Не того, который полковник, а сотника, брата его.

— Помню, забудешь такое. — Я ухмыльнулся, но слушал настороженно.

— Вот он похож, но другой.

— Ты по существу давай.

— По существу. Приехали, спешились. Он при конях остался. Во дворе задержался, всех воедино собрал, болтал с ними на своем, немецком, уговаривал идти, они не слушались. Он башкой вертел, чуть не танцевал пред ними. — Казак рассказывал все по порядку, что видел. Я специально его, одного из самых доверенных людей посадил так, чтобы все видел и все пересказать смог. — Потом повел к коновязи. Тут у конюшни, она справа, если от входа смотреть.

— Ага. Получается весь двор он осмотрел и всю стражу приметил, которая во дворе стоит.

— Господарь… — Казак вскинул на меня голову, да какой там осмотреть…

— Ты по порядку рассказывай. Дальше что?

— Дальше. К колодцу пошел, воды набрал. Стоял долго, думал как жердью воспользоваться. Не получалось оно у него никак.

Я припомнил где стоял колодец и как к нему было подойти. Получалось, что осматривал он терем и двор с иной точки. Оставался только тыл и правая часть.

— Топтался, но разобрался вроде, лошадкам наносил, напоил, гладил долго стоял. Пара бойцов к нему подходили, спрашивали, он улыбался как дурак, мотал головой, мол не понимает. Они помочь хотели по доброте душевной. Видно же что дурачок.

— Ты с ними говорил? Ну да, конечно, господарь. Из сотни Якова люди. Вначале с ними Афанасий поговорил, потом уже ко мне отправил.

— Дальше. — Холодно произнес я.

Вряд ли наши люди могли работать на иезуитов. Но по доброте душевной своей могли не понимать, что делают. А этот «дурачок» умел вызывать к себе жалость и даже симпатию. Но, вроде бы ничего у них не спрашивал не расспрашивал.

— Дальше. — Продолжал Богдан. — В место отхожее пошел. Прямо за одним из бойцов наших. Стоял под дверью, ждал, хотя мог и у поилки стоять.

— Так, а ты как это приметил? С твоего места нужник не видно.

— Я — то. — Богдан усмехнулся. — Я — то пошел коней посмотреть. Как вернулся он из нужника, так я с ним поговорить хотел. Но он нервничал, головой мотал. Заладил одно и то же — панове, панове, кони панове. Не велено. Нельзя. Русский он вроде даже знает, ну слов полсотни наверное. Но думаю, он и на немецком говорит, как… Как юродивый.

— Юродивый значит. — Я хмыкнул. — Этот юродивый, думаю я, тебе брюхо вспороть мог, если бы захотел, так что ты бы и не понял, как ударил.

— Да ну, господарь. — Богдан откинулся от стола. — Не может быть. Совсем он немощный. Воняет от него, как…– Он задумался.

— Собаки на запах не реагируют, верно?

Казак уставился на меня, захлопал глазами.

— Черт…

— Правда?

— Да. Там же псы недалеко, пара тощих. На всех брешут, а на него нет.

— Дальше давай.

— А чего дальше. Поговорили мы, ну и… Он дом с тыла пошел обходить…

Я хлопнул рукой по лбу.

— И ты после этого все еще считаешь его юродивым? Он же весь терем осмотрел. Все входы и выходы.

— Ну так… Он место на солнышке искал. Сел против конюшни, ждал. Лицо глупое. То одним боком, то другим повернется, греется на завалинке у склада.

— Как себя вел, когда паны выходить стали?

— Да как? Как дурак. — Усмехнулся Богдан. — Они все вышли. Злые, разъяренные. Сами к лошадям пошли и на него внимания никакого не обратили. Ну а он, раз не зовут, так и сидел. Умчались к себе. Ну а рыцаря же вывели. Я так понял, ты его здесь оставить приказал, чтобы паны его не побили…

— И что, он к хозяину сразу рванулся?

— Нет. Он же не звал его. — Пожал плечами Богдан. — Он же дурак. Сидел, грелся дальше. Солнышко — то зашло почти, он последние лучи ловил. Бояре выходить стали. Ну и я к тебе пошел. Все.

— Рано ты пошел, казак мой верный. — Вздохнул я. — Рано. Давайте поясню, собратья, кто не понял. Этот «дурачок», он весь двор осмотрел, приметил кто где из стражи стоит, подходы все запомнил, окна. Прикинул как в терем влезть. И тебя, Богдан, уверен, как человека моего ближнего, он тоже приметил. А раз ты к нему подходил и вопросы задавал, то думаю насторожился он.

— Да он же дурак. Хилый какой-то. Вообще никакой.

— Хорошо бы если так…

Я таких хилых и никаких повидал в прошлой жизни. Далеко не все они косили под дураков. Были просто серыми мышками, тенями в министерствах. Но легко сливали кому надо и что надо. А если надо… Могли и жизнью пожертвовать ради устранения какого-то особо ценного сотрудника или выведения какого-то агрегата из строя.

Благо я работал не по таким делам, но и в моей профессии были. Смотришь, убогий парень. А присматриваешься, наблюдаешь, и понимаешь, диверсант. В городе при заведении около важного правительственного здания работает каким-то официантом, спит в каморке, но… Но посетители заведения очень хорошо получают сведения о деятельности правительственных чиновников. Кто, куда, когда, с кем.

На таких, никаких, глаз набивается. Не сразу. Для простого обывателя, хоть и опытного вояки, как Богдан, они где-то там, внизу. Слуги, юнцы. А по факту это могут быть очень и очень ценные и опасные кадры.

И вот, судя по тому, что я услышал, у нас тут такой же.

— Твое величество, что скажешь о слугах рыцарей твоих, иезуитов? — Обратился я по-французски к королю. — Что про слугу рыцаря твоего скажешь?

— Слуга? Думаю у Иоганна Грубера есть слуга, а может не один. Я король, мне до каких-то слуг дела нет. — Вскинул голову Жигмонт.

Я тяжело вздохнул.

Вот и понятно почему такие как этот парнишка безликий и никакой могут работать и откуда все это пошло. Слуга по факту никто, безликое существо, выполняющее приказы. А если задуматься, то многие доверяют слугам свою жизнь — еда, одежда, сон. Ядом подушку смочить достаточно, чтобы человек попросту не проснулся. Или в питие капнуть чего-то.

Ох. Сложно.

— Твое величество. — Посмотрел я на него с полной серьезностью. — Уверен, этой ночью в этот дом придут двое. Сам Иоганн и его слуга. Рыцарь будет отвлекать, а убийца делать свое темное дело. Ты мой враг, Сигизмунд. Не хочу, чтобы здесь были недопонимания. Но, ты нужен мне живым. А им ты нужен мертвым, причем мертвым в моем лагере. Поэтому сегодня мы поиграем в игру.

Он уставился на меня, повторил сказанное чуть раньше.

— Я тебе не марионетка.

— Давай так. — Я был совершенно серьезен. — Если Иоганн Грубер и его слуга не придут убивать нас с тобой, то утром я отпущу тебя вместе с Дорогостайским в обмен на деблокаду Смоленска.

Глаза Жигмонта полезли на лоб.

— Ты… Ты… — Он боялся сказать это слово, понимал что оскорбив меня, может подвергнуть себя риску. Это хорошо. Он перестал отказываться от пищи и воды и все больше смирялся. Желание жить побеждало стремление погибнуть подобно мученику.

— Я поклянусь. Я своим людям скажу… Ты хоть немного понимаешь русский?

— Ваш варварский язык… Плохо.

— Собратья. — Я перешел на русский. — Клянусь перед вами, что… — Усмехнулся. — Что отпущу Жигмонта в обмен на Смоленск если сегодня ночью к нам не придут убийцы.

— Господарь… — Глаза Богдана полезли на лоб.

— Они придут. — Подал голос Абдулла. — Я слушать. Я думать. У нас тоже есть такие… Сихирджи. Вроде дурные, а очень опасные. Этот ваш слуга. Он похож на такого. Я слышал. Это легенды, которые мне рассказывал дед. Он… Он у турка был, далеко-далеко. И там есть легенды о людях смерти… Гашашины их звали. Давно-давно такие были. Он рассказывал мне, что они приходить к царям. Служить конюх, пастух, кто угодно. А потом… — Степняк говорил совершенно серьезно, собранно и без тени усмешки. — Через годы, два, пять. Они убивать. Не щадя себя. Опасные шайтаны. Я думал… Я думал это страшная сказка. Но… Я слышу рассказ казака и… И словно дед мой говорит его устами.

Ого, а мой татарин — то не так прост.

Повисла тишина.

— Ладно. — Богдан кивнул головой. — Ладно.

Остальные закивали.

— Ты понял, твое величество?

Король зло зыркнул на меня. Сморщился, но кивнул. Он не верил в то, что я выполню свою часть сделки. Но делать — то ему было нечего. Я хотел защитить его жизнь, спасти себя, что тоже важно. И, что самое главное, показать ему на что способны те, кому он доверился, когда понимают что мертвый он им нужнее, чем живой.

Я вновь перешел на французский:

— Пантелей будет тебя сторожить. Ты будешь спать в подвале. Там где еда. Там где я выделил для тебя покои, будет спать мой человек.

— Как я могу поверить? Ты схватишь ночью этих двоих, ты же поселил их рядом. Приведешь сюда. Опять покажешь свои игры. Ты… Ты… Словно кукольник. — Прошипел Сигизмунд.

— Хочешь, чтобы я рисковал твоей жизнью?

Он уставился на меня, зашипел.

— Ладно. Нам нужно обсудить как мы сделаем это. А ты пока сиди.

Я отвлекся от этого напыщенного индюка и обратился к своим бойцам. Сделать дело нужно было так, чтобы король поверил. Сложно. Хорошо бы, как Жигмонт говорил, взять их сразу вдвоем до того, как они сделают свое дело. Но вдруг я ошибся?

Задумался. Перевербовать их точно не выйдет. Удастся ли запугать так, чтобы этот рыцарь поехал к Папе и передал идею того, что не надо лезть в мои земли. Или… Или поиграть глубже, сложнее. Обозначить ему свои условия сделки? Им нужен союзник на востоке. Габсбургам он очень нужен. Речь Посполитая без короля превратится в то, во что она в реальной истории стала во время Потопа и Руины. Надеюсь так и будет.

Но это очень сложная игра.

Только вот цель ее может быть очень важна — Османы. Ведь они настоящий бич божий для Европы. Они и мой враг. И если в войне с протестантами я больше на стороне вторых. Хотя, в целом, мне плевать и на латинян и на тех, кто воюет против них. А вот против Турции мне нужны союзники. Швеции плевать на татар. Они даже могут заключить с ними какие-то союзы. Почему нет. Ослаблять Русь и Речь Посполитую с юга, пока шведы наседают с севера.

А вот Папа. Он точно будет за союз против Османской империи. Только эту карту разыгрывать надо очень и очень четко.

В целом все это затевается даже не столько ради Жигмона и его страхов. Он уже и так весь мой. Все это затевается ради рыцаря Иоганна Грубера и его разума. Нужно сделать так, чтобы он поверил что мы сильный противник. Но у нас есть общий интерес. Да, иезуиты проиграли в одном, но кое в чем они могут выиграть. Если мы будем сотрудничать.

Если он поймет это, вцепится в эту ниточку, то… Это будет дорогого стоить.

Все же мне предстоит война с Османами. Они придут брать свое. Они не потерпят усиления Руси. Они уже приходили и были биты. Но придут еще. И нужно жестко обозначить на политической арене, что мы будем готовы дать им бой и отбросить за море, оставив степи за собой.

Я вздохнул. Мотнул головой.

Слишком много действий нужно сделать после того, как пройдет Земский Собор. Слишком много всего. Нужно выработать постепенные шаги. Иначе и без того изможденная Смутой Русь не выдержит.

— Ну что. Мы это сделаем так… — Начал я.

Примерно час ушел на то, чтобы все спланировать.

Я разместился в боковом маленьком помещении для слуги в комнате воеводы. Все терема, которые я видел до этого, были весьма похожи. Были в них некоторые отличительные изменения. Все они, что точно, разнились размерами. Но общий принцип был схож, словно делались все они имея единый прототип.

Вот и отличие этого строения было в том, что у основной спальни, которую конечно же занял я, как иначе — то, имелось две небольших каморки. На кровати спал Богдан. Он долго противился, отнекивался, но когда я сказал четко и ясно — это приказ, смирился. А куда деваться- то.

Вряд ли правда он сомкнул глаза. Ждал.

Да все мы ждали.

Время шло. По моим подсчетам прошла полночь. Напряжение усиливалось от того, что любого сейчас могло вырубить. Всех клонило в сон, и именно это было на руку убийцам. А они, я был уверен, вот-вот должны явиться.

Весь двор и терем спали. Дозоры стояли как обычно. Я спеицально ничего не менял в караульной службе. Только людей Афанасия предупредил, чтобы были начеку и держали оружие наготове. И расставил их так, чтобы в случае любой заварушки, они могли очень быстро перекрыть все пути отхода.

Основной же гарнизон не ведал ничего.

Плюсы людей Афанасия, моей самой ближней охраны, были в том, что они не задавали вопросов. Они знали, раз господарь велит, надо делать так, как сказано. Оно всегда работало. Не раз и не два они, да и вся сотня Якова, видели что выходит из моих сомнительных, непонятных и очень опасных дел. Победа, успех.

Так и сейчас все они беспрекословно кивали и шли выполнять.

Надежда моя еще строилась на том, что иезуит и его слуга изучали происходящее изначально находясь в слободке, где разместили все посольство. Планировали вылазку оттуда. А сейчас я поставил их прямо здесь, в кремле. Откуда до терема было рукой подать. Это, с одной стороны, упрощало им задачу. Но с иной старый план шел наперекосяк.

Они следили за одними людьми, отмечали их постановку. А сейчас полтысячи человек вояк вошли в кремль и резко стало не ясно как оно в целом должно работать, когда контингент резко увеличился.

Все это рушило старую схему врага и формировало новую.

Я прокручивал в своей голове варианты. Думал о слабых местах караулов, понимал, что подходов к терему не так чтобы много. Дверь, несколько крупных окон, в которые можно пролезть, подпол, где дрыхнет прислуга и король с Пантелеем.

Мозг отключался, сказывалось долгое путешествие за Жигмонтом.

Но привычка, выработанная в прошлой жизни, не подвела. До слуха донесся звук. Кто-то карабкался по крыше. Черт. Это чертовски хороший прием. Этот человек подготовлен мастерски.

Шума почти не было. Но я слышал. Он аккуратно забрался где-то с угла, и теперь пробирается наверх по настилу. Медленно, не привлекая внимания.

Спит ли Богдан? Вырубило ли его, или он на нервах все еще лежит только прикидываясь спящим?

Я затаил дыхание, ждал, слушал.

Мой слух был напряжен до предела. Я слушал, закрыв глаза, и пытался представить что происходит. Визуализировал.

Человек крался по крыше. Делал он это тихо, очень осторожно. Он был настоящим профессионалом в своем деле. Но я все же слышал его поступь. Шаг, потом тишина, еще шорох. Совершенно беззвучно сделать такое невозможно. В моем времени, вероятно, используя специальное снаряжение и по современным покрытиям, возможно. По крыше семнадцатого века даже босиком, нет.

Вся надежда в таких мероприятиях на то, что все спят, стража уже утомлена, и небольшой негромкий звук спишется на мышей или какое-то еще зверье. Птица, хорек, да мало ли что. Или на ветер, как вариант. Люди устали и примут желаемое за действительное.

Незваный гость добрался до окна, замер. Уверен, осматривается, прикидывает как спуститься, открыть, проникнуть. Может быть подает сигналы напарнику.

Не покидала меня мысль что их все же двое.

Я сам уже занял место у двери в спальню, где все должно произойти. Вжался, замер. Старался не дышать. Конечно, мне было проще. Встать с лежака и подкрасться, это не по крыше ползать. Звуки иные.

В покоях воеводы было почти что беззвучно.

Богдан сопел. Видимо срубила его усталость. Превзошла она чувство долга и страх смерти. Второй и третий фактор изматывали дополнительно. К тому же мы неделю лазали по лесам и болотам Смоленщины. Нагрузка была колоссальная. И если я к такому был привычный и все же испытывал приличный дискомфорт, то что говорить о других. Казак калач тертый, но срубило и его. А такой сон самый опасный. Порой не отличаешь сон от яви. И, если просыпаешься, можно не сразу понять спишь или нет. Это потеря очень важных секунд.

Скрипнул конек.

Ставни были прикрыты, но открыть их снаружи я бы смог. Помогла бы веревка, чтобы спуститься и держась одной рукой, второй работать над крюком. Сделать тихо. Уверен убийца тоже на такое способен, и пошел по моему пути. Перед глазами встал образ.

Аккуратно перекинув петлю, он спускается, зависает, ножом поддевает…

Получается лезет в первую очередь ко мне? Откуда знает? Или думает, что короля мы разместили в самых лучших покоях. В целом расчет — то верный. Самая крупная комната лучше всего. Это первый выбор, где нужно смотреть. Там точно кто-то важный есть. Либо воевода, либо похищенный король. Убить одного — успех. А двоих, ведь московиты идиоты, разместили обоих в одном здании, не страшатся. И самих рыцарей поселили вблизи. Сократили расстояние. Но в том и была моя хитрость.

Прислушивался. Убийца работал со ставней, с крюком. Поднять вырезанную из дерева массивную штуковину было не так уж и просто. Точнее не просто, если тихо. А он очень старался не шуметь. Только веревка чуть поскрипывала и слегка, словно мышь, шуршал нож, подскребывая по дереву.

Как он собирался искать вторую цель?

Пока слушал, размышлял. Отгонял нарастающее напряжение в мышцах и всем теле. Пытался не обращать внимание на то, что пот постепенно заливает глаза, руки деревенеют, на губах становится все более солоно.

Черт. Долго возится. Уж больно осторожничает. Я уже устал тут его дожидаться.

Так, как будет действовать второй? Что бы сделал я?

Устроить пожар? Вариант. Или, если убрать того кто спит в основных покоях, можно двигаться дальше. Слушать, думать и действовать по ситуации. Ох вряд ли. Скорее они расчитывали ворваться еще и в приемный покой. У диверсантов точно несколько планов. Но как они подают друг другу сигналы? Или действуют обособленно. У одного одна цель у второго — иная.

Только так.

Наконец-то! Щелчок, легкий скрип. Окно открыто. Казалось я ощутил легкий ветерок. Но, скорее это мозг додумал, а не кожа почувствовала. Следом звук опускающегося сверху тела. Тихий-тихий, едва слышный скрип. Шаг, второй.

Богдан, черт, ты все проспал!

Резким движением я открыл дверь, ориентируясь на расположение окна и мебели в спальне. Все это было в моей голове. Наверное, даже с закрытыми глазами я мог бы здесь действовать. Почти не глядя, не целясь, метнул заготовленный нож. Стрелять нельзя. И время тратить тоже. Еще ми,г и казак мой не проснется.

Надо действовать тихо. По возможности. Шаг, замер у проема. Изготовился к драке.

Тупой удар. Тень дернулась, я услышал тихий стон. Вперед!

Наконец-то на кровати началась возня. Проснулся, значит будет жить.

Отвлекаться некогда. Сам рванулся через комнату. По дороге анализировал кто и что. Видел во мраке посреди комнаты облаченного в черные одежды человека с измазанным сажей лицом. Средний рост, среднее телосложение — тот самый слуга. Ошибки быть не может. Блестели зубы, он кривился, боль пронзила его плечо.

Все происходило слишком быстро. Щелчок. Болт с тупым стуком вонзился в подушку, но головы казака там уже не было.

Звук падающего на пол оружия. И за ним скатывающегося и тоже падающего тела на другой стороне кровати. Тихая брань.

Глаза мои, привыкшие к темноте, видели что враг сомневается, не решил еще отступать. Уверен, что убьет двоих. Глаза не видели, но я услышал шелест извлекаемого лезвия. Увидеть движения во мраке было сложно. Передо мной был словно сгусток мрака.

В моей руке тоже был зажат бебут. Ну что, потанцуем.

Он терял мгновения. Не кричал. Не подавал сигнала. Не понимал, почему мы не паникуем. Пока не осознал, что его ждали. Не предупреждал второго, если тот был. Но я был уверен, что действовали они в тандеме, слуга и рыцарь. И здесь был первый. А второй, видимо будет делать что-то иное.

Время текло медленно пока я анализировал, но миг, и резко ускорилось.

Оказался рядом с убийцей.

Отследил укол. Отшатнулся. Размашистый удар. Ушел в сторону, пригнулся. Острый кинжал рассек с характерным звуком воздух. Он не блестел, не отсвечивал и, черт, я как-то заранее об этом не подумал — яд. Нельзя дать даже коснуться лезвием до себя и Богдана. Порез — это смерть.

Ударил сам. Но убийца отпрянул. Он оказался ловок и проворен. Мог работать даже с ножом в плече. Опасный противник.

Богдан наконец-то вскочил в углу, выхватил саблю.

Но мне было не до этого.

Враг стоял предо мной. В плече, где-то под ключицей, торчит небольшой нож. Но это его особо не тормозит. Вынимать не торопится. Атака! Он вновь махнул правой. Я с трудом уклонился. Присел, ударил ногой по его ногам. Попытался подсечь. Но диверсант отскочил, отшагнул к окну. Стал вполоборота. Кинжал где-то в тенях, в одеждах. Спрятал, гад, прикрыл.

Плохо. Может выпрыгнуть, но хорошо, лучше видно.

В тусклом свете, что давали луна и звезды, я увидел его совершенно безжизненные, бесчувственные глаза. Лицо кривилось от боли. На пол капала кровь. Взмахнул рукой, попытался достать меня. Но я ушел. Махнул один раз, второй в ответ. Заставил его отпрянуть. Чуть потеснил от окна.

Казак сопел, обходил кровать, но пока не решался кинуться вперед. Понимал, противник превосходит его сильно. Это чувствовалось на каком-то подсознательном уровне. Хорошо, больше шансов что не погибнет.

Враг вновь атаковал. Наконец-то я стал понимать как он действует и двигается. Глаза распознали лезвие. Ушел, резанул, попал по руке, но вскользь. Царапина, черт. Это не серьезно. Убийца отпрянул. Я видел теперь как в правой руке он держал кинжал по типу моего бебута. Левая висела плетью.

И тут я ощутил запах гари, идущий с улицы. Кислый, пороховой.

Там что-то разгоралось. Миг. Раздался громкий хлопок, заржали кони.

Враг воспользовался этим, попытался вновь пробиться к окну, но ему это не удалось. Я отпрянул, пырнул в ответ, провел атаку по сильно выставленной вперед ноге. Еще порез. Да, тоже слабый, но так он будет истекать кровью. Нельзя. Нельзя! Допустить, чтобы он коснулся меня лезвием.

Враг замешкался. Ему нужно прорываться и убить меня или Богдана. Кого? Миг, и я понял по его взгляду. До него стало доходить кто перед ним, и он осознал что на кровати был иной. Соображал быстро. Засада. Но цель перед убийцей, и он ринулся в совершенно безумную атаку.

Признаться я не ожидал такой прыти от раненого человека.

Богдан наконец-то включился, парой прыжков преодолел дистанцию. Но в него полетел табурет. Звук удара, тихая брань.

— Яд. — Процедил я сквозь зубы. Предупредил.

Убийца замешкался на мгновение, и я успел сместиться с линии атаки. Встал так, чтобы ему сложно было пробиться к окну. Резкий выпад, от которого удалось извернуться в самый последний момент. Разворот, укол. Он не рвался удирать. Хотел пырнуть меня, достать хоть на чуть-чуть.

Я вновь ушел. Изучал его манеру движения. Поймал момент и резко от пояса метнул еще один нож. Не попал. Убийца оказался очень ловок. Но зато сбился с движения, выходя на новый, очень глубокий укол. Добрая сталь только чиркнула его по боку. Каким-то невероятным кульбитом он ушел в сторону.

Черт, таких врагов я еще не видел.

Богдан маячил сбоку и не рисковал лезть. Он отбросил клинок и быстрым движением стащил покрывало. Готовился метать, опутать столь шустрого противника. Хороший план. На улице что-то еще раз грохнуло. Ухнуло. С первого этажа донеслись крики и почти сразу звон стали.

А вот и второй. Пора.

— Давай! — Заорал я.

Из-за двери в комнату влетели двое. Богдан метнул плотную ткань во врага. Тот замешкался на миг, попытался уйти, чтобы не запутаться. Сместился. Сбился. Движения его становились менее слаженными. Боль и потеря крови давали о себе знать. Он не паниковал, действовал как машина. Но и роботы дают сбои. Хотя манера эта меня настораживала.

Настоящий профессионал,бездушный словно механизм. Скольких убил?

Он осознал, что вот-вот и все кончится. Наша возьмет. Рванулся вперед в глубоком выпаде, попытался достать меня, вложил все в него. Безумное самопожертвование.

Я ждал до последнего, и ушел в сторону в самый последний момент. Перехватил его руку. Крутанул без всякой жалости. Услышал в локте хруст. Затем дикий безумный стон, полный отчаяния и какой-то детской обиды, разнесся по комнате.

— Вниз! Все вниз! — Выпалил, приказал я. Здесь уже и самому можно. Лишние люди только помешают.

А там все громче слушался звон стали, брань, выкрики. Напарник убийцы не хотел сдаваться и прорывался из западни, не щадя ни себя, ни тем более моих людей.

Сам же я, наконец-то скрутив врага, заставил выронить оружие. Завел его руку за спину. Она же сломана, и от боли он начал терять сознание. Заваливался вперед, тяжело, сбивчиво дышал. Оно и с целой невероятно болезненный прием. А когда кости движутся внутри мышц, разрывая их,это невозможно терпеть, как бы ты не тренировался и каким бы стойким не был.

Убийца рухнул на колени. Ноги уже не слушались. Механизм сломался.

Навис над ним. Хлестко ударил по шее раз, второй. Он продолжал вертеть головой, дергаться, прикладывал усилия. Чтобы вырваться. Невероятно стойкий. Еще удар, и наконец-то враг начал оседать.

Сознание покидало это тело.

— Ииус… — Простонал он и попытался вырваться из последних сил. Уверен, он уже плохо осознавал что вокруг него и где он. Боль сводила с ума.

Слово божие ему не помогло. Я врезал еще раз и начал вязать заранее заготовленной петлей, накинул веревку на руку. Этот хмырь должен выжить. Он может и не расскажет ни черта, но он нужен мне как трофей, как очередная карта. Пускай и не козырь, как его руководитель.

Но посмотрим. Может быть удастся сломать его.

Минуту где-то я возился, скручивал. Он вырываясь из бессознательной пелены пытался отбиваться. Дергался, вырывался, кое как сопротивлялся. Даже меня, прошедшего через многое, такое удивляло. Невероятное стремление к действию, нежелание смириться. Сущий фанатик.

Наконец-то мне удалось утихомирить его, вырубить и связать. Но это было безмерно сложно. Словно не с живым человеком приходилось работать, а с каким-то биороботом.

Завис над ним, вдох, выдох.

Подобрал очень аккуратно его оружие. Да, лезвие чем-то смазано. Все это нужно отмыть или лучше даже зарыть так, чтобы никто не нашел. Я плохо разбираюсь в ядах, мало ли что это за гадость. В это время вариантов конечно было не так много, как в мое. Но убийцы действовали хитро и применяли вполне действенные средства.

Влетел Богдан, запыхавшийся и совершенно ошалелый

— Схватили, господарь.

— Рыцарь?

— Да, он самый. Двоих наших порезал.

— Живы? — Спросил я, поднимаясь с пола и таща за собой полуживого убийцу.

— Да. Все живы. Ранены. Не так сильно. — Его взгляд уставился на болт, воткнувшийся в подушку, потом на убийцу. Казак кашлянул, добавил. — Ух и лютый этот черт… Сущий черт.

— Не удивлюсь, если это один из лучших убийц на службе Ватикана. — Я криво усмехнулся.

Сам я в это верил с трудом. Скорее один из десятков. Но человек очень опытный, тренированный, и что самое главное, замотивированный. Фанатик без чувства самосохранения. С таким работать по перевербовке будет очень сложно, если вообще возможно.

За Богданом в дверном проеме маячили еще двое. Запыхавшиеся бойцы смотрели во все глаза.

— Там кинжал, лезвие ядом покрыто. Надо бы… — Я не закончил фразу. Пускай сами иниициативу проявляют.

— Сделаем. — Кивнул один.

— И здесь малость приберите.

После наших танцев комната выглядела весьма разгромленной. Табурет, кровать, окно, кровь на полу.

Второй кивнул.

— Что там с пожаром. — Пока вязал я как-то и забыл о запахе и конском ржании. А суета продолжалась.

— Да конюшню, гады, запалили. — Проворчал первый. — Волнуются лошадки. Но там два десятка наших, уже почти потушили. Так, чуть осталось. Больше для вида, для отвода глаз сделано. — Он мотнул головой. — Хитрые черти оказались.

— Хитрые. — Подтвердил я, добавил. — Идем, Богдан.

Пока что не перепоручал ему пленника, вел сам. Даже больше тащил, потому что сознание этого убийцы то включалось, то исчезало, и сделав нетвердый шаг, он заваливался. Но сам он оказался весьма легким. Жилы, кожа и кости. Жира ни грамма и мышц минимум.

Кое как с помощью казака стащил его с лестницы.

В коридоре была некоторая суета, люди прибирали после погрома. В приемном покое перевязывали раненых. Там же, на лавке у самой стены, сидел связанный по рукам и ногам рыцарь иезуит. Побитый, помятый и весьма недовольный.

— Ну что, Иоганн Грубер? — Я расплылся в улыбке. — Поговорим?

Иезуит буравил меня взглядом. Дернулся, но путы держали хорошо. Злобно оскалился, прищурился. Посмотрел на своего слугу, которого я считай втащил в помещение.

Я положил израненного на лавку.

— Перевяжите его, чтобы не помер. Только путы не трогать. Опасный черт.

— Да, господарь. — Кивнул боец и над убийцей склонились трое. Один перевязывал, второй помогал, третий следил за тем, чтобы путы не ослабли.

Сам отвлекся от всех этих людей, раздал приказы. Спросил что с конюшней и все ли там на улице тихо. Шепнул одному из своих тихо-тихо, чтобы Пантелей короля вывел и поставил здесь в коридоре под охраной. Чтобы он слышал все, а рыцарь не видел его.

По большей части вся эта авантюра затевалась для Жигмонта. Вторичным был шанс как-то перевербовать этих двоих. Уж больно сложные и фанатичные граждане иезуиты. Хотя граждане? А чьей страны… Привычку выбить сложно, называть нежелательных персон гражданами.

Видя их рвение и ретивость все меньше я понимал, что выйдет что-то из разговоров. Если только срастется идея о противостоянии с османами. Но, если так задуматься, Папа и его кардиналы хитрецы и могут обмануть. Ватикан не надежный союзник. Хотя с иной стороны один мудрец сказал — «У России есть только два союзника, её армия и флот». Царем как никак был, императором.

Без суеты потратил на все это пару минут.

— Удивил ты меня. Сущий дьявол, Игорь Васильевич. — Донеслось оттуда, где сидел рыцарь.

Я повернулся к нему, хмыкнул. А он покачал головой из стороны в сторону. Как-то больше отрешенно и укоризненно к самому себе. Тихо зашептал слова молитвы на латыни. Что-то похожее на охрану от дьявола и призыв к помощи Иисуса и всех святых.

Конечно, кого же еще просить о помощи рыцарю ордена иезуитов.

— Ох, рыцарь Иоганн Грубер… Или лучше сказать маршал, комтур, или кто ты там в этой иезуитской иерархии? — Вздохнул, взглянул на этого неудавшегося диверсанта.

Хотя, если так подумать, не подготовься я, делов эта пара наделала бы чертовски много. Будь здесь Тренко. Прирезали бы его без всякой жалости. Вон Богдан еле-еле от болта арбалетного ушел. А клинок — то ядовитый, малейший порез и конец.

Опаснейшая парочка.

Рыцарь продолжал молиться.

— Послушай, Иоганн. Знаю, у тебя перед Папой обязательства, перед святым престолом или как он там у вас называется. Но ты же здесь на моей земле. Так какого черта?..

— Твоей? — Перебил он меня резко, вырываясь из степенной и сдержанной молитвы. — Вся земля господом нашими Иисусом дана людям. А Папа поставлен наместником бога на земле. Кто тебе эту землю дал? Кто корону на твою голову возложил? Осенил ли он тебя крестным знамением и благодатью? А? — В словах рыцаря я слышал злость. — Твоя земля… С чего ты взял, что она твоя?

Интересная логика.

— Мы мыслим по разному, Иоганн. И корону мне на голову пока никто не возложил. В этом…– Я прищурился, махнул рукой, показывая на стол. Пара бойцов засуетились, запалили пару дополнительных свечей, чтобы света было побольше. — Пожалуй только в этом ты и прав. Я не царь. И в войске меня господарем зовут. Земский Собор будет, тогда и решим мы всей Русью, кто царь.

— Варвары… Язычники… — Говорил это Иоганн с пренебрежением. — Это не ваша земля. Это земля господом дана людям, верующим.

— А если вера иная, то можно огнем и мечом всех на ней убить? Ведь люди господом созданы по его образу и подобию? И вроде бы… Вроде бы все равны перед богом, разве нет?

— Мы здесь с тобой будем цитировать святое писание? Или философские трактаты древних мудрецов приводить? Или что? — Его тон не менялся, он все еще ставил себя выше меня, хоть и проиграл. Показывал, что хоть и побежден, но не сломлен.

Но ничего, и не таких ломали. Хотя здесь будет не просто.

— Ладно, я. Хорошо. Варвар по твоим словам. — Я усмехнулся, а бойцы мои вокруг заворчали. Все они занимались своими делами, но слова мои им явно не понравились. — Но король Жигмонт. Он же ваш, он католик. А вы по его душу пришли. Если бы только меня… — Глаза мои пристально изучали его лицо, искали ответы на вопросы. Да или нет. — Но вы же ревностного латинянина, попавшего в беду, убить вознамерились.

Он тоже смотрел на меня, прищурился, раздумывал видно над ответом, и это уже было фактором того, что они со слугой пришли убивать двоих.

— Умен… Ты, Игорь Васильевич, не похож на всех тех варваров, которых я видел. Признаю. — Он со все той же пренебрежительной ухмылкой склонил голову. — Но и таких как ты кара божия настигнет. Не от моей руки, руки гордеца и грешника. А от руки иного, более праведного воина христова. К вящей славе божией я попытался. Но за мной придут иные.

— Так что король?

— А что король? Где он? Покажи его? — Усмехнулся иезуит. — Король, он король, когда под ним трон и за ним люди. А сейчас он твой пленник. Опасный для всех пленник.

— Но он же не… Не варвар, а католик? Как же так? Господин рыцарь? — Я откровенно насмехался над его убеждениями. Рассчитывал вызвать верную реакцию, и она последовала.

— По-настоящему верующий человек не думая примет смерть ради господа нашего Иисуса Христа. — Отчеканил иезуит. — С девизом нашим на устах. К вящей славе господней он предстанет перед судом всевышнего. И зачтется ему то, что пожертвовал собой.

Ох ты и фанатик, Иоганн Грубер.

— Но ты же не Иисус, ты рыцарь. — Я продолжал давить, подбирать верные тезисы, чтобы вывести этого человека на нужные мне ответы, не задавая прямых вопросов. — Откуда тебе знать?

— Тот, кто молится и к кому благодать господа снисходит… — Он замолчал, вздохнул. — Давай прекратим этот бесполезный диспут. Тебе не пошатнуть моих устоев. Не соблазнить меня своими льстивыми речами. Я воин господа, а ты… — Он помолчал, вздохнул, выдохнул. — Вижу я черноту в сердце твоем, вижу я что за левым плечом твоим стоит дьявол и длани твои по локоть в крови. Отойди прочь, Сатана. Ты не властен надо мной!

— Но благословенного и посаженного на престол человека, Сигизмунда Вазу, ты же хотел убить? — Я рубанул прямо.

— И что?

— Неисповедимы пути господни. Порой он лишает людей разума. — Хмыкнул, подошел поближе. В целом все нужное уже было сказано. — Иоганн Грубер. Скажу тебе так. Почему-то, почему-то. Вы в своем стремлении услужить господу все больше и больше уподобляетесь тем, кого не признаете за равных себе.

Он нахмурился, уставился на меня с непониманием.

— Ты только что мне сказал самое важное. На земле миллионы людей, тысячи государств. Но, только те кто молится твоему господу, достойны жить. А остальные, получается, нет… Господь учил… — Черт, я не силен в этой теологии, но чисто по логике, то что он мне здесь сейчас втирает, этакая извращенная версия фашизма, прикрытая богоизбранностью. Это же… — Ладно. Я поймал тебя на попытке убийства, рыцарь иезуит. Что ты можешь сказать в свое оправдание?

— Оправдание? — Его лицо исказила удивленная гримаса. — Ты не понимаешь, варвар. Я не собираюсь оправдываться ни перед кем за то, что хотел сделать. Более того, я буду молиться, пока жив, чтобы другие достигли успеха в том, чего не достигли я и мой верный слуга.

— За попытку убить двоих во мраке ночи, как подлые убийцы?

Он рассмеялся мне в лицо.

— Если люди противны господу, то их смерть пойдет ему во благо.

М-да… Вот это ты конечно фанатик с промытыми мозгами. Чем больше я говорил с ним, тем больше понимал корни всей этой европейской спеси. Идея богоизбранности пропитала их. Фраза, которую я как-то услышал еще в прошлой жизни от молодежи, «Вы не понимаете, это другое» расцветала все более яркими красками. А также более мудрая и древняя — «Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку».

Получается эти господа рыцари имеют право брать все, что им нужно, убивать, карать, резать, творить самые ужасные вещи. А оправдание и покаяние? Только имя господа в молитве после содеянного.

М-да, тяжелая философия. Когда одним можно, а другим, по непонятным причинам повторять и делать то же самое или указывать на содеянное, нет.

Ладно. Видимо разговор наш не пойдет. Письмо Папе напишу и отправлю с кем-то из шляхты.

— Покаяться не хочешь? — Задал я прямой вопрос.

Он уставился на меня как на умалишенного. Покачал головой, отвел взгляд с презрением.

— Не хотелось бы, но видимо придется. — Повернулся к одному из бойцов. — Придется ехать к Дорогостайскому. Приведите его, чтобы засвидетельствовал все это.

Боец закивал и умчался.

— Мы не убийцы, хоть и варвары, как ты это говоришь. — Усмехнулся я, пытаясь поймать его взгляд. — Ты посол, был им, как и твой слуга. Но то что вы с ним сделали, снимает с вас неприкосновенность. Думаю, ты понимаешь.

— Твои люди пришли ко мне в дом. — Он поднял взгляд, уставился на меня. — Вытащили нас двоих, привели сюда. Били, истязали, ранили. Хотели узнать, когда придут пушки под Смоленск. Хотели прознать сколько денег в казне под Смоленском осталось. Кто я в ордене, какой имею приказ от Папы. Пытались склонить меня к сотрудничеству, переманить на свою сторону.

Пока говорил, лицо его все сильнее и сильнее становилось самодовольным.

— Хороший ход.

— Можешь убить меня, запытать здесь и сейчас. Но что-то еще, кроме этих слов, для шляхты я не скажу. Вы варвары. Вы пришли, схватили нас, выволокли, избили, пытали. Кому поверит маршалок? Тебе или мне? — Он показал мне зубы.

— Думаю… Он поверит своему королю.

Я махнул рукой, и Пантелей ввел в комнату утомленного, согнувшегося под тяжестью бессонных ночей, быстрой езды и всего того бремени, что пало на него, короля. Выглядел он совершенно подавлено. Злобный взгляд упал на меня, а потом резко перешел на рыцаря.

Король проговорил что-то на польском. Покачал головой, уставился на меня.

— Ты… — Начал говорить на французском. — Ты мой враг, я проклинаю тебя каждую минуту и каждый час… И мне очень сложно это говорить. Но… Дьявол. Ты был прав. Вместо того, чтобы спасти меня, вызволить… Я же все понял. Ты хотел, чтобы я услышал это. Ты… Ты настоящий дьявол. Как ты видишь это? Где твои колдовские книги? Ты…

Он обреченно повесил голову. Прошептал что-то на польском, а потом сделал шаг в сторону, тихо сел на лавку в угол, согнулся. Руки его обхватили голову. Через мгновение он стал издавать ворчащие, монотонные звуки. Шептал что-то себе под нос. Молился.

Я перевел взгляд на иезуита. Тот был бледен как смерть. Даже света нескольких свечей, колеблющегося и тусклого, хватило чтобы увидеть это. Зубы его скрипели, ходили ходуном. Лицо дергалось как у безумного.

— Все что ты делаешь, иезуит. Как вы там говорите. К вящей славе господней, так?

— Ты… Ты… — Я слышал скрип его зубов. Рыцарь дрожал всем телом. Его мышцы напрягались. Ноги толкнулись, он попытался рвануться вперед. Уверен, дай ему такую возможность, и он влетел бы в меня, попытался свалить, вгрызться в горло как голодный пес. Разорвать, убить, устранить.

Но за спиной и рядом стояли мои люди. Его тут же повалили на пол, пнули пару раз для верности, от чего он издал устрашающий звериный рык. Заревел, застонал, забился в истерике.

Из глаз его потекли слезы и он ослабел, заскулил, затрясся.

Ведь я показывал ему все ярче и ярче на то, что он никакой не сверхчеловек. И господь, вряд ли помогает ему. А такое просто ломало всю картину мира этих людей. Вбивало в полнейшее чувство неуверенности, из которого и шли гнев, ярость и приступы безумия.

— Ты хотел убить меня и короля Сигизмунда. Так отвечай за свои поступки, славный рыцарь. — В пару шагов я навис над ним. — Или ты лжец, трус, и полное ничтожество? А, Иоганн Грубер? Может быть господь не на твоей стороне. И может быть Папа твой… — Я присел так, чтобы видеть его голову, чуть приподнял, взглянул на зареванные глаза и хлюпающий от бессилия нос. — И твой Папа никакой не наместник бога на земле. Может быть вы, отколовшись шесть сотен лет назад от истинной веры, сами впали в ересь? И в глупости своей или по дьявольскому наставлению решили, что выше всех.

Поднялся, добавил:

— Поднимите эту падаль.

Осмотрел своих бойцов, вздохнул, проговорил:

— Собратья. Я… Я может человек и не набожный. И говорю порой… Говорю вещи непонятные. Но… Но для меня важнее всего наша земля. Наши люди на ней живущие. — Помолчал мгновение. Перекрестился. Так нужно было. Казалось, именно этого люди мои ждали. — Наша вера. А остальное все, лишь слова. Лишь слова, собратья, чтобы очистить землю нашу от всего этого… — Мотнул головой в сторону сопящего на лавке рыцаря.

Они все смотрели на меня, кивали. Казалось, каждый понимал важность момента и важность сказанного. Все они видели и слышали, как рыцарь извивался, хитрил и выдавал одно за другое. Фраза «подмена понятий» еще не вошла в обиход в это время. Но все служилые, что были со мной, вся сотня Якова и, я надеялся, со временем все воинство мое, душой и разумом своим осознает сам смысл моих действий. И сама логика, сказанная рыцарем, противна им.

Смотря в глаза этих людей, я видел подтверждение этому. И сердце мое радовалось.

Мы ждали шляхту. Прошло где-то около получаса, может чуть больше.

Слуга пока так и не пришел в себя. И я думал, что какого-то смысла говорить с ним нет. Если рыцарь ведет себя как упертый баран и пошатнуть его логику очень сложно. Разрушить, дать по голове фактором того, что он не может взять верх, это да, это мне удалось. А перетащить на свою сторону или, как с Яном Сапегой, заложить верные мысли — нет. Слишком там, в его голове и душе, много защитных механизмов. Он всей душой будет противиться мне и даже логичный союз против османов перевернет для Папы вверх дном. Лучше написать письмо и отправить с каким-то шляхтичем.

Да, толку может никакого и не быть. Но, уверен, Папа захочет узнать, что же случилось с его рыцарями. А всю ситуацию нужно подать в верном ключе. Если все они мертвы, то это же можно списать на меня. Шляхта так может легко сделать. Налетел, перебил и ушел.

А мне нужно донести свою версию, запутать.

Сигизмунд сидел в углу, молился.

Терем постепенно успокаивался, конюшню потушили. Применявшиеся с расспросами люди из кремлевской стражи, были отправлены обратно. Гарнизон поднимать никакого смысла не было. Все должны отдыхать. Караульная служба вернулась к обычному режиму работы.

Ну а здесь, в приемном покое вокруг меня были телохранители и люди из десятка Афанасия Крюкова.

Наконец-то во дворе раздалось конское ржание. И через минуту в приемный покой вошел Дорогостайский в сопровождении все тех же двоих. Выглядели они ощутимо хуже, чем вечером. Утомленные, испуганные. Пахло от всех троих кислятиной и стояли они несколько не ровно, покачивались.

М-да. Факт плена Сигизмунда ударил по ним очень и очень сильно.

— Ясновельможные паны. — Начал я, поднявшись из-за стола. Махнул рукой в сторону рыцаря и его слуги. — Перед вами знакомые вам люди. Они ночью проникли в терем и пытались убить меня, а также вашего короля. Сигизмунда.

Дорогостайский в целом пребывал в каком-то ошалелом, удивленном состоянии, он дернулся, вскинул голову, поднял бровь и нетвердым голосом выпалил:

— Что? Как? — Кашлянул. — Чертовы предатели! Наше же… Наши вестовые же говорили, что… Эти иезуиты, они же с тобой заодно, московит!

Видимо мысли его совсем еще не построились воедино.

— Думаю король Польский, Великий князь Литовский, Русский и… прочие, Сигизмунд лучше пояснит вам ситуацию. — Я перевел взгляд на возвышенного пленника, добавил на известном ему языке. — Говори на французском, твое величество, чтобы я понимал.

— Игорь Васильевич говорит правду. Он… — Я услышал злость, раздражение, ненависть в голосе короля. — Он похитил меня из моего лагеря. И да, как не тяжело это признавать… Я его пленник. — Он перевел взгляд на меня, я легонько кивнул, мол давай, нормально все говоришь. Про рыцаря поясняй и разойдемся спать.

Сигизмунд собрался с мыслями и заговорил дальше:

— Он похитил меня из военного лагеря под Смоленском. Но, он обещал мне защиту и неприкосновенность. Его люди охраняли меня от всех бед, и здесь я… Здесь я как почетный пленник. — Лицо Жигмонта исказилось. Тяжело ему давались эти слова. — Иоганн Грубер… Рыцарь иезуит и мне… Мне невероятно больно признавать это. Он предал меня. В то время, как вы… Вы думали о том, как спасти меня, как выкупить… — Тут, конечно, он перегнул. Дорогостайский не факт, что собирался все это делать. — В то время пока вы, он… — Жигмонт указал на рыцаря. — Ночью проник в терем, сюда. Но московиты, как и обещал Игорь Васильевич, господарь московский, защитили и его и меня.

Маршалок и сопровождающие его люди замерли, хлопали глазами. К ним постепенно приходило понимание того, что говорит их король.

Что если ты вернулся в школу со всеми знаниями, которые накопил?

Что если здесь учится сын того, кто тебя застрелил?

В девяностых, он был опером и погиб, защищая невинного. Но не умер, а стал десятиклассником в нашем времени. А значит история ещё не закончена.

ВТОРОГОДКА

Дмитрий Ромов

1 том здесь: https://author.today/reader/470570/

10 том: https://author.today/work/588620

В ночной темноте, разгоняемой тусклым подергивающимся светом нескольких свечей, замерли люди. Враги и собратья. Союзники и противники.

Я стоял рядом с тем же местом, где сидел вечером.

Справа, на отставленной от стола лавке, бойцы из сотни Якова охраняли иезуитов. Одного, старшего, более менее пришедшего в себя и смотрящего волком на всех нас. Второго, так и не вышедшего из безсознательного состояния. Видимо в драку со мной он вложил все, что у него было. Все силы. Да и потрепал я его знатно. После такого он мог впасть в кому. Вроде бы мои парни его перевязали, как могли в темноте. Но правую руку я ему изувечил сильно. Крутил и ломал нещадно. И по голове и по шее надавал.

Да и черт с ним. После слов самого брата рыцаря я понял, что с этими говорить можно только с позиции силы. А еще лучше не говорить, а казнить.

Слева сидел под охраной пары человек из сотни Якова и самого Пантелея, моего верного богатыря, король Жигмонт. Выглядел он весьма удрученно. Смотрел потерянно и устало на пришедших шляхтичей. Ну а они покачиваясь, замерли у дверного проема. Так же под контролем моих людей. Уровень их адекватности в текущий момент внушал мне сомнения, но поутру им бы лучше собраться и при сопровождении отправиться восвояси к Смоленску.

— Кшиштоф Николай Дорогостайский. — Я обратился к главе посольства. — Маршалок Великого Княжества Литовского, ты услышал слова своего короля?

— Я… — Протянул он, но тут же встряхнулся, вдохнул, выдохнул, принял более-менее устойчивую позу. — Да. Я… — Он уставился на рыцаря, а тот ответил злобным взглядом. — Я никогда не верил этим немцам. Сам — то… Сам — то я не латинянин. — Он тут же смешался. — Ничего не имею против. Наш король… — Он поклонился Жигмонту, чуть не упал, с трудом восстановил равновесие. — Наш король, славный человек, католик. И много славных братьев латиняне, но эти… — Он сжал кулак и погрозил им Иоганну Груберу. — Никогда веры им не было. Ты… — Он попытался поклониться и мне, но решил, что дело это опасное. Кивнул в знак уважения. — Ты, московит, славный… Отважный рыцарь. Видано ли, Жолкевского с такой армией… Иисус Мария… Да, враг ты мой… Наш… Но, какой. И короля нашего…

Я смотрел на него и уже хотел как-то прервать этот сомнительный треп. Усталость и обильные возлияния после тяжелого вечера сказывались на мышлении этого шляхтича. Но он продолжал говорить и выдал в целом довольно толковое завершение тирады:

— И короля нашего они защищали. И подле него ходили. А самые близкие в сердце ударили. Не даром. Не даром их всех под корень славные собратья побили. И этого… — Он уставился на меня плавающим взглядом. — И этих, московит, надо бы побить. Обоих.

— Они послы. — Проговорил я кратко.

— Какие послы? Предатели и падаль! — Дальше из уст маршалка полилась шипяще-свистящая шляхецкая отменная брань, в которой я был не силен, но судя по заворотам ругался он последними словами и поносил и мать, и отца и деда с бабкой. Всю родню рыцарскую. Обсуждал их чресла, а также кто с кем, когда и в каких количествах, грешил. Остановился, вздохнул. — На кол бы их, московит.

— Они с тобой пришли. Тебе решать. — Занял я позицию, что мол твои люди нарушили традицию, давай, выдай приказ.

— На кол. — Он махнул рукой. — Утром… — Икнул громко. — Если позволишь, московит, утром мы это сами и устроим. Только… — Задумался. — Нам же утром ехать надо, а колья… Колья то тесать…

Иезуит на такое заявление крепко выругался.

Ну а я прикинул иные варианты. Конечно пара колов в городе нашлась бы, но я не разделял этой кровожадной идеи нанизывания людей на деревянные жерди. К чему такие мучения.

— Верно говоришь, Кшиштоф Дорогостайский. Оставь их мне.

— Всепренер… — Он вновь громко икнул. — Всенепренере… Да, дьявол! Хорошо, московит.

— И бумагу состряпай, за своей подписью, что люди эти ваши законы, законы Речи Посполитой нарушили.

— Утром будет. — Кивнул он. — Писарь… Писарь у нас есть, он… Он утром все.

— Вот и славно. Не смею задерживать.

Маршалок вновь попытался поклониться, но в очередной раз вспомнил, что лучше этого не делать, чтобы не упасть в грязь лицом. Причем не в фигуральном выражении данной фразы, а вполне реально. Все же пол у нас тут был далеко не вычищенный до блеска.

Их вывели.

— Сопроводите панов, а то они дюже устали. — Выдал я с улыбкой, повернулся к охране рыцаря. — Этих двоих в разные комнаты. Раненого не развязывать, рыцаря… Рыцаря… Раздеть, оставить только в исподнем. Пусть отдыхают, спят и молятся. И проверьте, чтобы… чтобы там ни окон не крюков каких. А то нарвет из одежды себе петлю и повесится часом.

— Самоубийство, страшный грех. — Зло выдал иезуит.

— С вас станется, фанатики. — Отрезал я. — Действуйте.

Усталость давила, спать хотелось все сильнее. Но осталось у меня последнее дело. Перекинуться парой слов с королем Жигмонтом. Подошел я к нему, навис. Видел, что человек постепенно теряет свой гонор, сдает позиции. Король, он конечно король, и это очень высоко по статусу. Выше него только звезды, как говорится — Папа, император, кто еще? Да и то, все это очень условно. Но обстоятельства давили на Жигмонта и сделать с ними он ничего не мог. Плен, дело такое. А то, что его убить хотят свои же, выбило последнюю надежду, опору из-под ног.

Говорил я на французском, поэтому не особо опасался, что кто-то из моих хоть что-то поймет и как-то интерпретирует. А сказать нужно было многое. Сделать так, чтобы этот человек понял, он зависим от меня. Хочет жить, пусть слушается.

— Твое величество. Я не твой друг. Даже больше скажу, я твой враг. Но ты мне нужен. И… — Выдержал паузу. — И ты человек уважаемый, поэтому к тебе мои люди с должной мерой почтения будут относиться и в казематы я тебя не кину. Будь уверен. Для защиты может только, как сегодня. Если нужно будет. Мне твоя жизнь ни к чему.

Он поднял голову. В его глазах я видел бурлящую злость, но еще и нарастающую обреченность.

— Что меня ждет?

— Буду честен. Вряд ли что-то хорошее. — Пожал плечами, изучал его реакцию на сказанное. — Буду честен. Вы очень сильно навредили моей стране. Вы помогли развязать Смуту.

Он вздохнул.

— Видит бог, я не желал связываться с этим… Деметриусом. Видел его только один раз и… Дьявол. Мнишки затеяли все это в сговоре с кем-то из ваших.

— Я понимаю что все мы жертвы обстоятельств. Род вроде бы пресекся, а тут такие возможности.

Он кивнул.

— Я решил так, как уже говорил тебе. Во-первых. Передать тебя твоим же людям взамен Смоленска я не могу.

Король вздохнул, выругался коротко, но зло. Он понимал, почему так.

— Вижу, ты понимаешь. Поэтому нам придется прибегнуть к услугам третьей стороны. А это, как я и сказал — шведы.

— Карл будет невероятно счастлив. — Зло прошипел Сигизмунд. — Он тоже хотел биться со мной, как и ты. В этом вы похожи. Вызывал меня на дуэль. Родственничек.

— Знаю. Но он, я уверен, человек чести. И он уже как-то передаст тебя твоим подданным в Речь Посполитую… — Пауза моя затянулась, я смотрел на реакцию Сигизмунда и чем дольше, тем больше понимал, что следующая заготовленная фраза весьма актуальна и король понимает ее смысл. Выдал наконец. — Если, конечно, там ты еще кому-то будешь нужен.

— Речь Посполитая… Может быть там выберут уже нового короля.

— Тем лучше для меня. — Мое лицо исказила довольная улыбка. — Я бы даже… Я бы даже как-то помог тебе.

Он вскинулся, уставился на меня.

— Что?

— Смута. Моей стране нужно оправиться от нее. Как думаешь этого лучше всего достичь?

— Ты настоящий дьявол, воевода Игорь Васильевич. — Я чувствовал в его словах некоторую обреченность.

Все больше этот человек смирялся со своим положением. Но это не была победа. Таких сломать очень и очень просто. Он будет затевать, замышлять какую-то свою игру. И пока жив, не отступит. Это уж точно. Но, кого он будет считать врагом, а кого союзником через год или два, когда сможет вернуться в Речь Посполитую и что от нее тогда останется, большой вопрос. А если я еще и выставлю его тайным протеже, то все может очень резко измениться.

— Скажи мне одну вещь, Сигизмунд. Что от тебя хотели иезуиты? Зачем они при тебе? Что хочет Папа?

— Это…– Он невесело усмехнулся. — Это не одна вещь, Игорь. Но если коротко. Грядет война. Протестанты, вся эта грязь, отринувшая бога. — В его голосе я слышал нарастающий гнев. — Они же… Они отвергают все то, что веками создавалось во имя построения царства божьего на земле. Они отвергают церковь и ее догматы. И они… Они проклятые еретики.

— И? Это я понимаю. Мы для вас тоже… Еретики. Хотя не мы назвали живого человека наместником бога на земле и отказались от старых догматов. Вы же нас зовете ортодоксами, не так ли?

Он вновь вздохнул.

— Так. На дворе ночь. Ты действительно хочешь заниматься идеологическими спорами?

— Нет. Я хочу услышать конкретно, что нужно иезуитам в Речи Посполитой. Какова цель Папы и их ордена?

— Все просто. Мы должны создать армию, чтобы в случае войны выступить на стороне Габсбургов. Защитников истинной веры и монархии. Поэтому… — Он вздохнул. — Поэтому я влез в твою чертову Московию. Обезопасить восток. А если…

Он видимо понял, что излишне разговорился, разоткровенничался, поэтому опустил голову, замолчал.

— Договаривай, раз начал. Чего уж там. Думаю. Даже уверен. Папа был бы невероятно счастлив если бы восточные варвары перестали существовать. Погрязли бы в своих интригах, братоубийственной войне и стали бы добычей для Речи Посполитой, а также. Если победа была бы на вашей стороне и для новых католических монархий севера.

— А еще вас можно швырнуть на осман. — Проговорил Жигмонт. — Все верно, Игорь Васильевич. Ты все верно понимаешь. Я мог здесь ничего и не говорить. Смысла никакого в этом нет. Ты… Даже не знаю кто ты, но ты действуешь быстрее нас всех.

Он замолчал, и я понял, что в целом мне больше не о чем с ним общаться. Все сказано, все понятно, все озвучено.

— Пантелей, уведи его. Думаю завтра или послезавтра мы соберем отряд в сотню доверенных людей и отправим короля Сигизмунда в Москву. Поселим в покоях. Там он будет в большей безопасности, чем здесь. В войске, в лагере.

— Сохрани меня, господи. — Совершенно разбито молвил Сигизмунд.

— Не переживай. Там ты сможешь проводить время в приятном общении с Якобом Делагарди и Мариной Мнишек.

Он уже поднятый и сопровождаемый к двери, уставился на меня.

— Они тоже твои… Пленники?

— Да. Они тоже. И этот Матвей Веревкин, который второй Деметриус. Тоже в Москве.

— И ты их тоже… — В глазах Сигизмунда блеснул панический, животный страх. Он наконец-то начинал понимать, что сила здесь на моей стороне и я тот, кого совершенно не стоит злить. А так же видимо именно в этот момент осознал, почему люди идут за мной и слушают беспрекословно, готовы рискнуть жизнью.

— Хочешь еще услышать о моих успехах, поговори с Пантелеем.

— Еще?

Я промолчал, махнул рукой, давая понять, что время позднее и пора бы уже спать.

Они ушли. Наконец-то мне представилась возможность отправиться и нормально поспать. Занимать покои воеводы я посчитал какой-то глупой затеей. Там час назад был полнейший разгром. Скинул кафтан, разместился здесь среди бойцов сотни Якова, держащих караул и отдыхающих, а также телохранителей.

Как говорится, поближе к людям, собратьям. Так оно надежнее. Смежил веки и тут же провалился в крепкий сон.

Ранее. Вечер того же дня. Лагерь войск Речи Посполитой под Смоленском. Шатер Льва Сапеги

День выдался невероятно насыщенным и загруженным.

Однако Лев Сапега хоть и ощущал усталость и опять накатывающую к вечеру головную боль, все же был удовлетворен происходящим. Не рад, не счастлив, не доволен, а именно удовлетворен. Иного исхода в сложившейся ситуации и быть не могло.

Чертов московит. Проклятый Игорь Васильевич. Или… Благословенный?

Только вот кем?

Сапега старший сидел в своем кресле, все больше кажущимся ему троном, и раздумывал над случившимся за день. Казаки. Наконец-то удалось угомонить и как-то зафиксировать эту полубандитскую свору. Многие ушли, но те что остались,порядка трех тысяч, казались наиболее толковыми и собранными людьми. По крайней мере так говорил избранный гетманом и вполне договороспособный Петр Олещенко.

С немцами удалось найти общий язык. От них перестали требовать копать и работать, вести саперную подземную войну с московитами, и они пока утихомирили свой пыл в плане оплат.

Опять же все понимали. Войско долго не простоит здесь. Будет уходить, распускаться или действовать на ином фронте. Каждый из капитанов наемных рот хотел продлить контракт и продолжить получать плату, поэтому готов был идти на некоторые уступки. Шведы на севере, там эти люди могли пригодиться. А потом… Потом скорее всего они пригодятся для отстаивания интересов Великого Княжества Литовского на сейме. Например.

Проклятые Потоцкие дезертировали.

При одном упоминании о них у Сапеги сильнее разболелась голова.

Чертовы зажравшиеся поляки. Слишком много гонора и мало толка. Они ратовали за поход против московитов, за переход Днепра. Безумие! Какими силами это делать и для каких целей? Господь отвернулся от Сигизмунда, это было ясно как божий день. Братья заартачились. Еще вчера они требовали и настаивали на своей идее все сильнее. А сегодня днем свернули лагерь и ушли.

Не велика потеря. Казалось бы.

Но примерно половина лагеря из верных лично королю Жигмонту людей, так же примкнула к этим дезертирам. Те же что остались, поклялись в верности дому Сапеги. Вместе с полком племянника он перебросил их на правый берег. Там они укрепили лагерь, заменили бежавших предателей и не позволили кольцу вокруг города дрогнуть. Пока что этого нельзя было допустить.

Люди Дорогостайского наоборот, перешли реку и всех их Сапега разместил вблизи артиллерии, к которой они и так были приписаны. Так было ощутимо проще управлять.

Новодворский воду не мутил. Сидел тише воды, ниже травы. Но, черт знает, может чего-то затевал втайне.

Итого, если посчитать, десять тысяч. Причем это с учетом, что почти все из разбросанных по окрестностям отрядов вернулись и сплотились вокруг осады города. Десять тысяч против чуть более двадцати, которые были у них всего неделю назад. Неделю!

Казалось бы, без боя потерять половину войска — безумие. Но Лев был удовлетворен таким поворотом. Он знал, что эти люди более крепки, надежны и верны лично ему и семье. А также не Речи Посполитой вообще, а Великому Княжеству Литовскому в частности.

Много писем было разослано, много гонцов унеслось на запад в города и веси Речи Посполитой. Несли они как страшные вести о том, что король захвачен и возможно мертв, так и более интересные, весьма крамольные. Всем знакомцам своим, а их было считай вся Литва, канцлер писал о конфедерации и сейме. Нужно было что-то решать. Король не оправдал своих надежд. Да и где он? Где, дьявол его забери…

Сапега кашлянул. Мысль показалась ему неприятной, ведь забрал его по-настоящему лютый, опасный и невероятный человек. М-да, с ним надо бы поговорить. Только как?

В шатер вошел племянник. Лицо его было полно энтузиазма. На губах играла улыбка.

— Дядька. От Днепра гонцы вернулись.

Да, верно, он же посылал их рано утром. Но как-то быстро, ведь до Дорогобужа даже вестовому чтобы обернуться, это день пути.

— И что?

— Говорят… — Голос младшего Сапеги звучал встревоженно и как-то излишне возбужденно. — Говорят, видели короля.

— Чего⁈ — Глаза канцлера полезли на лоб.

— Да. Король жив. Отряд, что его выкрал, по их прикидкам это полтысячи и ты не поверишь… — Он сделал хитрую паузу.

— Говори уже, не томи. Дьявол!

— Вел их сам Игорь Васильевич, господарь.

— Не может… — Лев поднялся с кресла. — Нет… — Замотал своей могучей головой словно бык. — Нет.

— Говорят, что так. Он сам говорил с ними. Показал короля. Ошибиться они не могли. Это точно был он. Московиты шли в Дорогобуж. К ночи там должны быть.

— А что Дорогостайский?

— Говорят… Говорят, что этот господарь московский, Игорь Васильевич. Он заверил их, что маршалок жив. Взял с собой двоих. И обещал, заверял что поутру завтра они, как увидят все, как услышат… Так он их к нам и отправит.

— Иисус. Мария. Сам! Он Сам…

— Дядька. Он молод, горяч и…

— Да он сущий дьявол, этот твой Игорь Васильевич. Недаром говорят, ведьмак.

Младший пожал плечами.

— Ведьмак или нет, но из-за него мы свои дела наладим. Дядька. Чует мое сердце, это все божие провидение.

— Молись, молись Ян, чтобы это было так. — Старший Сапега грузно сел обратно в кресло и вновь крепко задумался. Он прокручивал в голове сценарии того, во что эта их конфедерация могла вылиться.

Я очнулся в мае 1942-го. Теперь это моя война. И я сделаю всё, чтобы спасти тех, кого не спасли. А может и больше.

https://author.today/reader/593798/5675165