Первый том здесь: https://author.today/work/358750

Пожалуй, дело сделано. О результатах мы наверняка узнаем, но позже. Теперь нужно уходить.

Я дал едва заметный знак Савельеву медленно отступать к двери. Оружие не опускали — обстановка могла поменяться мгновенно. Пакистанские офицеры замерли, не зная, как реагировать. С одной стороны — мы угроза, пусть и не явная. С другой, они помнили про снайперов, а потому не знали, что можно предпринять.

Командир дивизиона, бледный как мел, стоял, глядя в пол, и тяжело дышал. Оператор отодвинулся от пульта, снова посмотрел на висящий на спинке автомат. Савельев предусмотрительно снял с них магазины, но это слабо утешало. Поднять тут стрельбу — раз плюнуть. Достаточно кому-нибудь из них совершить необдуманную глупость.

— Ничего не трогайте! — сказал я на пушту, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мы уходим. Через пять минут можете поднимать тревогу. Или не поднимать — решать вам. Но запомните, это решение хотя и радикальное, но тем не менее, вы спасли тысячи жизней. Когда-нибудь, ы это поймете. Но совершенно точно, вам это зачтется!

Командир поднял на меня глаза. В них была усталость, злость и что-то еще — может быть, сомнение. Или понимание.

— Покиньте мой гарнизон! — тихо сказал он.

Я шагнул к выходу и вдруг заметил на стене, прямо над дверью, небольшую аптечку с красным крестом. Армейская, стандартная. Похоже на АИ-1, только в другом формате. Наверняка, обезболивающее там имелось. Я сдернул ее с крепления, быстро вскрыл. Бинты, жгут, шприц-тюбики в заводской упаковке, но с разными цветами. Ножницы, вата.

— Что здесь обезболивающее? — громко спросил я, посмотрев на ближайшего оператора.

— Синий! — отозвался тот.

Я кивнул, вытащил и сунул его в карман. Остальное бросил.

— Что ты делаешь? — прошептал Савельев, не опуская пистолета.

— А сам-то как думаешь? — ответил я. — Достаю тебе обезболивающее, как и обещал!

Он только кивнул. Видно было, что хоть он и держался на морально-волевых, ему все равно было тяжело.

Мы осторожно и спокойно выбрались из фургона, все так же со скрытыми лицами.

Солнце уже близилось к закату, а жара стояла просто невыносимая. Хоть в фургоне и работала принудительная вентиляция, внутри все равно было ощущение того, кчто находишься в нагретой душегубке. Душно, воняло потом.

Во дворе дивизиона было тихо — как-то слишком тихо. Подозрительно.

Расчеты замерли у пусковых, глядя на опустевшие направляющие. Кто-то курил, кто-то переговаривался вполголоса, размахивая руками и активно жестикулируя. Офицеры стояли чуть поодаль, растерянно оглядываясь. Никто не бегал, не кричал, не поднимал тревогу. Вероятно, они были в шоке от того, что командованием осуществлен несанкционированный запуск всех заряженных пусковых установок. Это хорошо — но первоначальный эффект продлится недолго. Просто еще никто не догадался, что в кабине управления что-то произошло.

Они просто не знали, что делать. Ведь скорее всего, подобного никогда не происходило.

Запуск ракет без приказа — это не просто нарушение. Это серьезнейший инцидент, который сулит большими проблемами всему гарнизону, особенно офицерскому составу. Для карьеры. А может, и для жизни. Командир дивизиона сейчас наверняка решал, как объяснить начальству то, что несколько минут назад произошло на объекте.

Учебная тревога? Сбой системы? Несанкционированный пуск? Любой вариант звучал плохо, ведь разбирательство будет и те, кто будет его проводить, непременно выяснят, что коды были введены лично командиром. А это нужно как-то объяснить!

Да, если добавить к этому двух вооруженных чужаков, которые захватили пункт управления, возможно, что-то и получится… Очевидно, что пакистанцы признаваться в содеянном не будут. Легче было придумать что-то другое. К тому же, техника — она иногда барахлит. Неважно, советская или китайская.

Мы скрытно выдвинулись к оврагу, стараясь не привлекать внимания. Я шел первым, Савельев за мной, прижимая раненую руку. Никто нас не окликнул, никто не побежал следом. Солдаты смотрели в небо, туда, где исчезли огненные хвосты, и не замечали ничего вокруг. Тревоги не было.

Преодолев колючие заграждения, миновав растяжку, я остановился, достал из кармана шприц-тюбик. Савельев прислонился к каменной стене, бледный, как мел.

— Терпи, — сказал я, вкалывая обезболивающее прямо через одежду. — Сейчас станет полегче!

— Спасибо, — выдохнул он, прикрыв глаза. Затем через секунд сорок, добавил. — Чувствую, как отпускает. Хорошая штука.

— Пакистанская медицина. А может и еще чья-то. Какая разница чья, главное работает!

Мы продолжили путь дальше.

До мотоцикла оставалось минут двадцать хода. Я уже начал расслабляться, когда из-за поворота, буквально в двух метрах от нас, вышел солдат. Молодой, с небольшой темной бородой и автоматом Калашникова наперевес, в типичной помятой форме. Откуда он взялся и что здесь делал — сказать сложно. Он что-то испуганно крикнул, но я не разобрал.

Савельев дернулся, хватаясь за пистолет, но я его опередил.

Я быстрым рывком продвинулся вперед, выбросил руку с ребром ладони. Удар пришелся в шею, левее кадыка. Солдат охнул, глаза закатились, и он начал заваливаться. Автомат с лязгом упал на камни.

Я подхватил обмякшее тело, мягко опустил его на землю, оттащил за камни. Автомат и подсумок с магазинами забрал с собой — пригодится. Дорога до границы неблизкая.

— Живой? — спросил Савельев, глядя на неподвижное тело.

— Живой. Через полчаса очухается. Голова поболит, но это не смертельно.

Мы ускорили шаг. Через десять минут выбрались из оврага, поднялись к мотоциклу. Он стоял там, где мы его и оставили. Я проверил бензобак. Внутри плескалось от силы на пять-шесть километров.

— Долго не проедем, — сказал я, покачав головой.

— Неважно, сколько получится, столько и проползем. Найдем что-нибудь по дороге.

Двинулись на северо-запад, по горной дороге. Савельев теперь выглядел получше, хотя я понимал, как ему тяжело. Обезболивающее безусловно действовало, но рука на перевязи выглядела хреново. Нужен был врач, нормальная перевязка, антибиотики. Но до границы было далеко.

Проехать нам удалось километра четыре, потом двигатель заглох.

— Все, электричество кончилось! — пошутил я, глядя на Леху. Тот хмыкнул.

Дальше шли пешком, сначала вдоль дороги, потом заметили тропу, что уходила в горы. Судя по всему, ей недавно пользовались.

Я прокручивал в голове события последнего часа. Да- ракеты ушли. Пять из шести достигли цели, если верить словам оператора. Да, они могли попробовать ввести левые координаты и произвести запуск по пустому месту — этот момент я контролировал и видел их работу. Все совпадало.

Бен Ладен не должен был выжил. Даже если бы он и прятался в подвале, обломки стен, камни, ударная волна, огонь… Пять ракет. Шансов у него не было. Но и у меня уверенности не было. Никогда нет уверенности, пока не увидишь тело врага своими глазами, пока не убедишься, что оно уже не встанет.

Примерно минут через сорок мы вышли к развилке.

Дорога раздваивалась: одна уходила на север, в горы, вторая — на запад, к границе. На обочине стоял старый, облезлый пикап. В кузове, сваренном из листов железа и арматуры топтались козы. Никакого вооружения на нем не было. Капот был поднят, из-под него торчали чьи-то ноги в сандалиях. Когда мы подошли ближе, то услышали блеяние, а затем и какие-то ритмичные завывания.

— Это еще что за звуки? — удивился Леха.

— Песня.

Я подошел еще ближе. Водитель — явно местный житель. Не военный. Худой, загорелый, в грязной рубахе и шароварах. Он возился с двигателем, то ругался на урду, то продолжал петь какую-то песню. Изредка вытирал пот со лба.

Выбравшись из-за машины, он увидел нас и сразу же замер. Глаза расширились.

— Салям, — сказал я на пушту. — Не пугайся. Извини, но нам нужна твоя машина.

Он растерянно попятился, забормотал что-то про семью, про то, что он бедный человек. Просил его не трогать. Савельев встал с другой стороны, перекрывая путь к отступлению.

— Эй, спокойно! — сказал я. — Мы не собираемся тебя грабить, мы арендуем твой пикап, понимаешь? Машина нужна сейчас. Она на ходу?

— У меня нет денег, — заикаясь, ответил он. — Я простой крестьянин, еду в город за лекарствами…

— Слушай, довези нас до какого-нибудь города! Покажешь дорогу, машина останется у тебя. Мы тебя не тронем.

Он смотрел на меня, потом на Савельева, потом на пистолет, который я не прятал. Понял, что в его положении спорить с двумя вооруженными людьми не имело смысла.

— Хорошо, — выдохнул он. — Машина на ходу, но она перегрелась. Я почти закончил, мне нужно еще минут десять.

— Хорошо, подождем. Только не совершай глупостей, договорились?

Через десять минут он действительно закончил, закрыл капот. Я хотел сесть за руль, но передумал. Пустил местного на водительское место. Савельев — рядом с ним, а сам сзади. С помощью карт я мог контролировать дорогу до границы.

Двигатель завелся с пол-оборота — японская техника, она надежная. И не важно, что старая. Пикап выехал на дорогу, и мы покатили на запад.

Дорога была разбитой, но лучше, чем ничего. Через час нас остановил патруль — трое солдат на военном грузовике, с пулеметом в кузове. Водитель сбавил скорость, затем и вовсе остановился.

Сердце у меня колотилось, но лицо оставалось спокойным. Савельев вел себя точно так же — никакой паники. Когда паникуешь, неминуемо допускаешь ошибки.

— Куда едете? — спросил сержант у водителя.

— В Пешавар, — ответил тот. — К родственникам. Дядя заболел.

Он посмотрел на меня, потом на Савельева. Тот сидел, опустив голову, пряча перевязанную руку. Лицо бледное, но живое.

— А вы кто⁈ — прищурился патрульный, окинув нас внимательным взглядом. — Документы есть?

— Слушай, откуда у меня документы, а? — активно жестикулируя, возразил Леха. — У меня и карманов-то нету. Ты бы еще у коз документы проверил!

— Хамза, оставь их в покое! Пусть едут! — окликнул проверяющего другой боец. — Я эту машину знаю, Абдулла, проезжай!

— Хорошо! — обернувшись, кивнул сержант. — Но будьте осторожны, в горах на севере неспокойно.

— Что случилось? — спросил я, изображая озабоченность.

— Не важно, — ответил он и махнул рукой. — Езжайте!

Я облегченно выдохнул. Обстановка уже начала накаляться, причина тому, скорее всего, из-за нас. Но пока никто ничего толком не знал. Это хорошо. Нужно поскорее выбраться из этого района.

Через час попался еще один пост, потом еще один. Но нас даже не останавливали — что искали, непонятно. Видимо, наш пикап не вызывал подозрений, потому что ездил здесь не первый раз. Старая машина, местный номер, проводник в кузове — все выглядело обычно.

К вечеру мы добрались до небольшого городка. Глинобитные дома, пыльные улицы, прохожие. Здесь нужно было залечь на дно, как-то связаться со своими.

— Где это мы? — спросил Савельев.

— Кажется, это Дульмира, но я не уверен. Слишком маленький населенный пункт, чтобы быть на карте. Главное, чтьо здесь нет патрулей. Отсюда до границы — километров четыреста.

— Отпустите меня, — попросил водитель, напомнив о своем существовании. — Я никому ничего не скажу. Клянусь Аллахом.

— Отпустим, — немного подумав, пообещал я. — Но сначала помоги найти дом, телефон или радио. Нам нужно связаться с Кабулом.

Он замялся, потом кивнул.

— У моего знакомого есть небольшая лавка. Там был телефон, вроде бы он работал. Но это почти в самом центре Дульмиры. Там на вас сразу обратят внимание.

— Неважно. Проведешь?

Он снова кивнул.

Мы вышли из машины. Пикап оставили в переулке, прикрыв брезентом. Савельев держался рядом, но я видел, что он был бледным и уставшим. Нужно было торопиться.

Улицы были почти пусты — только женщины в чадрах, старики на лавках, дети, играющие в пыли. Никто не обращал на нас внимания. Чужие здесь были нормальным явлением, они то появлялись, то исчезали.

Магазин оказался небольшой лавкой, где торговали продуктами и хозяйственными мелочами. Хозяин — бородатый мужчина лет сорока — сначала испугался, но наш водитель что-то быстро объяснил ему на урду. Тот кивнул, провел нас в подсобку.

— Звоните, — сказал он, указывая на старый дисковый телефон, который оказался междугородним. — Только быстро. Линия может работать, а может и нет.

Я набрал номер кабульского штаба ХАД. Долгие гудки. Потом щелчок, и голос — сухой, официальный.

— Слушаю.

— Это Хорек, — четко сказал я. — Мне нужен генерал Хан. Срочно.

Пауза.

— Хорек… А! Капитан, где вы?

— В Дульмире. Соедините меня с Ханом.

Еще пауза. Щелчки. Потом голос изменился — теперь он был женским. Я сразу узнал его.

— Это Лейла. Где вы? Твое командование на ушах стоит, тебя ищут!

— Хорошо, что ищут. Значит, еще нужен. Лейла, слушай внимательно. Мы на территории Пакистана, в какой-то торговой лавке. До границы — четыреста километров. Нужна срочная эвакуация. Я понимаю, что отсюда нас никто не сможет забрать, но мне сейчас нужно хоть какое-то решение. Обстановка очень неспокойная.

— Еще бы! — голос ее дрогнул. — Сегодня утром пакистанская армия неожиданно нанесла ракетный удар по долине Сват. Ликвидирован Бен Ладен, а вместе с ним вся охрана, штаб, склады с оружием. Официально заявили, что это была операция ИСИ против боевиков, но мы считаем, что все совсем не так.

Я перевел дух. Сработало.

— Хорошие новости, — чуть улыбнувшись, сказал я.

— Максим! Твоих рук дело?

— Можно сказать и так. Не просто же так я торчу посреди этих гор. Потом расскажу, сейчас не спрашивай. Сейчас главное — вытащить нас отсюда. Со мной раненый, нужна медицинская помощь.

Лейла замолчала. Я слышал, как она о чем-то совещается с кем-то на заднем плане. Потом снова заговорила.

— Что за лавка?

Я переадресовал вопрос хозяину лавки. Тот ответил.

— Латта Сири.

— Отлично. В городе, где вы находитесь, есть наш человек из ХАД. Он вас найдет. Ждите на окраине города. И не высовывайтесь.

— Как его узнать?

— Он сам вас узнает. Ждите.

Связь прервалась.

Я положил трубку, повернулся к Савельеву.

— Ждем. Теперь это единственное, что мы можем.

Он кивнул, тяжело опустился на ящик. Проводник и его знакомый стояли в углу, не зная, что делать. Я достал несколько долларов, протянул хозяину.

— За телефон. И за молчание. Нам нужно пересидеть у вас немного.

Тот взял деньги, кивнул.

Прошло около двух часов. Солнце уже садилось, в лавке зажгли керосиновые лампы. Я начинал нервничать — слишком долго. Савельев дремал, привалившись к стене. Вдруг дверь скрипнула, и внутрь тихо вошел человек.

Невысокий, коренастый, в местной одежде. Лицо обычное — такие не запоминаются. Он огляделся, увидел меня, подошел.

— Капитан Громов? — спросил он на русском, с легким акцентом.

— Да.

— Меня зовут Ахмад. Лейла передала мне указание о вашей эвакуации. Но есть проблема.

— Какая?

— В стране введено чрезвычайное положение. После утренних событий пакистанцы закрыли границу. Они патрулируют все дороги. Сами не знают, что ищут. Выехать пока невозможно.

— Нам нужно в Афганистан, — сказал я. — Любым способом.

— Это нереально сейчас. Но есть другой путь. На север, через горы. Там старая тропа, ею пользуются контрабандисты. До границы три дня пешком. — он посмотрел на Савельева. — Но с раненым не получится. Слишком долго.

— А вертолет? — спросил я.

— Нет. Сейчас любое нарушение воздушного пространства будет расценено как агрессия. Это очень серьезно.

Я знал. Мы нанесли удар по их территории. Официально — они сами. Но если всплывет правда…

— Тогда как же нам добраться до границы?

Ахмад покачал головой.

— У меня приказ оставаться здесь. Но я дам вам надежного проводника. Он знает дорогу, у него есть машина и деньги. И продукты, воду, лекарства. Мне нужно два часа на подготовку фиктивных документов. Сейчас русским разведчикам лучше сидеть и не высовываться.

Я кивнул. Другого выхода не было.

Проводник — молодой парень, почти мальчишка — шел впереди, легко перепрыгивая с камня на камень. Савельев еле передвигал ноги, но держался. Я нес трофейный автомат, пистолет. И надежду, что мы успеем.

Сзади, в долине, оставался городок, патрули, солдаты. И новость, которая очень скоро облетит весь мир — Бен Ладен уничтожен. Мы справиились. Еще бы теперь домой вернуться. У меня так-то супруга скоро должна рожать…

Уважаемые друзья и читатели, просьба к вам всегда одна и та же — поставьте лайк) Спасибо)

Нашего проводника звали Ахмед.

Когда я спросил про его возраст, тот ответил, что ему двадцать лет, но на вид я бы больше шестнадцати ему не дал. Впрочем, внешность обманчива. Он плохо говорил по-русски, но зато на пушту объяснялся достаточно неплохо. Иногда переходил на урду.

Еще при выходе из Дульмиры, я спросил, знает ли тот где поблизости есть толковый врач, на что тот ответил, что знает и это как раз по пути. Когда он увидел раненого Савельева, ему все сразу стало понятно.

— Переломы он тоже лечит. Все лечит. Только не сразу.

Мы шли за ним уже около часа, когда он вдруг остановился, поднял руку.

— Вот этот кишлак, — сказал он, показывая вниз, в небольшую долину, где к скалам примостилось несколько одноэтажных домов, окруженных каменными стенами. В некоторых из них горел тусклый свет. — Там живет доктор. Русский.

Я переглянулся с Савельевым. Тот держался, но ему требовалась перевезка. Нужен был нормальный врач, а не уколы обезболивающего и полевые перевязки на скорую руку.

— Русский? — удивленно переспросил я. — Откуда он здесь?

Ахмед пожал плечами.

— Я не знаю, но говорят, что раньше он был солдатом. Больше двух лет провел в плену у афганских моджахедов во время войны, на границе. Душманы держали его долго, даже заставили принять ислам. Он военный врач, поэтому его не убили. Когда все закончилось и душманы были разбиты, он сбежал и теперь живет здесь. Лечит всех, кто бы ни пришел. Деньги не берет. Только еду, вещи и лекарства, если есть.

— Тогда веди, — сказал я.

Кишлак и в самом деле был маленький — десятка два глинобитных домов, прилепленных к склону. Никаких признаков военных, никаких патрулей. В это время суток улочки и переулки были почти пусты. А те жители, что попадались на пути, на нас почти не обратили внимания.

Дом доктора стоял на отшибе. Одноэтажное строение из камня и глины, с плоской крышей и маленьким двориком, где сушились какие-то травы. Ахмед постучал в дверь, что-то крикнул. Дверь открылась, и на пороге появился он.

Человек лет сорока пяти, невысокий, коренастый, с сединой в волосах и глубокими морщинами на лице. Одет в местное — шаровары, рубаха, поверх жилет, а под ним угадывалась старая тельняшка. По загорелому лицу было видно, что он не мусульманин. Глаза были усталые, но взгляд внимательный, оценивающий.

Он посмотрел на меня, потом на Савельева, и что-то дрогнуло в его лице.

— Что случилось? — спросил он на русском. Голос хриплый, с непривычным акцентом, но слова правильные.

— Десантировались, ветер на скалу кинул. У товарища рука сильно пострадала. Нужна помощь.

— Ясно! — он быстро посмотрел по сторонам, затем кивнул. — Заходите!

Мы зашли внутрь. В доме было чисто, пахло травами, спиртом и еще чем-то отдаленно знакомым. На стенах — полки с банками, склянками, пучками сушеных растений. В углу — топчан, накрытый чистой тканью.

— Садись, — кивнул он Савельеву. — Руку показывай.

Я помог Лехе снять куртку, размотал покрытую пятнами крови перевязку. Доктор присвистнул, когда увидел распухшие пальцы.

— Давно?

— Со вчерашнего вечера, — ответил я.

— Дурак, — бросил он, обращаясь к Савельеву. — Надо было сразу вправлять. Теперь воспаление. Хорошо, что пришли. Еще сутки — и можно было бы резать. Ладно, сейчас попробую что-нибудь сделать.

Вообще-то, вправлять такие переломы тоже опасно, можно еще хуже сделать, если нет опыта в таких делах. Именно поэтому и я не стал лезть туда, где ничего не соображаю. Будь с нами Док, тот бы сразу нашел верное решение и сделал все необходимое. А так, я просто обездвижил конечность, обмотав толстым слоем бинта.

Врач быстро засучил рукава, достал из-под топчана потертый саквояж. Оттуда — инструменты, какие-то склянки. Я помогал, как мог: подавал, держал, когда нужно. Леха стиснул зубы, когда доктор начал вправлять пальцы, но не издал ни звука.

— Кость не сломана, — сказал тот, заканчивая осмотр кисти. — Но вывих достаточно серьезный. Я не рентген, но скорее всего, все так и есть. Два пальца сломаны, но я их поставил. Теперь нужен покой, противовоспалительное и антибиотики. — Он полез в саквояж, достал ампулы, шприц. — Повезло, есть еще запасы. Американские. Остались с тех времен, когда ЦРУ кормило наших душманов. А теперь мне отдают за еду.

— Ты вообще кто? — спросил я, глядя, как он ловко ставит укол Савельеву. — Врач?

— Был. — Он усмехнулся, но без веселья. — Когда-то. В Союзе закончил учебу, стал фельдшером. Потом армия, Афганистан. Был прапорщиком медицинской службы. В восемьдесят пятом попал в плен. Душманы хотели меня обменять, но что-то не срослось. А я врач, когда они узнали, меня увели вглубь территорий оппозиции. Лечил их, их семьи. Принял ислам. Потом, когда война кончилась, уже некуда было возвращаться. После женился. Вот так и живу.

— Не хочешь домой?

Он посмотрел на меня выразительным взглядом.

— Домой? Куда, в Союз?

Я лишь кивнул.

— Нет. Там меня никто не ждет. Четыре года прошло. Наверняка я числюсь погибшим или пропавшим без вести, родственников там почти не осталось. Да и те что остались, похоронку получили. Забыли уже. А здесь… Здесь я нужен. Лечу, помогаю тем, кому нужно. Русских, афганцев, пакистанцев. Война не кончилась. Она просто стала другой. — Он перевязал руку Савельеву, зафиксировал поплотнее свежими бинтами и соорудил новую перевязь. — Все. Теперь покой. Дня три не напрягать. Антибиотики и противовоспалительные колоть нужно. Я так понимаю, вы пытаетесь в Союз вернуться, раз вас Ахмед ведет?

— Да. Только трех дней у нас нет, — сказал я. — Нам нужно к границе.

Доктор подумал немного, кивнул. Достал из саквояжа еще несколько ампул, сунул мне в карман.

— На некоторое время хватит. И бинты. Менять каждый день, обрабатывать, промывать. Иначе заражение.

Я кивнул. Нужно было заплатить за оказанную помощь. Полез в карман, но он остановил меня.

— Не надо. Денег я не беру, это все знают. А вот еда и одежда… — он повернулся к нашему проводнику, что все это время молчал, стоя в тени. — Ахмед, во дворе, под навесом, есть схрон. Знаешь?

— Знаю, — кивнул тот.

— Покажи им. Возьмите, что нужно. Одежду, продукты, воду в бочке наберете. — он посмотрел на меня. — Оружие нужно?

— Свое есть, — ответил я.

— Тогда больше вам тут делать нечего, уходите. Сейчас уже поздно, но лучше идти сейчас. И кстати, до границы слишком далеко… Про людей генерала Хасана слышали?

Конечно же это имя мне говорило о многом. Это тот самый генерал, из-за которого я едва не погиб в прошлый раз. После нашей спецоперации, его обескровленная армия разбежалась.

— Слышал, — сказал я. — А что?

— Остатки его людей обитают на северо-западе Пакистана, у иранской границы. Нападают на караваны, на торговые колонны. Раз уж вы хотите перейти границу, то лучше всего там. Но нужно быть осторожными. Все, уходите. Уже поздно.

И верно. Он провозился с Савельевым почти два часа. Сейчас была глубокая ночь.

Ахмед вывел нас во двор, откинул брезент в углу. Под ним оказался небольшой деревянный ящик, а в нем тайник — несколько мешков, тюки с одеждой, канистры с водой, вяленое мясо, консервы. Мы быстро переоделись: вместо мокрой от пота и грязной рваной одежды моджахедов — чистая местная. Я оставил при себе только пистолет и нож. Все, что могло выдать в нас иностранцев, сунули в мешок и завалили камнями здесь же.

— Так надежнее, — сказал я Савельеву. — Если остановят, мы — местные охотники. Или торговцы. У обоих борода более-менее соответствует легенде. Ахмед, если что, ты будешь говорить. Мол, мы туристы из Ирана.

— Я понял, — кивнул парень.

Мы вышли из кишлака через минут двадцать. Доктор некоторое время еще стоял на пороге, смотрел нам вслед. Я обернулся, кивнул. Он ответил тем же.

— Спасибо за оказанную помощь!

— Живите, — ответил он. — И больше сюда не возвращайтесь.

Мы двинулись дальше.

Ночь была темная, душная. Безлунная. Ахмед шел впереди, уверенно, не сбавляя шага. Я — следом, помогая Савельеву. Рука его была зафиксирована, антибиотики начали действовать, жар спал. Но силы само собой еще не вернулись. Ему после такого ранения в норму приходить недели две, не меньше. И то, если в госпитале толковый врач попадется.

К утру мы вышли в широкую долину. Внизу, у подножия холма, рядом с небольшим одиноким сараем стоял старенький пикап «Тойота» белого цвета, но основательно заляпанного грязью.

— Наш, — сказал Ахмед. — Хозяин дает за деньги. Мы доедем до границы. Ключи у меня есть.

Я не стал задавать лишних вопросов. В конце концов, ХАД давно работали в Пакистане и многие моменты были отлажены. Завербованный Ахмед — не исключение.

Он сел за руль, я — рядом с ним, Савельев — в кузов, на мешки. Двигатель завелся без проблем, и мы покатили на север.

— Так, теперь я вам расскажу, какой будет дальнейший план. Граница, которую мы будем переходить, не с Афганистаном, — сказал Ахмед, когда мы выехали на более-менее ровную дорогу. — Мы едем к границе с Ираном. Там проще перейти, есть договоренности с пограничниками. А уже оттуда — в Афганистан. Проведу вас, а потом сам обратно.

— А ты доедешь?

— Доеду. В прошлый раз же доехал.

— Ясно. А почему там перейти проще?

— Потому что на территории страны был ликвидирован влиятельный гость. Пакистанцы сейчас все дороги перекрыли. Ищут тех, кто мог иметь к этому отношение. Ахмад, на которого я работаю, считает, что все это чушь и никого они не найдут, потому что даже не знают, кого искать. Но предполагают, что это могли быть русские. Или индийцы. Никто не знает. А на иранской границе — договоренность. Кто-то из афганских генералов договорился.

Я усмехнулся про себя. Хан. Это мог быть только он. Значит, Лейла была права.

— А что там врач говорил насчет Хасана? — спросил я.

Ахмед помрачнел.

— Это правда. После того как их разбили, они разбежались по горам. Часть из них еперь мародерствует. Грабят кишлаки, нападают на машины. Дороги неспокойные. Но мыпроскочим.

Мы ехали молча. Дорога петляла между скалами, иногда уходила в ущелья, потом снова поднималась на перевалы. Пыль стояла столбом, солнце пекло немилосердно. Я смотрел на проплывающие мимо горы и думал о доме.

Лена. Она должна была родить со дня на день. Я помнил ее лицо, когда уезжал. Она не плакала, не просила остаться. Просто терпеливо сказала: «Возвращайся». И я возвращался. Всегда возвращался.

А в голове всегда предательски проскакивала мысль — вдруг этот раз станет последним? И что тогда? Ребенок вырастет без отца, Лена останется одна… Я гнал эти мысли прочь, но иногда они возвращались.

В пути мы провели около суток. За это время миновали почти двести километров. Двигались строго на северо-запад, в сторону Ирана. В пикапе был запас горючего, запасное колесо, а большего не требовалось.

— Максим, — окликнул Ахмед, к вечеру следующего дня. — Ты спишь?

— Нет. Так, дремаю. Думаю.

— О доме?

Я посмотрел на него. Парень смотрел на дорогу, но в профиль было видно, что он улыбается.

— О доме, — признался я.

— Хорошо иметь дом, — сказал он. — У меня тоже есть дом. Там, в горах. Мать, отец, братья. Я вернусь, когда заработаю. Мне хорошо платят, чтобы я иногда помогал таким, как вы. Это нормально.

— А когда же ты намерен вернуться?

Он пожал плечами.

— Не знаю. Но я все равно вернусь. Скучаю по семье. И ты скучаешь, это видно.

Савельев в кузове, снова задремал. Он почти все время спал. Днем я накрыл его влажными тряпками, вымоченными в реке. По такой жаре это была необходимая мера. Я проверил его — дышит ровно, рука вроде бы выглядела получше, лицо бледное, но не такое, как раньше. Лекарства действовали.

— Сколько нам еще? — спросил я.

— До границы? Километров тридцать.

Дальше дорога оказалась хуже, чем я думал. Местами приходилось объезжать завалы, местами — пробиваться через мелкие реки, где мосты были в аварийном или полуразрушенном состоянии. Ахмед вел машину уверенно, объезжая опасные участки, но скорость была низкой.

К границе выехали часа в четыре утра. Впереди, в дымке, угадывались горы — это уже Иран. В нескольких километрах от нас — КПП. Сравнительно небольшое — такие пересекать проще. Несколько бетонных блоков, шлагбаум, вышка с наблюдателем. Пакистанский флаг. Иранский — чуть дальше, за нейтральной полосой.

— Дальше пешком? — спросил я.

— Нет. На машине. Договоренность есть.

Ахмед подъехал к шлагбауму. Из будки вышел пакистанский пограничник, сонный, небритый. Что-то спросил. Ахмед ответил, показал какие-то бумаги, что лежали в бардачке. Пограничник посмотрел на меня, на Савельева, махнул рукой своим. Шлагбаум поднялся.

— Все, что ли? — не поверил я. — Что-то подозрительно легко!

— Ну да, — кивнул Ахмед. — Говорю же, договорились. Они деньги любят. Все их любят.

Мы без проблем пересекли нейтральную полосу.

Иранский пост выглядел более серьезно. Новые бетонные укрепления, несколько солдат с автоматами, офицер в новенькой форме. Но и здесь сработала договоренность. Офицер внимательно осмотрел документы, потом водителя и пассажиров. Спящий Савельев его заинтересовал больше всего, но вопросов он не задавал.

Спустя пару минут, кивнул, что-то сказал на фарси. Солдаты открыли ворота.

Мы въехали на иранскую территорию.

Ахмед облегченно выдохнул, я тоже. Савельев приподнялся в кузове, огляделся.

— Проехали?

— Проехали, — ответил я. — Остался последний рывок.

Теперь дорога шла на северо-восток, к афганской границе. Здесь было спокойнее — патрулей почти не было, только редкие посты, которые пропускали нас без вопросов. Ахмед гнал машину, стараясь наверстать упущенное.

— Сколько до границы? — спросил я.

— Около полутора часов. Если никто не помешает.

К сожалению, помешали. И едва не нашпиговали свинцом.

Мы выехали на открытый участок, когда впереди показалась засада. Три пикапа, перекрывших дорогу, и люди с автоматами. Не военные — оборванные, злые. Бородатые морды, одежды, оружие вразнобой. Все стало ясно — мародеры Хасана. Те самые, про кого предупреждал врач.

— Твою мать, — выдохнул я. — Ахмед, жми!

Тот вдавил педаль в пол. Пикап заревел двигателем, рванул вперед, подпрыгивая на камнях. Сзади застрочили автоматы, пули застучали по бортам, выбивая искры. Я пригнулся, вытащил пистолет, но стрелять было бесполезно — слишком далеко.

— Быстрее! — заорал я.

Ахмед и так жал. Мы проскочили левее пикапов, накрыв их клубами пыли. Сзади еще стреляли, пули свистели то справа, то слева. И все же, мы проскочили. И хорошо, что не стреляли — это был бы лишний способ преследовать нас и дальше.

Я перевел дух. Савельев лежал в кузове, прижимая перевязанную руку. Ему там было сложнее всех.

— Жив? — спросил я.

— Жив, — ответил он. — В который раз.

Через полчаса мы были у афганской границы. Здесь уже не было постов — только старый пограничный столб и колючая проволока, местами порванная. Ахмед остановил машину.

— Дальше пешком, — сказал он. — Километра полтора, за той грядой. Там вас ждут.

Я вылез из кабины, помог Савельеву спуститься. Ахмед протянул мне руку.

— Удачи, вам. Возвращайтесь домой, вам это нужнее.

— Спасибо, парень. И тебе.

Мы двинулись к проволоке. Перелезли через нее, спустились в сухой ров. Прошли несколько сотен метров, затем свернули за гряду. С той стороны, за небольшим холмом, нас уже ждали.

Вертолет стоял в низине, прикрытый маскировочной сеткой. Рядом — несколько человек в советской форме. И знакомый силуэт у открытой двери.

— Дорин, — усмехнулся я.

— Товарищ Громов! — он кивнул. — Снова по вашу душу! А это кто такой? — он показал на Савельева.

— Свой. Руку на задании повредил, но доктор сказал, что жить будет, если вовремя помощь окажут. Вывезешь нас?

— Забирайтесь. Сделаю в лучшем виде.

Мы забрались в вертолет. Дорин поднял машину, и его «Абакан» взмыл в небо, уходя на север.

Я откинулся на сиденье, закрыл глаза и облегченно выдохнул. Внизу проплывали горы, ущелья, редкие огоньки кишлаков. Где-то там осталась долина Сват, крепость, превращенная в руины и террорист, который хотел устроить джихад в моей стране.

Он не успел. Не смог. И никто не сможет.

Мы все сделали, пусть и совсем не так, как планировалось.

— Гром, — донесся голос Дорина в наушниках. — Игнатьев передал слова Хорева: «Жду с докладом. И чтоб оба были живые».

Я усмехнулся.

— Передай — оба живые. Скоро будем.

Вертолет уверенно шел на северо-запад. Внизу уже была афганская земля — чужая, но знакомая. До Кабула оставалось минут сорок полета.

Я закрыл глаза и позволил себе расслабиться. Впервые за последние дни. Впервые за эту долгую, бесконечную операцию, которая началась в Кабуле, прошла через Пакистан, Иран, и вот теперь заканчивалась здесь, снова в небе над Афганистаном.

Бен Ладена больше не было.

Теракт не случился.

Люди в Волгограде, внизу, у плотины, ничего не знали. Они спали, жили своей жизнью, не подозревая, что где-то там, в горах, двое русских разведчиков только что предотвратили катастрофу, которая могла смыть их дома, их семьи, их будущее. Все потому, что без личной команды террориста, его люди ничего сами не сделают. Им просто никто не заплатит.

— Гром, — громко позвал Савельев, не открывая глаз. — А что дальше?

Я подумал. Что дальше? Отчет Хореву, разбор полетов, возможно — выговор. А может, и нет. Мы сделали то, что должны были. Остановили врага до того, как он ударил.

— А дальше, Леха, — сказал я, — домой. Жена у меня скоро родит. А у тебя?

Он открыл глаза, усмехнулся.

— А у меня — работа. КГБ без дела не сидит. Да и семья тоже заждалась.

— У тебя семья есть?

— Конечно! Ты же не думал, что я тут сам по себе⁈ Жена, ребенок. Но сначала — госпиталь. Я, пожалуй, отлежусь там пару недель. Устал, что-то очень.

— Правильное решение.

Вертолет снижался. Внизу показались строения Кабула. Я смотрел на них и чувствовал, как отпускает напряжение, которое копилось сутками. Как уходит страх, боль, усталость. Остается только понимание — мы сделали это. Мы победили, пусть и таким радикальным способом. На угрозу нужно реагировать соответствующе. Мы показали, как нужно.

Но я знал: это не конец. Бен Ладен мертв, но его идеи — нет. Будут другие. Другие войны, другие угрозы. И где-то там, в будущем, нас снова позовут. Потому что это наша работа.

Но сейчас — домой. К жене, семье.

Вертолет коснулся земли. Аппарель открылась, и в лицо ударил сухой, горячий воздух. Я спрыгнул на бетон, помог спуститься Савельеву. На летном поле уже ждали: Игнатьев, Лейла, наши ребята, вернувшиеся из Волгограда. А вот Хорева не было, он либо в штабе, либо в Москве.

— Здорова, командир! — крикнул Шут, бросаясь ко мне. — Живой? Руки-ноги на месте?

— Живой, — ответил я, обнимая его.

Игнатьев подошел, посмотрел на меня долгим взглядом. Я ждал чего-то вроде выговора, но тот протянул руку и произнес:

— Макс, рад тебя видеть живым и здоровым! Генерал ждет. Правда, настроение у него дрянь…

— Это у него настроение дрянь? — переспросил я, глядя на Игнатьева. Затем тяжко вздохнул. — Ну, ладно. Это плохо или очень плохо?

— Сам увидишь, — ответил майор и отвернулся. — Но как всегда, я на твоей стороне!

— Что слышно по Бен Ладену?

— Точной информации нет. ХАД работает с пакистанским ИСИ, обстановка сложная.

Я посмотрел на свои руки. Грязь, въевшаяся в поры коричневая пыль. Одежда пропахла потом, гарью и еще чем-то несвежим. И это еще несмотря на то, что мы позаимствовали из тайника доктора более-менее чистую одежду.

В таком виде идти к генералу? Да плевать. Не в театр приглашают.

— Лейла, — окликнул я девушку, — присмотри за Савельевым. Ну, чтобы его по-быстрому в госпиталь определили. Людей из КГБ здесь еще нет, не на кого ответственность возложить. А он мой друг.

— Не беспокойся, уже половина дела сделана, — ответила она. — Его уже забрали. Сказали, руку спасут. Но пальцы…

Я кивнул, сжав зубы. Ну, и то хорошо, что в таких условиях он еще держался, как мог.

Игнатьев на штабном УАЗ-е отвез меня к зданию штаба ХАД.

Длинный коридор, знакомые двери, знакомый запах с того времени, как мы день и ночь работали по террористу.

— Ну что, сейчас будет разбор полетов! — заметил Игнатьев, кивнув на дверь кабинета Хорева. — Заходим?

Я кивнул. Постучался.

Генерал-майор Хорев стоял у окна, спиной ко мне. Форменный китель расстегнут, на столе — карты, папки, стакан с остывшим чаем. Пепельница полна окурков. Пахло табаком, потом и еще чем-то старым. Возждух был буквально пропитан напряжением. Я все гадал, что же произошло такого, что заставило его так сильно нервничать?

— Товарищ генерал, капитан Громов по вашему приказанию прибыл, — доложил я, встав по стойке смирно.

Хорев не обернулся. Несколько секунд стоял молча, потом медленно повернулся. Глаза красные, под глазами мешки. Но взгляд — тяжелый, цепкий.

— Здравствуй, Максим, — сказал он тихо. — Живой. Хотя я уже вские варианты перебрал, пока пытался понять, как тебя найти и вытащить оттуда живым!

— Так точно, были такие моменты, что я и сам…

— Идиот, — вдруг сорвался он. — Дурак! Ты понимаешь, что ты наделал? Ты… — Он осекся, махнул рукой, отошел к столу, сел в кресло. — Садись, черт с тобой.

Я сел. Жестко, на край стула, руки на колени.

— Докладывай, — приказал Хорев.

— Операция прошла успешно, товарищ генерал. Цель, скорее всего, уничтожена. Бен Ладен, по имеющимся данным, находился в крепости расположенной в долине Сват, в момент ракетного удара. Выжить он не мог.

— По имеющимся данным, — передразнил Хорев. — А по имеющимся данным, капитан, ты практически устроил международный скандал. Пакистанцы воют на всех углах, что на их территории действовала советская разведка. Что именно мы приложили руку к тому, что у них там ракеты летали! И самое главное, что у них есть доказательства!

Он бросил на стол несколько фотографий. Я взял, посмотрел. Рюкзаки. Наши рюкзаки. Те самые, что остались у точки десантирования. Парашюты. Снаряжение. Гильзы от ПБ-1С. Очевидно, что все советское.

— Нашли, значит… — пробормотал я. Некоторое время я думал об этом, но потом возникли другие проблемы, поэтому этот момент сам собой отошел на задний план.

— Нашли, — кивнул Хорев. — Пакистанская контрразведка работает не хуже нашей, причем, как оказалось, они тесно сотрудничали с боевиками Бен Ладена. Они были на точке десантирования, а вы там нашумели достаточно. Теперь они уверены, что русские проникли на их территорию с целью диверсии, а сюда можно приплести что угодно.

— Мы проникли с целью ликвидации террориста, — возразил я. — Который готовил удар по нашей стране. Который купил тонну взрывчатки и отправил ее в Иран. Который…

— Я знаю! — Хорев ударил кулаком по столу. — Я все знаю, Максим! Но ты думаешь, это кого-то волнует? Ты думаешь, в Москве сейчас разбираются, кто прав, кто виноват? Одна угроза вроде бы отступила, но на ее месте возникла другая, сугубо политическая. Сложность еще и в том, что в долине Сват, во временной резиденции Бен Ладена был представитель Министерства Обороны Пакистана. Понимаешь, что это значит?

— Бляха-муха! — выругался я. — Об этом я не думал.

— Я тебя не виню, всего учесть невозможно. И я понимаю, почему вы поменяли план. Но в Москве не понимают. Там сейчас думают, как замять набирающий обороты скандал. У них нет четкого доказательства того, чтобы связать запуск ракет и следы нашего присутствия. Но я уверен, они будут. Вы ведь не сами зенитно-ракетный комплекс наводили на цель! Теперь важно не допустить международного расследования. И я напоминаю, Америка только и ждет повода, чтобы очернить Советский Союз на мировой арене.

— Лейла сообщила, что Бен Ладен мертв.

— Это предварительная информация. Есть ли доказательства? — Хорев посмотрел на меня в упор. — Ты можешь предъявить мне его тело? Фотографию? Анализ ДНК? Я слышал, что англичане активно развивают это направление в генетике.

Я молчал. Про подобные анализы, конечно же, слышал. Проблема в другом.

— Нет, — не дождавшись ответа, продолжил он. — Нет доказательств. Спутник сделал снимки через десять часов после удара. Пять ракет накрыли долину Сват, уничтожив больше семидесяти процентов территории крепости. Но Бен Ладен мог выжить. Мог спрятаться в подвале, в катакомбах. Мог забиться в какую-нибудь дыру. Мы не знаем. У нас нет ничего, кроме ваших слов. И еще, шестая ракета хотя и промахнулась, но попала в хребет. Был спровоцирован обвал, который зацепил один из кишлаков.

Да твою же мать. Надо же, как обстоятельства сошлись. Захочешь такое повторить, хрен получится!

Конечно, может быть и такео, что Пакистанское правительство просто нагнетает обстановку, пытаясь выжать из ситуации максимум. Опячть же, не без помощи ЦРУ.

— Товарищ генерал, вы мне не верите?

— Верю, — устало сказал Хорев. — Я тебе верю, Максим. Я знаю, что ты человек дела. В лепешку расшибешься, но сделаешь. Вот только я не вся Москва. Я — не КГБ, не Центральный Комитет. Там другие люди со своми интересами, и им нужны факты. А фактов-то и нет.

Он встал, прошелся по кабинету. Я смотрел на него и понимал — сейчас будет что-то важное. То, ради чего он меня вызвал. То, что объяснит его дрянное настроение.

— Я не сразу обо всем узнал, КГБ поставило меня в известность, когда ты уже покинул Кабул. Задание, которое вы получили, было простым и понятным. Вы со старшим лейтенантом Савельевым должны были скрытно проникнуть в логово террориста и ликвидировать его. Тихо. Без шума. Без свидетелей. Так задумывалось на бумаге, мозгами, которые сами с автоматом не бегают. По сути, это точечный удар иголкой, но зато в самое сердце.

Я кивнул.

— А получилось хреново. Во всех смыслах. Вместо того, чтобы следовать плану, вы фактически устроили в сердце страны локальную войну, захватили ракетный дивизион. Навели и выпустили шесть ракет по пакистанской территории. Убили, по предварительным данным около ста пятидесяти боевиков, возможно и гражданские лица, которые тоже находились в зоне поражения. Пакистанцы требуют объяснений, американцы трубят о «советской агрессии».

— Что по ГЭС известно?

— Хоть здесь хорошие новости. Сегодня днем КГБ накрыло точку дислокации людей Бен Ладена в Волгограде, которые как раз готовились к теракту. Можно предположить, что угроза терракта миновала. Ну и само собой, иранцы закрыли глаза на то, что взрывчатка шла через их территорию, и теперь делают вид, что ничего не знают. А мы сидим и думаем, что делать. Так все же, почему ЗРК?

— Мы приняли такое решение потому, что иначе было нельзя! — ответил я. — Мы не могли проникнуть в крепость. Не успели бы. Савельев был ранен. Боевиков — больше сотни. У нас из оружия только пистолеты. Если бы мы попытались действовать по первоначальному плану, нас бы просто размазали. А Бен Ладен продолжил бы свою кровавую эпопею!

— Знаю, — повторил Хорев. — И поэтому я не снял тебя с должности сразу после того, как услышал доклад. Потому что ты прав. По сути — прав. Но по форме… По форме, Максим, вы с Савельевым нарушили все мыслимые инструкции. Пересекли границу без санкции. Вступили в бой с армией союзного нам государства, захватили стратегическое вооружение. Использовали его против боевиков. Это не вписывается в рамки даже самых смелых операций.

— Нам нужно было выполнить задание любой ценой, — сказал я. — Мы его выполнили.

— Да, выполнили, — кивнул Хорев. — И теперь, фактически, я должен отвечать за то, как вы его выполнили. Что касается тебя…

Он замолчал, вернулся к столу, сел. Достал красную папку, открыл, пробежался глазами по бумагам.

— Приказом начальника Главного Разведывательного управления, от сегодняшнего числа, — начал он, — капитан Громов отстраняется от должности руководителя группы «Спектр». До особого распоряжения. На время служебного расследования. Вам, товарищ капитан, предписывается прибыть в Москву, сдать дела и должность, а также находиться в распоряжении кадрового отдела.

Я молчал.

— Это не мое решение, — сказал Хорев, глядя на меня. — Это решение людей, которые сидят выше. Им нужен крайний. Кто-то, на кого можно списать все. Ты — самый удобный вариант.

— Я — удобный вариант, — повторил я. — А как же Савельев? Его тоже отстранят?

— Савельев не в ГРУ, — покачал головой Хорев. — Комитет ГосБезопасности своего Савельева отмажет, ведь рука руку моет. Он их человек и там все устроено иначе. Сказали, что он действовал по заданию и в рамках своих полномочий. А ты, получается, нет.

— То есть я — крайний?

— Ты — командир группы, — жестко сказал Хорев. — Ты принял решение остаться в Кабуле, фактически без моего приказа. Ты принял решение лететь в Пакистан. Ты принял решение захватить дивизион. Такова субординация.

Я встал. Не знаю, зачем. Просто почувствовал, что сидеть больше не могу.

Надо же, как все получилось. Меня использовали, причем коварно и дерзко. Ну, это в стиле нашего руководства — бей своих, чтобы чужие боялись. Да-а, я не предполагал, что все обернется таким вот образом. Интересно, а сам Савельев об этом знал?

— Товарищ генерал, разрешите обратиться? — спокойно спросил я.

— Обращайся.

— Вы сказали, что я принял решение остаться в Кабуле. А кто, по-вашему, меня попросил об этом? Полковник Черненко. КГБ. Если бы я улетел с группой, Савельев бы отправился туда один и скорее всего, погиб бы. Или попал в плен. Или еще что. Я остался, потому что меня попросили. Я действовал в интересах страны. Я не жалею о своем решении, жаль, что это не всем понятно.

— Я на твоей стороне, — Хорев вздохнул. — И в рапорте я указал все, как было. Но Москва решила иначе. Черненко свою роль сыграл. А мы теперь расхлебываем.

— Выходит, Черненко тот еще змей? Ну, ничего, земля круглая, можно за углом встретиться! Ну и что дальше?

— Зависит от того, что покажет расследование. Но пока, ты уходишь в отпуск, Максим. Возвращайся домой. К жене. Ребенок скоро родится, если я не ошибаюсь.

Я сжал кулаки. Это было несправедливо — я рисковал своей шкурой на благо всего советского народа, а об меня, можно сказать, ноги вытерли⁈

— Вот значит, как⁈

— Война несправедлива, — мрачно сказал Хорев. Видно было, что ему от этого самому не по себе. — И политика тоже. Ты это знаешь лучше других. А теперь — свободен. Если не ошибаюсь, в двадцать два ноль ноль в Ташкент летит Ил-76. Документы там.

Он кивнул на папку. Я взял ее, повернулся к двери.

— Максим, — окликнул он, когда я взялся за ручку. — Я сделал все, что мог. Ты — хороший офицер. Но иногда дерьмо случается!

Это он хорошо сказал. В самую точку. Ну ничего, не смертельно.

Быть может от меня теперь наконец отстанут? Посадят куда-нибудь в кабинет, чтобы бумажной работой занимался и не отсвечивал⁈ Может вот он тот переломный момент, которого я ждал?

— Так точно, товарищ генерал, — ответил я, не оборачиваясь. — Разрешите идти?

— Да, конечно.

Я вышел. В коридоре стоял Игнатьев, смотрел на меня с сочувствием.

— Все плохо?

— Прорвемся! — кивнул я.

Через несколько часов борт до Ташкента. Потом пересадка на Москву. Сейчас нужно привести себя в порядок, а то я не пойми на кого похож.

Я вышел на улицу, сел на скамейку, с которой когда-то разговаривал с Лейлой. Вспомнил тот вечер. Другое время. Другие заботы.

— Гром, — сзади, со стороны городской черты ко мне подошел Шут. — Я слышал…

— Все нормально, — перебил я, не дав ему закончить. — Отпуск дали. Домой лечу. А вы работаете. Градов вернется из Красноводска, примет командование. Или другой кто. «Спектр» без меня не развалится.

— Гром…

— Не надо, — сказал я. — Всё правильно. Я нарушил. Я отвечу.

Шут хотел что-то еще сказать, но передумал. Только хлопнул по плечу и ушел.

Через два часа я был в самолете. Ил-76, военный борт, летел до Ташкента с посадкой на дозаправку. Я сидел в хвосте, на откидном сиденье, сжимая в руках папку с документами. В ней — рапорт, приказ об отстранении, предписание на отпуск.

Я летел домой. Домой.

Ташкент встретил меня точно такой же духотой, что и в Афгане. Я пересел на рейсовый самолет, гражданский, до Москвы. Время в пути — четыре с половиной часа. Я спал, прислонившись к иллюминатору, и не видел снов.

В Домодедово я вышел из самолета в половине девятого утра. Почти пустой аэропорт, редкие пассажиры, запах парфюма и сигаретного дыма. Скорее домой, скорее к Лене. Даже слов не мог подобрать, как я по ней соскучился.

Я взял такси — старую «Волгу», вроде той, на которой герой Юрия Никулина Семен Семенович Горбунков разъезжал по Сочи.

Москва уже проснулась. Люди спешили по своим делам, а я даже не помнил, какой сегодня день недели.

Водитель остановился у подъезда. Я расплатился, вышел. Поднялся на третий этаж, позвонил в дверь.

Дверь открылась. Передо мной была Лена, в халате, с книгой в руках. Увидела меня, замерла от неожиданности.

— Максим!

— Я дома, — сказал я.

Она шагнула ко мне обняла, прижалась. Животик был круглый, как шар.

Мы стояли так несколько минут. Целуясь, обнимаясь. Она плакала. Смеялась. Что-то говорила, но я не разбирал слов. Только гладил ее по волосам, вдыхал запах, чувствовал тепло.

— Живой, — шептала она. — Любимый. Мой.

— Живой, — ответил я. — Твой. Прости, что меня так долго не было рядом. Снова.

Она отстранилась, посмотрела на меня. Глаза мокрые, но счастливые.

— Так, ты наверняка голодный?

— Голодный, — признался я.

Она кивнула, скрылась на кухне. Я слышал, как звякает посуда, шумит чайник, и чувствовал, как уходит напряжение. То, что копилось неделями. То, что держало меня в узде.

— Сын будет, — крикнула Лена. — Или дочь. Я еще не знаю, не хочу знать. В поликлиннике сказали, что скоро роды. Пусть это будет сюрпризом.

— Сын, — уверенно сказал я. — Я чувствую.

— Ну-ну.

Я прошел на кухню, мы болтали обо всем. Я помогал с готовкой.

Мы сидели несколько часов. Разговаривали о пустяках — о погоде, о соседях, о том, что в магазинах появилась новая колбаса. Я слушал ее голос, смотрел на ее лицо и думал о том, что это — главное. Не задания, не рапорты, не приказы. А это. Здесь. Сейчас.

Лена уснула первой, уронив голову мне на плечо. Я сидел, смотрел в окно, на темное московское небо, и думал.

Отстранение. Расследование. Несправедливость.

Да, это было обидно. Да, это было зря. Но Хорев был прав — война несправедлива. И политика тоже. А я всего лишь офицер. Маленький винтик в большой машине.

Я поцеловал супругу, укрыл пледом, выключил свет. Сам лег на диван, положив руки за голову.

В голове крутились мысли. Бен Ладен. Ракеты. Крепость. Паркер. Все это казалось сном, который закончился, но оставил след. Надолго. К черту эту войну!

Я дома, с любимой супругой. И у нас скоро будет ребенок. А все остальное неважно.

02:12, 15 августа 1988 года, Москва. Квартира Громовых.

Я проснулся от того, что Лена беспокойно ворочалась рядом. Она тяжело дышала, то и дело меняла положение, на какое-то время затихала, потом все начиналось по новой. В какой-то момент она встала, сходила в ванную. Пробыла там несколько минут и вернулась обратно.

Несколько секунд было тихо.

— Максим, — позвала она, тронув меня за плечо.

— А? — я мгновенно сменил горизонтальное лежачее положение на вертикальное сидячее, словно по тревоге. — Что случилось?

— Кажется, началось.

Мысли в голове перевернулись. Я неуверенно улыбнулся, посмотрел на ее живот, положил руку. Напряженный, плотный, теплый.

Схватка. Я ждал, отсчитывая секунды. Через минуту отпустило.

— Уже час, — пояснила она. — Я думала, пройдет… но нет. Наверное, пора в роддом!

— Сейчас, — сказал я спокойно, хотя внутри все дрожало. — Я подготовлю все.

Военный человек, он всегда и во всем пунктуальный. С большой оговоркой, зависит от того, какой человек и с какими привычками. Я пунктуальный, предусмотрительный и запасливый. У меня для Лены уже четвертый день как был подготовлен тревожный рюкзак, как раз для этого случая. Все самое необходимое, правда, возможно, лишнее. Я-то собирал все с оглядкой на двадцать первый век, когда даже в платный роддом нужно ехать со своим барахлом. Элитные не в счет, там главное заплати, а тебя со всех сторон оближут и оденут как нужно.

Можно было вызвать скорую, но это долго и неудобно. Лучше своим ходом, тем более дорогу туда я знал хорошо. Правда, своей машины у меня по-прежнему не было. Но у меня и тут был продуман резервный вариант. Я накинул рубашку, натянул джинсы, вышел на балкон. У соседей справа горел свет — пенсионер Николай, бывший милиционер, тоже почему-то не спал, несмотря на поздний час. Я вышел из квартиры, постучал в дверь.

Тот вышел через несколько секунд.

— О, Максим, — пробормотал он, глядя на меня удивленным взглядом. Судя по всему, он выпил. — Чего не спишь? Случилось что-то?

— Ну, можно и так сказать. — улыбнувшись, ответил я, — Дядь Коль, у Лены роды начинаются. Нам срочно в роддом нужно. Можно вашей машиной воспользоваться? Как и договаривались, верну в том же самом виде, в каком взял и даже лучше.

Он не стал задавать ненужные вопросы, только кивнул и скрылся в прихожей. Через минуту протянул связку ключей.

— ВАЗ-2105, желтный. Стоит во дворе, у второго подъезда. Заводится без проблем. Только осторожно, тормоза иногда проседают.

— Спасибо, дядь Коль. Тогда мы помчали.

— Удачи вам! И смотрите, чтоб здоровые родились! — бросил вдогонку подвыпивший сосед.

— Обязательно! — отозвался я, скрываясь за дверью.

Я вернулся в квратиру, помог ей одеться. Затем схватил «тревожный мешок» рванул вниз, заводить машину. Отыскал ее без проблем — хоть это и Москва, но годы еще не те. Дворы личным автотранспортом еще не забиты так, что хрен проедешь. Сейчас машины можно по пальцам пересчитать.

Завел двигатель, вновь поднялся в квартиру и помог ей спуститься к машине.

Лицо бледное, но спокойное. Она всегда была сильной — даже вспоминать не хочется, через что ей уже довелось пройти с моим непосредственным участием. Таким багажом как у нее, мало чья супруга похвастается.

— Садись, — я открыл дверь, помог ей устроиться. — Пристегиваться не нужно, чтобы ничего не навредило. Просто держись за ручку. Поехали?

Она кивнула. Дыхание было тяжелым, глубоким.

Я осторожно выехал со двора, стараясь не трясти. Москва спала, улицы были практически пусты. Я знал дорогу, знал, где можно прибавить, где сбросить. Роддом имени Грауэрмана на Арбате — я изучил маршрут заранее, на всякий случай. Предусмотрительность — весьма полезный навык, который я периодически совершенствую. На службе не всегда реагирую, а в бытовых делах это несложно, зато крайне полезно.

— Дыши, — сказал я, когда очередная схватка скрутила ее. — Глубоко. Считай про себя.

— Считаю, — выдохнула она. — Шесть… семь…

— Молодец. Так держать.

Я смотрел на дорогу, но краем глаза видел ее лицо. Она не жаловалась, не паниковала. Только сжимала ручку двери так, что костяшки побелели. Я протянул свою руку, она вцепилась в нее.

— У нас все будет хорошо, — сказал я. — Ты справишься. Ты у меня самая сильная.

— Откуда ты знаешь? — прошептала она.

— Знаю. Ты столько времени ждала меня из Афгана, сама отбивалась от душман. А Сирия? Это было куда тяжелее, чем родить. На такое далеко не каждая способна. А тут — пара часов, врачи, медсестры и ты уже с сыном на руках. И я счастливый у регистратуры.

— Сын? — она даже забыла про боль. — Думаешь, все-таки будет сын?

— Уверен. Я чувствую.

В прошлой жизни у меня была дочь, но из-за своих вечных командировок я ни на роды ее не успел, ни пока росла, должного внимания не оказывал. В общем, чего удивляться, тогда отец из меня был хреновый. Больше я такой ошибки не допущу.

Она улыбнулась.

Мы проехали мимо пустых троллейбусов, мимо спящих домов. Я вел машину уверенно, не гнал, но и не тянул. Лена иногда постанывала, я сжимал ее руку, утешал, подбадривал.

Роддом показался из-за угла. Я подъехал к центральным воротам, которые в это время суток были закрыты. Посигналил. Из будки вышел охранник, посмотрел на меня, заглянул в салон и все понял. Открыл одну из створок, та с едва слышным скрипом распахнулась почти до самой стены.

— В приемный покой прямо и налево, — сказал он. — Не заблудитесь. На первом этаже горит свет, внутри дежурная бригада.

Я заехал на территорию, остановился у крыльца. Вышел, помог Лене выбраться. Она стояла, опираясь на меня, дышала часто.

— Сама дойдешь?

— Да. Я же беременная, а не инвалид! — усмехнулась она и тут же охнула. Лицо тут же стало серьезнее — сосредоточилась на самочувствии.

Мы поднялись по ступеням. Внутри горел яркий свет, пахло медикаментами и чистотой. Дежурная медсестра — женщина лет пятидесяти — взглянула на нас, сразу засуетилась.

— Фамилия?

— Громова Елена.

— Давность схваток?

— Часа два, может, больше.

— Проходите сюда, налево. Садитесь на кушетку, я посмотрю. А вы, папаша, ждите в коридоре. Вот вы тут сейчас точно лишний.

Лена послушно прошла в смотровую, а я остался в коридоре. Осмотрелся — пусто. Слева — ряд неудобных деревянных кресел. Они были своеобразным напоминанием той эпохи, когда подобный элемент интерьера был во всех государственных медучреждениях страны. Да и вообще. Справа длинный коридор, на стенах деревянные плакаты.

Медсестра вышла через минуту, что-то записала в журнал.

— Все нормально. Рановато еще, но раскрытие хорошее. Часа через два-три родит. Вы с собой документы привезли?

— Конечно.

— Значит, пока времени свободного много, документы заполните. Вот ручка, вот форма. Там дальше стол есть.

Я прошел в указанном направлении, сел за стол, взял ручку. Я писал, стараясь не торопиться, хотя руки дрожали от волнения. Закончил минут через двадцать, все отдал другой медсестре, помоложе.

После меня оставили одного, в гордом одиночестве. Судя по всему, ночь сегодня у них тихая — либо мы первые, либо мне показалось. Так прошел час, но не было никаких новостей. Я бродил туда-сюда по коридору, волнуясь. Честно говоря, я на боевых выходах в Афганистане и Сирии так не переживал. Там же все просто — думай, не торопись и стреляй. За себя я не переживал, ребята из группы всегда на подхвате и знают, что делать. А здесь я переживал не за себя, а за супругу и ребенка. Ведь как ни крути, а от меня тут больше ничего не зависит.

— Так, папаша! — в коридоре вновь появилась пожилая медсестра, — Вы бы лучше домой поехали, что толку топтаться? Или поспите в машине. Завтра приходите, часам к девяти.

— Нет, — ответил я. — Я здесь побуду.

— Мешать с расспросами не будете?

— Нет.

— Тогда сидите. Но тихо.

Она ушла, а я снова остался один. В коридоре царила глухая тишина, только где-то в глубине здания слышались голоса, звон металла, шум воды. Торопливые шаги где-то наверху.

Волнение? Еще какое, оказывается матерые разведчики тоже волнуются. Мы же не роботы.

И все же я не позволял ему взять над собой верх. Супруге сейчас тяжелее, чем мне. К тому же, это первые роды — из-за неопытности, они почти всегда сложнее. Ей нужна моя уверенность. Если я начну паниковать, она мысленно это тоже почувствует. А этого допускать нельзя.

Я снова встал, прошелся по коридору. Сел. Опять встал. Ничего не мог с собой поделать.

Время тянулось медленно. Я смотрел на часы каждые пять минут, хотя знал, что это бессмысленно. Иногда из-за дверей доносились приглушенные крики, но я не мог разобрать, чьи они. Стискивал зубы и ждал.

Через два часа, ближе к шести утра, дверь открылась. Медсестра посмотрела на меня, ободряюще улыбнулась и ушла. Мол, все в порядке. А еще через минут сорок я услышал ее крики. Попробуй не узнать родной голос. Я заволновался еще больше, подскочил к двери в отделение. Мне хотелось чем-нибудь помочь, но я тут был бесполезен. Мысленно представлял, что я сейчас с ней.

Удивительно, но это длилось недолго. Примерно минут через двадцать, дверь открылась. В проеме стояла врач — женщина лет тридцати пяти, в традиционном белом халате, с усталым, но довольным лицом.

— Максим Громов? — негромко спросила она, хотя кроме меня в коридоре больше никого не было.

— Да. Как она?

— Все у Елены замечательно, не переживайте. Поздравляю, у вас родился сын. Три восемьсот пятьдесят, рост пятьдесят четыре сантиметра. Родился в шесть пятьдесят семь. Здоровый, крепкий малыш. Роды тоже прошли хорошо, без осложнений. Молодая мама чувствует себя нормально, сейчас отдыхает. В общем, все. Вы отстрелялись!

Я облегченно выдохнул. Выдохнул так, словно не дышал все эти часы. Потом спросил, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— Можно ее увидеть?

— Нет, не сейчас. Через пару-тройку часов. Сейчас она отдыхает, а возможно уже и спит. Будить нельзя. Приходите часам к десяти. Вам тоже нужно отдохнуть, а здесь у вас это просто не получится.

— Спасибо, — восторженно сказал я. — Спасибо вам большое. Как вас зовут?

— Мария, — слегка растерялась она.

— А отчество?

— Мария Павловна.

— Мария Павловна, это вам в качестве благодарности. — я протянул ей обычный конверт, в который заранее положил деньги. Да, в Союзе так было не принято — это сугубо современная тенденция, которая вроде и хороша, но со своими минусами. Если счастливые родители хотят поощрить доктора, почему нет? Но совсем другое, когда к будущим мамам относятся без уважения, без должного внимания. Совершают ошибки. Мол, ну вы же не платите, так чего нам вокруг скакать? Подобное уже давно стало нормой. Жаль, что подобное имеет место быть.

Несколько секунд она просто хлопала глазами, держа в руках конверт. Когда она поняла, что внутри, то опешила.

— Так! — строго заявила она. — Это еще зачем? Не нужно… Вот еще, это же моя работа!

— Вы правы, работа. Но работу можно делать по-разному, — парировал я. — Главное, ответственность, внимательность и забота. А это просто маленькая благодарнность за вашу отдачу, за контроль и успешные роды. Берите, а то мы с Леной обидимся и больше к вам не придем. Нам, вообще-то, скоро еще один ребенок нужен будет. Да-да, не спорьте. Это просто подарок.

Уловив смысл моих слов, она рассмеялась.

— Знаете, прозвучало как безобидная и даже смешная угроза. Но я вас поняла. И с второй беременностью — к нам приходите. А конверт все-таки оставьте при себе, вам содержимое тоже пригодится. Мне пора.

Вернув конверт, она еще раз улыбнулась и закрыла дверь.

Я стоял в коридоре, чувствуя, как к горлу подступает ком.

Сын. Три восемьсот пятьдесят. Здоровый, сильный. Что-что, а уж военным он точно не будет. Хватит в семье и одного человека в погонах. Я вытер глаза рукавом — скупые слезы радости, не сдержался.

Потом вышел на крыльцо, вдохнул прохладный утренний воздух. Небо уже светлело, на востоке занималась заря. Я сел в машину, положил руки на руль и долго сидел так, глядя в никуда.

Вот он новый жизненный этап, новая точка отсчета. Теперь я — отец. Ответственность не только за себя, не только за Лену, но и за маленького человека, что лежит сейчас заботливо завернутый в пеленку.

Я завел двигатель и поехал домой. Нужно было отдохнуть, привести себя в порядок. А через три часа — снова в роддом, с цветами, с подарками. Черт возьми, нужно же еще и мою маму обрадовать, что она стала бабушкой. А еще позвонить Михаилу Михайловичу. Вот дед будет доволен!

Прошло три дня.

Меня больше никуда не вызывали, я просто продолжал рутинно заниматься своими обязанностями аналитика. Но как по мне, то я занимался ерундой.

Утром — метро, потом кабинет, бумаги, чай, снова бумаги. Обед, опять бумаги. Вечером — домой, к Лене, к Егору.

Я брал сына на руки, качал, бродил по квартире, гулял на улице. В такие моменты я напрочь забывал про службу и все остальное. Мир вокруг меня менялся, все уходило куда-то на второй план. Ведь главное — это семья, ничего другого не может и не должно стоять выше.

Конечно, периодически я вспоминал про разговор в кабинете Хорева и от этого мне становилось не по себе. Где-то в глубине души я понимал, что не должен принимать такую позицию. Да, отец тогда совершил ошибку. Не знаю, понимал ли он в полной мере то, что сделал, но тот факт, что он пытался загладить вину — на лицо.

Я дважды звонил матери в Батайск, уточнял, знает ли она что-нибудь о нем и когда были последние новости, но ответ был одним и тем же — он улетел обратно в ГДР и с тех пор о нем ничего не было слышно. Сопоставив то, что я услышал в кабинете генерал-майора Хорева, я сделал предварительный вывод, что отец находится в Арктике на каком-то закрытом военном объекте, причем явно не по своей воле.

Связи с персоналом объекта не было, а вертолет, посланный на место сбился с пути и судя по всему, потерпел крушение где-то во льдах или море. Ко всему прочему, сейчас погода не позволяла использовать авиацию в том районе, а ввиду того, что объект закрытый и засекреченный, развернуть полномасштабную спасательную операцию тем более было нельзя. Озабоченность командования понятна, время шло, а решения не было. Только непонятен момент, каким боком тут замешано ГРУ и что это были за генералы⁈

Почему попытались привлечь меня? Наверняка кто-то из КГБ подсказал, ведь у них на меня много чего собрано — я для Комитета личность по-прежнему интересная, хоть это и не афишируется.

Да, у командования есть проблема. Вот только меня все это не касается!

Больше нет. Я так решил.

И тем не менее, внутри меня шла борьба. Чуйка, которая никогда меня не подводила, все равно не давала покоя. Словно бы своим бездействием, я совершал ошибку, о которой потом пожалею. Нет, ошибку вовсе не потому, что отказывал генералам, а потому, что как ни крути, а Сергей Громов был моим отцом.

Я по-прежнему держал на него обиду, но в последние дня старался не думать об этом, зарывался в отчеты. Но как ни крути, а сложно пытаться обмануть самого себя.

Четырнадцатого ноября, ближе к концу рабочего дня, вдруг зазвонил внутренний телефон. Городской, не внутренний.

Я снял трубку.

— Громов, слушаю! — сказал я.

— Максим? — из динамика раздался знакомый голос, искаженный внешним шумом и порывами ветра. — Это Кикоть!

На мгновение, я замер. Его голос был знаком, хотя я не слышал о Викторе уже больше полугода. Майор Кикоть, бывший КГБ-шник, который изрядно потрепал мне нервы, пытаясь доказать, что я иностранный шпион, теперь чекист в отставке. Вернее, даже не чекист. Так, не пойми кто.

После той беспрецедентной операции в Сирии, в которой я, прапорщик Лось, Лейла и группа «Зет» вытаскивали мою супругу из лап ЦРУ, он как сквозь землю провалился. Ну да, Виктор Викторович в своем репертуаре — пропадает в «никуда» и появляется оттуда же, причем без предупреждения и в тот самый момент, когда его меньше всего ждёшь.

— Ого, неожиданно! — чуть улыбнувшись, произнес я, не поверив своим ушам. — Полагаю, что-то случилось?

— С чего ты так решил?

— С того, что каждый раз, как ты появляешься в моей жизни, непременно происходит что-нибудь хреновое. Что на этот раз?

Тот вздохнул — вероятно, я угадал. Но отвечать он не торопился. Медлил.

— Так что, ты по делу или просто поздороваться? — надавил я, слушая в динамике внешний шум доносившийся с улицы.

— Я в Москве, — голос его прозвучал как-то глухо. — Нам нужно встретиться. Есть разговор.

— О чем?

— Не по телефону. Это важно. Сегодня вечером, после работы. Сможешь?

Я посмотрел на часы. До конца рабочего дня чуть меньше часа. Я, как обычно, намеревался сразу же выдвигаться домой, чтобы поскорее доехать домой и увидеть жену с сыном. У нас в гостях был отец Лены, прапорщик Лось — планировалось небольшое застолье по случаю его дня рождения.

— Ну… Если это действительно важно, то можно! — нехотя отозвался я, хотя перспектива встречи с бывшим чекистом меня совсем не радовала. Виктор — собеседник не самый приятный.

— Хорошо. Красная площадь. Ближайшая станция метро, в семь. Либо там, либо у входа в ГИМ.

— Принял. До встречи.

— Приходи один, — зачем-то добавил он и повесил трубку. Странное уточнение, когда это я тащил за собой кого-то еще, учитывая характер и непонятный род деятельности Кикотя?

Опять вокруг меня что-то происходит, я это затылком чувствовал. Чуйка тоже беспокоилась.

Кикоть в Москве не просто так, он вообще ничего просто так не делает. Но что же ему от меня нужно? Почему такая срочность? Что он забыл в Москве? Он же вроде пустил корни где-то на юге, намереваясь уйти на бессрочный отдых…

Ответов не было. Только тянущее чувство тревоги и беспокойства.

Ровно в шесть я закрыл свой кабинет, спустился вниз и сдал ключи под охрану. Обычная процедура.

Направился в гардеробную.

Осень в Москве в этом году была ранняя, но холодная — уже в конце октября выпал первый снег, а к середине ноября температура постоянно болталась в районе нуля градусов. Накинув теплую куртку и шапку, я вышел на улицу и двинулся прямиком к ближайшей станции метро.

Станция «Курская». Эскалатор, толчея, запах пота и дешевых духов. Резко возникающие и пропадающие плотные потоки холодного воздуха, шум и грохот. Людской гомон, объявления диспетчера.

Я ехал и думал о том, что за последние месяцы уже начал привыкать к суете больших городов. После Афганистана и Сирии, она казалась мне лишней, странной. Иногда она раздражала, от нее хотелось скрыться, хотя я и понимал, что это ненормально. Постепенно это чувство медленно растворялось, а я становился частью людской массы, спешащей по своим делам.

Наверху было людно. Туристы, москвичи, продавцы сувениров, которые почти никто не покупал из-за холода и мерзкой погоды.

На улице уже стемнело.

Я огляделся, ища знакомую фигуру. Пара минут и я отыскал его.

Майор Кикоть стоял пойти у самого выхода, в длинном черном пальто и шапке-ушанке. Лицо уставшее, бледное. Небритое. Сразу ясно, что летом майор не на пляже отдыхал и не картошку копал. Видимо по привычке предпочитал работать вне свежего воздуха. Казалось, он постарел еще больше.

— Ну привет, Громов! — сказал он, когда я подошел почти вплотную. Голос его был хриплым, как и всегда. После бегства из Лагеря Смерти, майор постоянно курил и был какой-то дерганый.

— И вам не хворать, Виктор Викторович! — ответил я. — Если бы я был врачом, я бы сказал, что вам нужен отдых. Длительный.

— Он мне ни к чему. Ты же знаешь.

— Ну, все меняется. Вдруг, что-то изменилось?

Он покачал головой, достал пачку сигарет, закурил. Я ждал.

— Пойдем, — сказал он, кивнув в сторону выхода из метро. — Там воздух чище. Терпеть не могу запах метро, но так проще всего попасть из одного конца города в другой. И здесь легко следить за людьми.

Некоторое время мы шли молча. Виктор курил, а на его лице застыло странное выражение. Он как будто бы все ещё сомневался, стоит ли говорить со мной.

— Громов… Я давно уже перестал удивляться тому, что на тебе мой профессионализм сломался, — наконец сказал он. — Именно ты стал причиной того, что я словно слепой, бился головой в стену, пытаясь увидеть в тебе врага. Тщетно. Мы не первый раз об этом говорим, но все же… Чувствую себя виноватым, в некотором роде. Знаешь, а я ведь и родственников твоих проверял. Причем, основательно, по всем направлениям.

— Ну и как? — сухо спросил я. — Много накопал?

— Нет, не много! — тот угрюмо покачал головой. — Я считал, что найду какой-нибудь изъян в твоем деле, какую-нибудь нестыковку. Но, я смотрел не туда. Мать совершенно обычная женщина, а вот отец… Вроде бы на первый взгляд — тоже ничего особенного. Но на самом деле нет. Да, он научный сотрудник одного из оборонных НИИ, расположенных за полярным кругом, но его род деятельности оказался засекречен. У КГБ тоже не везде доступ есть, так далеко копать мне не дали. Да я и не сразу понял, почему. Все выглядело так, будто он просто пропал, ведь его биография и впрямь скудная. Я ещё тогда закинул удочки, но долгое время мой информатор упорно молчал и я уже не наделся на результат, когда… В общем, неделю назад ко мне попала интересная информация.

Он потушил сигарету, повернулся ко мне.

— Твой отец, Сергей Громов, числится в архивах как сотрудник одного закрытого НИИ, специализирующегося на работе с новыми типами вооружения. Что он там делает — не знаю. Гриф «Совершенно секретно» говорит сам за себя. Но я нашел человека, который работал в той же области и знал его. Вернее, поддерживал связь.

— И что?

— Суть не в этом. В марте этого года твоего отца отправили в командировку на север. Отправили из ГДР, а не из Союза. Понимаешь? Причем, отправили в спешном порядке, в режиме секретности, возможно даже против его воли. Отправили куда-то в Архангельскую область. А оттуда еще дальше, на пустынные острова расположенные в Северно-Ледовитом океане.

— Про север не знаю, но он что-то упоминал про Арктику.

— Упоминал, — кивнул Кикоть. — Но не говорил, что все связано с неким «Объектом 82». Так? Любопытно, что в августе 1984 года этот объект был закрыт. Не законсервирован, а именно закрыт. Персонал как будто бы исчез из всех архивов. Кого-то перевели, а кто-то просто пропал. Ни документов, ни приказов. Все как сквозь землю.

Я слушал, и внутри нарастало напряжение.

— Мой источник, — продолжил Кикоть, — который начал копать эту тему, сам исчез три недели назад. Вышел из дома и больше его никто не видел. Милиция тоже ничего не нашла. Официально — он уехал в длительную командировку. Но я точно знаю, что он никуда не собирался.

— Убрали? — предположил я.

— Не знаю, но такого варианта я тоже не исключаю. Важно другое, твой отец не вернулся из той командировки. Понимаешь, о чем я?

— Да, — я заколебался, стоит ли говорить Виктору, но почти сразу принял решение. — Буквально три дня назад мне сделали предложение, чтобы я участвовал в некой экспедиции, на тот самый объект, где якобы работал отец. Что, вроде как, оттуда был получен сигнал бедствия… Не знаю. Голос говорившего, после идентификации, подтвердил догадку — это мог быть мой отец.

— Хм, любопытно, — заметил Кикоть, глубоко задумавшись. — Понимаешь, что это значит?

— Что меня опять пытаются использовать в темную? Снова чьи-то интересы, в которых меня хотели использовать как пешку, чтобы решать чьи-то проблемы. Как тогда, в Афганистане с бункером, где до войны шло производство БОВ. А дальше — как получится.

— Возможно. Просто у меня предчувствие, что в этой истории что-то не чисто. Если твой отец жив и в беде, может быть так, что ты его единственная надежда. А может и нет.

Я молчал. Мысль билась в голове, как птица в клетке. Виктор вроде бы не сообщил ничего, что можно было приобщить к этому делу, но заставил по-другому взглянуть на ситуацию. В целом, одни догадки и предположения, словно кто-то пытался играть в игру, у которой не знаешь правил.

— А ты отказался?

— Да, Виктор. Семья важнее.

— Хм, пожалуй я не тот человек, что может комментировать твои слова насчет семьи…

— Зачем ты в это полез? — спросил я в лоб. Все это время меня преследовала мысль о том, что Виктор снова лезет не в свое дело. Как, впрочем, всегда.

— Потому что я не могу сидеть сложа руки, — ответил Кикоть. — Я все еще тебе должен, помнишь? Ты вытащил мою шкуру из Пакистана и только поэтому я здесь, живой и здоровый. Да, может в голове у меня тараканы, но это не важно. Я буду и дальше помогать, насколько это возможно. Хотя бы так. И Максим, твой отец, может быть, и не герой, но он человек. И он заслуживает, чтобы ты ему помог, в какую бы неприятную историю он там ни вляпался. Если, конечно, он еще жив. Ты должен ехать, не сомневайся.

— Может быть, — пробормотал я. — Может быть.

Он достал еще одну сигарету, закурил. Дым медленно растворялся в холодном воздухе.

— Ты отказался. И я понимаю почему. Семья, ребенок. Но если ты передумаешь — времени мало и еще не поздно все изменить. Экспедицию собирают или уже собрали, но вряд ли она уже покинула Москву. Такие вещи быстро не происходят. И если ты не принял их предложение, то кто-то другой поедет вместо тебя. И тут важный момент — он не будет искать твоего отца. Он будет выполнять приказ. А какой именно — можно только догадываться!

— Я тебя понял, Виктор! — тихо отозвался я. В голове уже запустился аналитический процесс.

— Хорошо. Значит, я свое дело сделал! — он посмотрел на часы. — А теперь — извини, мне пора.

Он протянул меня руку — помедлив, я ответил на рукопожатие. Затем Кикоть развернулся и пошел прочь. Я несколько секунд смотрел ему вслед, пока он не растворился в темноте.

Домой я ехал в метро, переваривая услышанное. Кикоть был прав — от меня скрывают правду. И не только от меня — от всех. Быть может, что-то случилось на том объекте? Что-то, о чем не хотят говорить. А я им нужен как звено, которое поможет прояснить картину? Как — тоже пока неясно.

Даже Хорев не сказал мне напрямую — отец пропал, нужно его найти. Мол, это в интересах страны и твоей семьи в том числе. Зачем вся эта секретность?

Ответа не было. Только чувство, что я должен действовать.

Я вышел из метро, достал из кармана телефонную карточку. Нашел автомат на улице, набрал номер генерал-лейтенанта Хорева.

Долгие гудки. Потом щелчок, потрескивание и знакомый голос.

— Хорев, слушаю! — раздался крепкий голос.

— Это Хорек. Я передумал. Насчет той экспедиции. Когда приступать?

Пауза. Генерал молчал так долго, что я подумал — связь оборвалась.

— Максим, — наконец сказал он. — Это не мой вопрос. И не был моим.

— Что?

— Сразу после твоего отказа, меня отстранили от работы. Точнее, с тобой. Вопрос передан другим людям. Теперь я бессилен и ничем не могу тебе помочь. Я понимаю, почему ты отказался и я бы на твоем месте поступил бы также. Наверное.

— Но вы же…

— Не могу, — жестко перебил он. — Извини, Максим.

Он положил трубку. Я стоял у автомата, сжимая трубку в руке. Отстранили? Значит, Хорева после моего отказа отодвинули в сторону? Ни хрена себе! Значит, те генералы — он рулят всем. Что, черт возьми, происходит?

Я повесил издающую монотонные гудки трубку, вышел на улицу. Легкий мороз кусал щеки, но я не чувствовал холода.

Домой. Сейчас главное — домой. К Лене, к Егору. День рождения Михаила Михайловича.

Я доехал до своего района, свернул во двор. С момента разговора прошло примерно минут сорок.

И сразу заметил — у подъезда стоит черная «Волга». Это не такси, это тот самый тип машин, которые используются с одной единственной целью. Штатская, но с тонированными стеклами. И двое крепких мужчин в пальто стоят рядом, переминаются с ноги на ногу.

Я напрягся, быстро прикинул в голове варианты. Однако, угрозы от них не чувствовалось, чуйка тоже молчала.

Увидев меня, они переглянулись. Неторопливо двинулись навстречу.

— Капитан Громов? — спросил один.

— Да, — ответил я. — Кто вы такие?

— Нам велели вас подождать. Не могли бы вы пройти в машину? Разговор есть.

— О чем разговор? — я не торопился следовать их указаниям.

— В машине обо всем узнаете.

Я посмотрел на «Волгу». Стекло тонированное, но в заднем окне угадывался силуэт. Кто-то сидел там, ждал.

— Хорошо, — сказал я.

Мужчины расступились, открыли дверь. Я сел внутрь.

В салоне было тепло, пахло кожей и дорогим табаком. На заднем сиденье, откинувшись на спинку, сидел тот самый сухой генерал-полковник. Только сейчас он был в гражданской форме.

Седые виски, острый взгляд. На коленях — плотная папка.

— Здравствуйте, товарищ капитан, — безо всяких эмоций произнес он, чуть повернув ко мне голову. — Садитесь. Поговорим.

Я сел. Дверь закрылась, и машина тронулась.

— Куда мы едем? — спросил я.

— Просто покатаемся. Разговор не для чужих ушей.

Водитель остановился на выезде со двора, затем машина тронулась с места, свернув направо.

— Вы знаете, зачем я вас позвал? — спросил офицер.

— Догадываюсь.

— Хорошо. Тогда не буду ходить вокруг. Моя фамилия Беркутов. Генерал-полковник Беркутов. Я курирую вопрос, косвенно связанный с вашим отцом и засекреченным объектом, где он работал. В кабинете вашего начальника было сказано далеко не все. Ну, вы же понимаете…

— Да. Я тогда отказался.

— Знаю, — кивнул Беркутов. — Но вы передумали. Я слышал ваш разговор с Хоревым.

Я удивился, но виду не подал.

— Хорев хороший офицер, — продолжил он. — Он отстранен не просто так, но это временная мера. Он слишком… эмоционально относился к вам. Мешал объективно смотреть на вещи.

— Что значит — объективно?

Беркутов вздохнул, потер переносицу.

— Объект, где работал ваш отец, имел стратегическое значение. Не буду вдаваться в подробности — скажу только, что-то, над чем он работал, могло закончить Холодную Войну. Не в нашу пользу. Поэтому информация была засекречена, а сам объект — изолирован.

— И что случилось?

— Случилось то, чего не должно было случиться. Связь прервалась. Не было никаких контактов. Вертолет с проверочной группой бесследно пропал. А потом был радиосигнал.

— Почему вы хотите, чтобы поехал именно я?

— Я хочу предложить вам сделку, — поправил Беркутов. — Помогаете нам выяснить, что произошло, а заодно помогаете своему отцу. Взамен, КГБ снимает все ограничения. Вы возвращаетесь в «Спектр». В прежней должности. Или, если захотите, с повышением.

Все более чем серьезно. Надо же.

— Звучит заманчиво, — медленно произнес я. — Но почему я? Почему не кто-то другой?

— Потому что вы капитан Громов! — жестко сказал Беркутов. — Лучше вас кандидата не найти. Вы всегда и во всем выходите победителем. Вы — разведчик, и вы знаете, как действовать в экстремальных условиях. Мыслите нестандартно. И потому что, — он помолчал, — Вы его сын.

Я молчал. Машина тем временем свернула в какой-то переулок, остановилась. Повисла тишина, только мотор урчал.

— Я согласен, — сказал я.

— Мы были уверены, что вы передумаете, — сухо усмехнулся Беркутов. Он протянул мне папку.

— Здесь — документы, карта, инструкции. Экспедиция вылетает в Архангельск завтра днем… Рекомендую подготовиться!

Меня быстро привезли обратно к дому, ехали молча. Беркутов тактично давал мне время все обдумать и если нужно, задать вопросы. Но я молчал.

Когда машина остановилась у подъезда, я уже открыл дверь и собирался выйти наружу, когда генерал-полковник произнес:

— Удачи, товарищ капитан!

Кивнув, я покинул «Волгу» и захлопнул дверь. Почти сразу же машина тронулась с места и быстро покинула двор, скрывшись в темноте. Проводив ее взглядом, я посмотрел на часы — половина девятого. М-да, быстро приехать домой после встречи с Кикотем не получилось.

Я перевел взгляд на окна нашей квартиры — везде горел свет, прапорщик Лось наверняка на месте. Хорошо, что хоть супругу заранее предупредил о том, что задержусь на службе. Такое еще случалось, но уже куда реже, чем в то время, когда я был начальником «Спектра».

Толкнув тяжелую дверь подъезда, я быстро поднялся на наш этаж. Вытащил связку ключей, но они не понадобились — дверь в квартиру была незаперта. Дома пахло жареным мясом, свежим хлебом и еще чем-то сладким. Тихонько играла музыка.

Лена хлопотала на кухне, Лось сидел в зале, листал газету. Услышав шум в коридоре, он вышел проверить. Увидев меня в полумраке, он обрадовался.

— А вот и зять пожаловал! Уже заждались тебя! — довольно произнес он, протягивая руку. — Что-то случилось? Опять на службе задержали?

— Михаил Михайлович, — ответил я, пожимая ему руку. — Извините, что так поздно. Задержали. Кстати, с днем рождения вас! Сколько стукнуло? Восемнадцать-то хоть есть?

— Конечно, мне восемнадцать и есть, а все остальное это выслуга лет! — усмехнулся Лось.

Лена показалась из кухни. Подошла, поцеловала.

— Правильно! — рассмеялся я. — Так, ну что, нужно накрывать стол?

Я прошел в спальню, положил папку на стол. Сын лежал в кроватке, размахивая ручками и дергая погремушку. Я подошел, приподнял его, поцеловал. Теплый, пахнет молоком и чем-то детским, неуловимо приятным.

— Ну что, Егор Максимович, рассказывай, как твои дела! — произнес я, глядя на малыша. Тот агукнул в ответ и улыбнулся.

— Понятно, — я выключил музыку в прихожей и вернулся обратно. — Кушал уже?

— Агу-гу…

— Вот оно что? Ну, я с тобой согласен. — улыбнулся я. — Знаете, Егор Максимович, а может будем спать ложиться?

Тот опять агукнул. Взял его на руки, покачал несколько минут, тот и заснул. Я аккуратно переложил его обратно в кроватку. Потушил свет.

— Максим, — Лена заглянула в комнату и улыбнулась. — Ты чего тут?

— Т-с-с! Тут тихий час наступил.

— А, понятно. Как на службе дела?

— Да, так… — отмахнулся я, не став делать акцент на этом моменте.

— Хорошо. Идем на кухню, стол почти накрыт. А то уже и так поздно.

Ужинали втроем. Я произнес тост. Мы с Михаилом Вихайловичем выпили по паре стопок коньяка, а Лена пила компот. Лось рассказывал про Астрахань, про дела в станице, про то, как к нему в гости сослуживцы в сентябре приезжали. Про рыбалку, про свою пасеку и многое другое. Я слушал вполуха, ковырял вилкой мясо.

Лена заметила. Придвинулась поближе.

— Максим, — шепнула она. — Что-то случилось?

Я посмотрел на нее внимательным взглядом, потом на Лося.

— Потом поговорим, — отозвался я. — Это сейчас не так уж и важно.

Потом мы обсуждали успехи Егора, последние новости. Прапорщик спрашивал меня про службу, про дальнейшие перспективы. Я ему заявил, что твердо намерен уволиться со службы, если меня попытаются снова отправить в горячую точку вроде Афганистана или Сирии. В принципе, работа аналитика в отделе у Игнатьева была неплохой с точки зрения довольствия и безопасности, но душа у меня к ней не лежала. Не мое.

После ужина Лось ушел в зал, смотреть телевизор. Мы с Леной остались на кухне. Я помыл посуду, она вытерла. Потом сели за стол.

— Рассказывай, — сказала она. — Вижу же, что-то не так!

Я принес из комнаты папку, положил перед собой. Но открывать не стал. В принципе, там ничего секретного не было — Беркутов не стал бы так просто светить секретами.

— Лена, мне нужно уехать. На несколько дней. Может, на неделю.

Она побледнела.

— Опять? Куда теперь? Афган?

— Нет, — я покачал головой. — На север. В Архангельскую область. Дальше — на острова.

— Зачем? — голос дрогнул. Мои слова ее удивили, поскольку такого ответа она точно не ожидала.

Я помолчал. Собрался с мыслями.

— Три дня назад я был у Хорева. У него были важные люди, судя по всему не из ГРУ. Предложили участвовать в одной экспедиции. Там, на севере, есть закрытый военный объект. С ним пропала связь. И там… — я запнулся. — По совместительству, находится мой отец.

Она уставилась на меня.

— Твой отец? Но откуда он там?

— Да. Он что-то упоминал про Арктику, про научный проект. Я тогда не слушал, а сейчас вот пожалел. В общем, там что-то случилось. Отец выходил на связь, но разобрать что-либо не получилось.

— И ты хочешь отправиться его спасать? — она говорила тихо, но я чувствовал — внутри все кипит. — Максим, он бросил вас с мамой одних, ты же сам говорил. А теперь ты должен лететь через полстраны, чтобы вытаскивать его из какой-то дыры?

— Я знаю, — сказал я. — И я не забыл. Но помочь ему могу только я. Кого бы ни отправили вместо меня, спасать его не в их интересах. Они просто будут выполнять приказы, и все.

— Почему? — тихо спросила она.

— Потому что я не хочу быть таким, как он, — ответил я. — Потому что я хочу, чтобы мой сын знал: его отец не бросает своих. Ни при каких обстоятельствах.

Она замолчала. Я видел, как она борется с собой.

— А если это ловушка? Если там был голос не твоего отца, а подделка? Вдруг, они пытаются тебя использовать для чего-то?

— Именно так, — кивнул я. — Пытаются. Беркутов хитрит, играет на чувствах…

Она опустила голову. Я взял ее за руку.

— Лена, я знаю, о чем ты думаешь. Но это другое. Это уже не боевая операция. Это просто экспедиция в Арктику. Ученые, полярники, техника. Там-то стрелять по мне никто не будет. Ну, разве что белые медведи или пингвины.

Лена рассмеялась, видимо представила себе того самого медведя.

— И потом, — продолжил я. — Я быстро вернусь. Через неделю максимум. И больше никуда не поеду, потому что у них не будет повода меня куда-то отправить. А попытаются надавить, я напишу рапорт на увольнение. Ну, как?

Она подняла глаза. Вздохнула, но сделала это с пониманием.

— И к тому же, Егору нужен второй дедушка. А то одного как-то маловато, не находишь?

— Хорошо, — улыбнулась она. — Иначе ты весь изведешься. Езжай. Но если не вернешься через неделю, я сама прилечу и найду тебя. Хоть на край света.

Я обнял ее, крепко прижал к себе.

— Спасибо, солнце. Как же мне повезло, что моя жена самая понимающая красавица на свете!

— Иди уже, — усмехнулась она отстранившись. — А в папке что?

— Материалы по заданию. Я предварительно согласился, но конкретного ответа еще не дал. Утром мне позвонят. А пока, нужно хотя бы бегло все просмотреть и понять, что к чему и чего они от меня хотят.

— Ну, хорошо. А я пойду Егора проверю.

Супруга ушла в другую комнату, а я достал папку, открыл и начал перебирать содержимое.

Несмотря на толщину папки, документов внутри было немного. Сложенная вчетверо карта, несколько фотографий, распечатки. Я разложил их на столе.

«Объект 82». Остров Рудольфа. Ага… Я вытащил из стола карту мира, развернул ее и принялся искать этот остров. Минута и стало ясно, куда занесло отца. Точка назначения — самый северный остров архипелага Земли Франца-Иосифа.

Я ничего не знал об этой части страны, как-то не пришлось. В советской географии имелось упоминание, что там расположена метеостанция и точка для полярных экспедиций. Ничего больше. Но то, что лежало передо мной, говорило об обратном.

Спутниковые снимки. Какие-то строения, явно не метеостанция. Ангары. Вышка. И несколько зданий, скрытых в скалах.

«Закрытый военный объект», — говорилось в сопроводительной записке.

«Создан в 1966 году. Назначение — не раскрывается».

Я перелистнул страницу. Фотография отца. Снимок сделан явно скрытой камерой — размытый, нечеткий. Он стоял у какого-то здания, сжимал в руке папку. По силуэту было понятно, что это он. А на заднем фоне какая-то металлическая конструкция.

— Зачем тебя туда послали? — задумчиво пробормотал я. — И почему ты не вернулся?

Ответов не было. Пока не было.

Я изучил карту. Остров Рудольфа — крошечный клочок земли, затерянный во льдах. Ближайшая точка — Земля Франца-Иосифа, еще несколько островов, и все. До материка — сотни километров. Зимой — лед, полярная ночь, ветра.

Как туда добираться? Либо по воздуху, либо морем.

Я отложил карту, взял документы. Технические данные, стенограммы. Глубина заложения объектов — до тридцати метров. Автономное энергоснабжение. Системы жизнеобеспечения. Что-то про радиационный фон — в норме.

Радиационный фон? Зачем на полярной станции измерять радиацию?

Я задумался. Это зацепка. Мысль крутилась, но пока не складывалась в общую картину.

— Максим, — Лена заглянула в комнату. — Ты еще не спишь?

— Сейчас, — ответил я. — Еще немного.

— Ты сидишь уже три часа! Половина первого ночи.

Она подошла, посмотрела на разложенные бумаги.

— Что это?

— Материалы по объекту, — задумчиво сказал я. — То место, куда я лечу.

— И что там находится?

— Не знаю. Данные засекречены, мне дали только то, что доступно. Но я точно уверен, там есть что-то важное. Иначе бы генерали подняли бы шум совсем другого уровня. А так получается, что все строго ограничено и зажато грифом секретности.

Она помолчала.

— Понятно. Максим, иди спать. Если все как ты говоришь, то завтра у тебя будет тяжелый день.

И это действительно было так. По своему опыту я знал, что такие операции никогда не бывают простыми. Даже сами организационные меры без проблем не обходятся, а уж перелеты, поиски транспорта, проводников, развертывание связи… В общем, эта командировкка простой точно не будет. Хорошо, что это север — там не стреляют. Ну, по крайней мере я надеюсь.

Я согласно кивнул, собрал бумаги в папку. Потушил свет. Диван был уже разобран, а из соседней комнаты раздавался храп Михаила Михайловича. Тот гудел так, что даже вода в стакане вибрировала.

Лена легла рядом, прижалась. Я обнял ее, уткнулся лицом в приятно пахнущие волосы.

— Максим, я устала… — тихо сказала она. — Устала быть одна. Всегда сама, без тебя. Да, теперь я с сыном, нам помогает твоя мама, отец… Но я хочу, чтобы ты был рядом, хотя и понимаю, что я жена военного человека. Я знаю, что ты не по своей воле мотаешься по этим командировкам. Тогда, в Сирии я полностью поняла, чем именно занимается твоя группа «Зет». Раньше я думала иначе. Я тогда все поняла, приняла как есть. Вот только тогда у нас не было Егора, за себя я не думала. А если ты не вернешься? Если Егор останется без отца?

— Я понимаю, но это исключено! — сказал я. — Много кто пытался так сделать — ни у кого не получилось и не получится.

— Ой, не знаю. Ты же не бессмертный. Вспомни то серьезное ранение, когда тебя едва смогли с того света вытянуть?

— Да, знаю. Помню. Ты это говоришь каждый раз.

— И каждый раз так и получается. Мое состояние представь, как ты на задании, так я готова таблетки пить. Ты уже говорил, что уйдешь служить в другое место, но не уходишь. Я знаю, тебя Хорев не отпускает. Но, может быть нужно идти выше? Может быть, те, кто отправляет тебя на север смогут повлиять на дальнейшую службу?

— Да, ты права. Я попробую.

Супруга чуть улыбнулась, обняла меня. Прижалась еще теснее.

— Спокойной ночи, мой защитник!

— Спокойной ночи, самая красивая, заботливая, любимая и терпелива жена!

Но сон не шел. Я еще долгое время лежал, смотрел в потолок, думал. Об отце. О Беркутове. Об этом «Объекте 82». О том, что меня ждет впереди.

И о сыне. О маленьком Егоре, который спит в соседней комнате. Ради него, ради нашей семьи я должен вернуться, что бы там ни произошло. Обязательно. Иначе и быть не может.

Уснул я ближе к половине третьего.

Утром Лена разбудила меня в шесть. Егор уже вовсю резвился в кроватке, а рядом что-то бубнил сонный Лось.

— Вставай, — сказала она. — Пора завтракать.

Я умылся, побрился, оделся. Сделал контрольный звонок. Взял уже свой «тревожный» рюкзак — теплые вещи, аптечка, аварийный сухой паек, фонарик с парой дополнительных батареек, спички, компас и нож. Конечно, остальное я возьму на месте, но свой критический запас должен быть. Это неотложное правило.

Оружие я тоже взял. Был у меня отдельный ствол, с которым я прошел не одну операцию. Его мне подогнал Шут года полтора назад. Это был уже не новый, но надежный как швейцарские часы ПБ-1С, со съемным глушителем в компактной кобуре. К нему два магазина по восемь патронов.

Лена не вмешивалась, я всегда все собирал сам. Она стояла в коридоре, держала сына на руках.

— Всегда помни, мы ждем тебя дома! — ободряюще сказала она.

— Это самое главное для меня! — ответил я.

Поцеловал Егора, поцеловал Лену. Сын что-то довольно агукнул и уронил погремушку на пол. Я улыбнулся, закинул рюкзак на плечо, вышел на лестницу и закрыл дверь.

Спустился во двор. У подъезда уже стояла черная «Волга». Та самая. Из нее вышел водитель, открыл дверь.

— Садитесь, товарищ капитан. Я вас отвезу.

Я сел. Машина тронулась.

— Куда? — спросил я.

— На аэродром «Чкаловский». Там вас ждут.

Я кивнул, откинулся на спинку.

Чкаловский — это военный аэродром под Москвой, он используется уже давно. Я много раз летал оттуда по разным направлениям, причем не только в этой жизни, но и прошлой.

Мы ехали молча. Водитель не разговаривал, а я не спрашивал. Смотрел в окно на утреннюю Москву.

Примерно через час мы были на месте. Контрольно-пропускной пункт. Как всегда — проверка документов, досмотр вещей. Потом ожидание, разрешение, выход на летное поле.

Там уже стоял небольшой самолет. Як-40, гражданская раскраска, но без опознавательных знаков. У трапа, несмотря на холодную погоду, стояло двое.

Один — высокий, худой, в очках, с бородкой. Одет в полярную куртку, шапку-ушанку. Второй — коренастый, лысый, с тяжелым взглядом. В таком же прикиде.

Я подошел.

— Капитан Громов? — спросил высокий.

— Да.

— Дмитрий Александрович Осипов, — он протянул руку. — Старший научный сотрудник. А это мой коллега, Игорь Викторович Бауманов.

Лысый кивнул, но руку не подал.

— Беркутов дал нам четкие инструкции дождаться вас здесь, в Москве. Вы изучили материалы, готовы лететь? — спросил он.

— Готов, — ответил я.

— Тогда поднимайтесь на борт. Лучше зря время не терять.

Мы поднялись по трапу. Внутри салон был переоборудован — вместо кресел стояли какие-то ящики, оборудование, карты. Я сел у окна, застегнул ремень.

Дмитрий Александрович устроился напротив, Игорь Викторович — рядом с ним.

— Вы в курсе, куда мы летим? — спросил высокий.

— В Архангельск. А оттуда в сторону Земли Франца-Иосифа.

— Частично так, — он кивнул. — В Архангельске нас встретят остальные. Группа уже собрана.

— Кто в группе? — спросил я.

— Полярники, связисты, медик. И вы. Всего десять человек.

— А вы? Вы кто? Ученые?

Дмитрий Александрович усмехнулся.

— Можно и так сказать. Мы — сотрудники засекреченного НИИ «Гроза». Нас привлекли для… консультаций.

Я посмотрел на него. Потом на Игоря Викторовича.

— Консультаций по чем?

— По военному объекту, — ответил лысый. — Мы работали с ним раньше. Знаем его устройство.

— Но объект засекречен, — сказал я. — Вас же не просто так привлекли.

— Вы правы, — Дмитрий Александрович поправил очки. — Мы были там несколько раз, последний — три года назад. В составе проверочных групп. Так что нам не привыкать.

Я слушал, и внутренний голос подсказывал: Они не те, за кого пытаются себя выдавать. Они больше на чекистов похожи, причем каких-то не простых. Скорее всего, они к Министерству Обороны отношения не имеют. Но, это только мои предположения. В процессе, все встанет на свои места.

— А вы? — понимая, что правду мне не скажут, все равно спросил я. — Вы военные?

— Нет, — ответил Игорь Викторович. — Мы — гражданские.

— Однако у вас военная выправка! — заметил я.

Он промолчал. Дмитрий Александрович отвел взгляд.

— Документы у вас есть? — спросил я. — Удостоверения?

— Есть, — ответил высокий. — В багажном отсеке. Покажу позже. Разве это важно сейчас?

— Нет, вовсе нет. Я доверяю товарищу Беркутову.

Само собой, я ему не доверял. Не потому, что ничего о нем не знал, а потому, что он появился не пойми откуда, отстранил от дела Хорева. Решили использовать меня в своих целях, при этом не открывая и половины всей правды.

Самолет тронулся, вырулил на полосу. Двигатели заревели, и мы оторвались от земли.

Я задумчиво смотрел в иллюминатор. Москва уходила вниз, таяла в облаках.

— Сколько лететь? — спросил я.

— Часа четыре, — ответил Дмитрий Александрович.

Я кивнул, откинулся на спинку. Вытащил папку — я намеревался просмотреть то, на что ночью не хватило времени.

Разные мысли крутились в голове. Эти двое — не те, за кого себя выдают. У них не обычный взгляд — у них взгляд людей, которые видели войну. Поведение, манеры, речь. Зачем они пытаются от меня это скрыть?

Но спрашивать прямо было бесполезно. Все равно не скажут.

Остров Рудольфа. Северная оконечность архипелага. Ближе к полюсу — только лед и вода.

Что там построили? Зачем? И почему отец оказался там?

— Товарищ капитан, — окликнул меня Дмитрий Александрович минут через двадцать полета. — Вы с отцом давно не виделись?

— Давно, — ответил я. — Больше года. А до этого одиннадцать с лишним лет.

— Обижены на него?

— А вот это не ваше дело, — отрезал я. — Никакого отношения к операции это не имеет.

Он не обиделся.

— Понимаю, — сказал он. — Но он хороший специалист. Таких мало. Вы наверняка в курсе, что он сбежал в ГДР?

— Разве он сбежал? А впрочем, это не важно. Лучше скажите мне, чем он занимался?

— Не могу сказать. Сами понимаете, разглашать сведения…

— А вы чем занимались?

— Можно сказать тем же, — ответил Игорь Викторович. — Но на другом объекте. В плане безопасности.

Я посмотрел на него.

— На каком?

— Закрытом, — он усмехнулся. — Все они закрытые.

Нормального разговора не получалось. Меня держали на расстоянии, прикрываясь тем, что все засекречено. Само собой, такой расклад меня не устраивал, поскольку мешал нормальной работе. Но их это не волновало.

Я вздохнул. Взял папку, перечитал сопроводительную записку.

«Объект 82. Остров Рудольфа. Начало работ в 1966 году. Назначение — исследования в области геофизики и климатологии».

Геофизика и климатология. Звучит безобидно. Но вряд ли это так.

Иначе зачем там военные? Зачем секретность? Откуда радиационный фон?

Я посмотрел на Дмитрия Александровича. Он читал книгу, делал вид, что не замечает моего взгляда.

— Дмитрий Александрович, — сказал я.

Он поднял голову.

— Что такое?

— Чем вы занимались на объекте?

Он помолчал.

— Товарищ капитан, — сказал он. — Не задавайте лишних вопросов. Все, что нужно, вы узнаете на месте. А сейчас — отдыхайте. Дорога долгая.

Я посмотрел на него хмурым взглядом. В его глазах — холод, сталь. Такой не скажет лишнего, потому что у него свои убеждения. Часто такие люди просто не понимают, что своим молчанием делают хуже и уж точно не приближают удачный исход операции.

Ну ничего, с такими разговаривать нужно в других условиях, не сейчас. Через такое я уже проходил, знаю. И все же, что ждет меня на точке прибытия?

Наш ЯК-40 коснулся полосы аэропорта Архангельск ровно в четырнадцать ноль-ноль.

За иллюминатором — серое небо, низкие облака, на «бетонке» повсюду лежал снег, в воздухе тоже снег, гоняемый туда-сюда легким ветром.

— Ну все, прилетели! Выходим! — сказал Дмитрий Александрович, поднимаясь со своего места.

Мы спустились по трапу. Холод ударил в лицо, ветер пробирал до костей, забирался под куртку, леденил щеки. Я натянул шапку пониже, застегнул «молнию» до самого горла. Позднее, на градуснике, который я мельком увидел на здании аэровокзала, было минус пятнадцать. Но с порывами обжигающе холодного ветра казалось — все двадцать пять.

Нас встретил усатый капитан в старой шинели и шапке ушанке — молодой, с румяными от мороза щеками и сонными глазами. Он козырнул, представился и повел нас к отдельному зданию в стороне от главного терминала. Обычно такие помещения используют для транзитных военных — ничего лишнего, голые стены, казенная мебель, запах мастики и хлорки. Все по-минимуму.

— Остальные прибыли три часа назад, — сказал он, открывая дверь. — Ждут вас прямо здесь.

Внутри было хорошо натоплено. Пахло горячим кофе, немного парфюмом и еще чем-то неуловимым, но знакомым. Больше половины помещения занимал длинный стол, заставленный кружками, расстеленными картами, в дальней части стопка кожаных планшетов. Несколько человек сидели без курток, только в теплых свитерах или нательном белье. Кто-то читал, кто-то дремал, привалившись к стене. При нашем появлении все зашевелились, кое-кто поднялся со своих мест.

— Мы прибыли! Знакомьтесь, — сказал Игорь Викторович, пропуская меня вперед. — Капитан Громов, представитель ГРУ, аналитик из «Спектра». Будет работать с нами, обеспечит связь с руководителем проекта, поскольку он его сын.

На присутствующих эти слова не произвели никакого впечатления — они и так знали, кто я такой. Это несколько ущемляло мою позицию, поскольку они знали все, я ничего.

Тем не менее, я кивнул. Затем меня представили остальным.

Виктор Петрович Сухов — начальник экспедиции. Ему было лет пятьдесят пять, не меньше. Седой, с густой бородой, лицо в морщинах, обветренное, но глаза — живые, цепкие. Такие люди не боятся ни мороза, ни ветра, ни одиночества. Полярник до мозга костей. Скорее всего, он из местных и к делам Беркутова относится постольку-поскольку.

Он пожал мне руку — крепко, по-мужски, ничего не сказал, только кивнул. Слова ему были не нужны.

Сергей Сергеевич Пескунов — метеоролог. Молодой, лет тридцати, с горящими глазами и быстрой речью. Он поздороался, а затем начал сыпать терминами, что-то доказывая своему соседу. Я только и слышал про атмосферные фронты, циклоны, давление, влажность. Вроде ничего важного.

Михаил Иванович Глебов — врач экспедиции. Плотный, молчаливый, с большим рюкзаком, на котором был пришит большой красный крест. Из расстегнутого отдела торчали бинты, коробки с ампулами, какой-то прибор с проводами. Он окинул меня быстрым взглядом, заметил старый шрам на руке, но ничего не спросил.

Остальные — связисты, механики, радисты. Их лица сливались в памяти, имена вылетали из головы. Только двое — Осипов и Бауманов — держались особняком. Они не смешивались с остальными, переговаривались вполголоса, и я заметил, как они переглянулись, когда меня представляли. Эти точно из КГБ, опытный глаз сразу заметит. Точно так же держался и полковник Черненко.

— Вопросы есть? — спросил Виктор Петрович, когда все расселись.

— Когда выдвигаемся? — спросил я.

— Через два часа. Сначала плотно покушаем в столовой, затем проверим снаряжение и как только прибудет транспорт, отчаливаем. До Северодвинска примерно час езды. В порту нас уже ждем экспедиционное судно, которое и закинет нас до точки. Пойдем морем до острова Хейса, из группы островов Земли Франца-Иосифа. Дальше на судах на воздушной подушке доберемся до объекта. Это самая сложная часть пути, поскольку море уже замерзло, повсюду ледяные торосы и наносы. К тому же, на той широте уже царит полярная ночь. В общем, легко не будет.

— Почему не добираемся воздухом? — спросил я. — Разве так не быстрее?

— Время года неподходящее! — заметил Пескунов. — Над Баренцевым морем висит зона чудовищной влажности, а она порождает обледенение. Корка льда на корпусе и винтах запросто может стать причиной аварии. Скорее всего, вертолет пропавший две недели назад потерпел крушение по этой же причине, хотя тогда было немного теплее. К тому же, у Ми-8 не хватит топлива чтобы туда долететь. Ранее было проще, вертушка могла взлетать прямо с судна оборудованного площадкой и дозаправочным оборудованием. Сейчас такого судна в Северодвинске нет.

— Ясно. Сколько времени займет переход морем, а затем на СВП?

— Если погода не подведет — двое, максимум трое суток. Если подведет — неизвестно. Баренцево море зимой непредсказуемо, но главная сложность ледяные торосы. Мы вообще можем не найти прохода из-за завалов льда.

Он посмотрел на меня внимательно, оценивающе. Я выдержал взгляд.

— Капитан, я так понимаю, вы в Арктике раньше не бывали?

— Нет, — честно ответил я. — Приходилось работать в пустынях, в горах, степях. В основном Сирия, Афганистан. Но не во льдах.

— Тогда слушайте и запоминайте, — сказал он. — Здесь не Афганистан. Здесь враг не человек. Здесь враг сама природа, холод. И холод не знает пощады. Думаю, нет смысла говорить, сколько бедолаг замерзли во льдах, потому что не понимали куда идут?

Я покачал головой. Он воспринял это по-своему.

— Вот что, после обеда я проведу вам отдельный инструктаж по технике безопасности, расскажу все от и до. Как только я буду уверен, что вы более-менее готовы, сообщу начальнику экспедиции.

Обед прошел быстро. Кормили на убой, иначе не скажешь. В таких условиях — это нормально. Голодный организм — слабый организм. Затем мне провели инструктаж, подробно разъяснив все азы пребывания в Арктике. В целом, все было понятно, а об остальном я догадывался. Достаточно подключить логику и смекалку и на многие проблемы решения напрашивались сами собой.

Через два часа двадцать минут мы уже ехали в УАЗ-ах. Дорога до Северодвинска была хотя и асфальтированной, но плохо чищенной, местами разбитой — колдобины, выбоины, лужи, замерзшие до состояния катка. Нашу машину трясло так, что иногда зуб на зуб не попадал.

Рядом сидел Дмитрий Александрович, смотрел в окно, молчал. Игорь Викторович — в другой машине, с начальником экспедиции.

— Что находится на «Объекте 82» на острове Рудольфа? — спросил я между делом.

— Увидите, — сухо ответил он. — Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Больше он не сказал ничего. Я думал о том, что этот человек наверняка знает намного больше, чем говорит. Но я не настаивал, лишь сделал еще одну попытку выудить из него хоть какую-то информацию. Время еще будет.

Северодвинск встретил нас ледяным ветром, запахом моря, йода и соли. Мы проехали через весь город — серые пятиэтажки, редкие прохожие, заснеженные улицы. Потом свернули к порту. Там, у причала, стояло большое судно.

«Профессор Молчанов». Экспедиционно-научное, ледового класса, с усиленным корпусом. Конечно, это не ледокол, но оно разработано как раз для работы в условиях Арктики. Довольно большое, метров восемьдесят в длину, крепкое и надежное. Сейчас, на фоне серого моря и низкого неба, оно казалось неестественным.

— Отходим через час, — сказал капитан судна — пожилой, с обветренным лицом, в меховой шапке. — Размещайтесь.

Мне выделили каюту — маленькую, тесную, с двухъярусной койкой и крошечным иллюминатором. Я бросил рюкзак, сел на нижнюю полку. Было слышно, как за бортом шумит ветер и плещется вода.

Баренцево море. Ноябрь. Ветер, холод, серое небо, которое сливалось с горизонтом так, что границы не было видно. Вода — темная, тяжелая, с редкими льдинами, похожими на белые пятна на черном фоне.

Я смотрел на это и думал о доме. О Лене. О Егорке. О том, что они там, в тепле, а я здесь — на краю света.

Вновь осмотрел материалы из папки, посмотрел карту. Сделал себе пометки, которые нужно было проверить. Сидеть в тесной каюте быстро надоело, поэтому я покинул ее и поднялся на палубу.

Несколько минут глядел вдаль на горизонт, когда сзади раздался голос.

— Что, Громов, волнуетесь?

Я обернулся. Ко мне подошел Сухов, начальник экспедиции. Он курил, выпуская клубы дыма, которые тут же уносило ветром.

— Есть немного, — признался я.

— Оно и понятно. Мне сказали, что вы первый раз в Арктике?

— Верно. Ранее бывать в ваших краях не доводилось.

— Тогда держитесь ближе к нам. Здесь шутки плохи. — Он потушил сигарету, посмотрел на море. — Вода в это время года — коварная. Температура около нуля. Падение за борт — и через пять минут человек теряет сознание. Через пятнадцать — умирает. И никто не успеет помочь. Даже если заметят сразу.

— Принял к сведению, спасибо.

— Хорошо. Кстати, те двое, что прилетели с вами. Вы вообще в курсе, кто они?

— Нет. Мне не сообщили. Просвятите меня, раз уж у вас есть информация.

— Вы что-нибудь слышали про НИИ «Гроза»?

— Нет.

— Это Научно-исследовательский институт. Очень неоднозначный и противоречивый. Их люди давно работают в этих местах, но доступ к острову Рудольфа они получили совсем недавно, всего полтора года назад. До этого, объект частично принадлежал ГДР.

— Серьезно?

— Именно так. Несмотря на то, что территория советская.

Это наводило на определенные мысли. Отец вернулся в ГДР именно после работы на севере. Теперь понятно, почему он не вернулся в СССР — ему не разрешили. Тут много вопросов, но в целом понятно. Затем, полтора года назад НИИ «Гроза» получает доступ к объекту и вновь привлекают моего отца, видимо, как специалиста. Вот куда он уехал — обратно, чтобы продолжить работу. И вот что-то пошло не так. Они зашевелились, обратились в правительство. Потеряли много времени, но все же нашли покровителей, например того же Беркутова. А дальше понятно, подключилось КГБ. Вероятно, тут придумали легенду чтобы все выглядело правдоподобно.

— Ну, я пошел. Чаю хочется. Вы, товарищ капитан, тоже долго тут не гуляйте, простудиться можно — сами не заметите.

Сухов ушел, а я остался.

Судно покачивало, кренило, бросало с борта на борт. Я переносил качку неплохо — не знаю почему. Вероятно, вестибулярный аппарат был хорошо развит или сказывались привычкы, выработанные годами службы.

Я бродил по палубе, смотрел на воду. Море было пустынным — ни кораблей, ни птиц, ничего. Вокруг только темная вода и унылое серое небо. Периодчически мимо проплывали льдины — маленькие, размером с машину или огромные, с футбольное поле. Судно обходило их, и я слышал, как лед иногда скребет по борту — тонко, жалобно, словно живой.

Потом поднялся на мостик. Капитан стоял у штурвала, смотрел вперед. Вокруг него суетились помощники — проверяли приборы, что-то записывали в журнал.

— Долго нам еще? — спросил я.

— Тридцать шесть часов, — ответил он, взглянув на меня. — Если погода не изменится.

Но погода изменилась. Ночью поднялся ветер.

Сначала он дул порывами, потом перешел в устойчивый, злой, с воем и свистом. Пошли волны — высокие, тяжелые, они накатывали на судно, иногда заливали палубу, заставляли корпус скрипеть и стонать.

Я лежал в своей каюте, слушал, как плещется вода за бортом, как гремят цепи, как где-то внизу работает двигатель.

Уснуть не получалось. Я смотрел в потолок, думал о предстоящем пути. О том, что ждет нас впереди. Мозг строил различные версии того, что могло произойти, но как раз за этим же занятием я сам и не заметил, как заснул.

К утру следующего дня ветер начал стихать, но более менее погода успокоилась к четырем часам вечера. Следующие десять часов прошли спокойно — за бортом было одно и тоже, смотреть почти что не на что.

Мы постепенно подходили к точке назначения.

Остров Хейса — клочок земли, затерянный во льдах. Небольшой, километров десять в поперечнике, весь в снегу и скалах. Здесь была советская база — несколько домиков, покосившихся от времени, ангары из гофрированного железа, техника, занесенная чуть ли не по самые окна. Имелось основное здание, где проходили все работы.

Было темно — полярная ночь, все-таки. Правда, она оказалась не совсем такая, как я представлял.

Нас встретили полярники — трое, с заросшими лицами, в плотных меховых комбинезонах. Они стояли на припае, держали в руках флажки — оранжевые, яркие, чтобы было видно в снежной пелене.

— Добро пожаловать, — сказал старший. — Мы вас ждали.

Судно причалило к припаю. С кормы сбросили трап, и мы выгрузились на лед. Я ступил на него — и почувствовал, как он прогибается под ногами. Тонкий, скользкий, опасный. Внизу, подо льдом, чернела вода.

— Не стойте на месте, — крикнул Виктор Петрович. — Идите быстрее.

Мы быстро выгрузились, прошли к домикам. Внутри было тепло. Пахло деревом, мазутом, горячей едой. Полярники натопили печь, на плите кипел чайник. Я снял куртку, шапку, сел на лавку.

— Ешьте, — сказал старший, ставя на стол кастрюлю с чем-то похожим на солянку. — Подкрепитесь. Сейчас никуда выдвигаться нельзя, а вот завтра с утра можно.

Я ел, смотрел в окно на заснеженную пустошь и думал о том, что это только начало.

Утром нас подняли в шесть. За окном еще было темно — полярная ночь давала о себе знать. Мы позавтракали, проверили личные вещи, оделись в специальные теплые комбинезоны, точно такие же, как и у местных полярников. Вышли на свежий воздух. Сегодня погода была хорошей, даже выступило солнце.

радусник показывал минус тридцать, но ощущалось как все сорок. Воздух был сухой, колючий. Через некоторое время он начинал обжигать неподготовленные легкие, заставлял кашлять.

Сухов собрал нас у ангара.

— Слушайте сюда, — сказал он. — Сегодня выдвигаемся к объекту. Расстояние — сто двадцать восемь километров. Идем на двух судах на воздушной подушке, «Гепард», проекта 1880. Это достаточно новая техника, но она себя хорошо зарекомендовала в здешних условиях. Скорость — около тридцати километров в час. По времени — четыре-пять часов. Но это если лед ровный, чего скорее всего, не будет. Будем решать проблемы по мере их появления. Вопросы?

Вопросы, конечно же были, но задавать их сейчас было глупо.

Далее он показал на карту.

— В это время года лед не ровный. Торосы, разводья, трещины. Местами — молодой лед, он тонкий, проламывается под весом. Местами — битый, суда на нем могут потерять управление.

— А что насчет обледенения? — спросил механик.

— Обледенение — главная опасность, — ответил Виктор Петрович. — Вода под судном — соленая. Она попадает на корпус, на воздушную подушку, на винты. На морозе она замерзает мгновенно. Если намерзнет лишний вес, судно потеряет управление. Или вообще встанет. Поэтому — никаких остановок. Идем до упора.

— А если все же встанем?

— Если встанем — будем откапываться. Вручную. Лопатами, молотками, в общем, чем придется. Времени это займет много. А времени у нас как раз мало. Еще неизвестно, что мы встретим на точке прибытия.

Специальные костюмы — теплые, непромокаемые, с капюшонами, с неопреновыми манжетами, чтобы снег не забивался под рукава. Жилеты, спасжилеты, перчатки в два слоя, очки-консервы, чтобы не ослепнуть от снега, на котором отражаются солнечные лучи. На ноги — унты, меховые, с толстой подошвой. В таком снаряжении я чувствовал себя космонавтом.

Солнце висело низко над горизонтом, светило тускло, совсем не грело. Наши суда на воздушной подушке стояли на льду, готовые к старту. Они были похожи на огромных серых жаб — приземистые, с толстым днищем, с винтами в кожухах. Винты были закрыты сетками, чтобы в них не попали льдины.

— Все, грузимся! — скомандовал Сухов.

Я сел рядом с Дмитрием Александровичем во второе судно. Игорь Викторович — в первое, с начальником.

Двигатели заревели. Громко, натужно, с металлическим оттенком. Судно дрогнуло, оторвалось ото льда и медленно заскользило вперед.

Мы на ебольшой скорости, около двадцати километров в час, двигались между торосами. Лед был неровным, судно подпрыгивало, кренилось, дергалось из стороны в сторону. Внутри было шумно — винты ревели, воздух свистел, корпус скрипел. Разговаривать было сложно, приходилось кричать.

Торосы были буквально повсюду — самых разных размеров, они поднимались на три-четыре метра, громоздились друг на друга, образуя хаотичные стены. Судно лавировало между ними, обходило, иногда почти касаясь бортами. Водитель — уже немолодой мужчина, с цепким взглядом и крепкими руками в мозолях — вел машину уверенно, явно пересекая эти нагромождения не первый год.

— Опасно, — громко сказал я Дмитрию Александровичу, когда мы миновали особенно узкий проход.

Он кивнул, не отрывая глаз от торосов.

— Опасно, — согласился он. — Но другого пути нет. Вездеходы провалятся под лед, а на лыжах долго и не менее опасно. Разве что ледокол сюда гнать, но это почти невозможно.

Время тянулось медленно.

Я смотрел на лед, на снег, на серое небо. Сейчас здесь было только холодно и страшно.

Через два часа мы остановились на короткий привал. Вышли из судов, размяли ноги. Кто-то курил, кто-то пил чай из термоса. Виктор Петрович сверился с картой.

— Примерно половину прошли, — сказал он. — Но дальше будет сложнее.

Он забрался на один из торосов, принялся осматривать льды на северо-востоке. Минут пять он изучал путь впереди, затем спустился обратно.

— Так, внимание. Картина хуже, чем я думал. Там ледовое поле. Торосы выше — местами, до десяти метров. Проходы уже перемешало, так что пройти мы там скорее всего уже не сможем. Нужно будет делать крюк. Лиюл восточнее, либо западнее. Но западнее в прошлый раз уже были намесы, которые мне не нравились. Так что лучше взять восточнее. Километров на двадцать.

Я посмотрел на бескрайнее ледовое поле. Оно уходило за горизонт, белое, слепящее, с редкими темными пятнами — там, где лед был тонким и проглядывала вода.

— Если мы сделаем крюк, сколько времени потеряем? — спросил я.

— Часа два-три. — Виктор Петрович убрал карту. — Но если попробуем пройти напрямик, можем потерять судно. Или людей. Выбирайте.

Посовещались, естественно выбрали крюк.

Мы снова сели в суда, двинулись дальше. Теперь лед стал еще хуже. Торосы поднимались на шесть-восемь метров, смыкались над головой, образуя ледяные коридоры. Судно с трудом пробиралось между ними, винты выли на пределе, корпус скрипел и стонал.

Брызги от подушки летели во все стороны. Они попадали на корпус, на винты, на стекла. И тут же замерзали, превращаясь в ледяную корку. Водитель то и дело включал обогрев, но он не справлялся.

— Обледенение, — сказал Дмитрий Александрович, показывая на лобовое стекло.

Я посмотрел. Стекло было покрыто толстым слоем льда, сквозь который почти ничего не было видно. Водитель включил дворники, но они тут же замерзли, превратившись в бесполезные куски резины.

— Будем останавливаться?

— Нельзя! — отрезал водитель. — Если остановимся, замерзнем здесь. Откопаться не сможем.

Скорость упала еще больше. Судно двигалось медленно, почти ползло, словно ощупывая путь перед собой. Водитель смотрел в боковые стекла, лавировал между торосами, объезжал трещины. Я сжимал поручни, смотрел вперед и думал о том, что если сейчас что-то случится — выжить здесь будет непросто.

Дмитрий Александрович молчал. Я заметил, что он сжимал в руке какую-то вещицу — медальон, наверное. В любом случае, он нервничал.

Мы обогнули ледовое поле, вышли на открытый участок. Впереди снова были торосы, но пониже. Водитель прибавил газу, судно рванулось вперед.

— Уже скоро, — сказал он.

Я внимательно смотрел в окно, более менее чистое ото льда. И вдруг заметил кое-что важное.

Слева от нас, в полукилометре, среди завалов из торосов, торчали темные обломки вертолета. Ми-8 — я узнал его по характерному силуэту, даже сквозь снежную пелену. Он лежал на боку, искореженный, с пробитым фюзеляжем. Винты были сломаны, хвостовая часть оторвана и валялась отдельно.

— Стойте! — крикнул я. — Остановите!

Водитель затормозил. Судно замерло на льду.

— Что там? — спросил Дмитрий Александрович, щурясь.

— Вертолет, — ответил я. — Наверняка тот самый, что пропал ранее… Нужно проверить его!

Мой энтузиазм был воспринят совсем не так, как я рассчитывал.

Холодно и неуверенно. И в первую очередь людьми из НИИ «Гроза».

— Громов! А какой смысл осматривать обломки? — первым возразил Осипов. — Там же все обледенело, вряд ли что-то удастся найти. Больше двух недель прошло. Ноги можно переломать — сплошное нагромождение льда.

— И что, мы просто проедем мимо?

— Считаю, что так и нужно сделать. К тому же, у нас совсем другие задачи! Обозначим координаты точки падения, передадим персоналу на острове Хейса, это значительно облегчит им поисковые работы. Они уже сами решат, что им делать дальше! А нам нужно двигаться к острову Рудольфа!

Я посмотрел на него хмурым взглядом — я таких людей знал и терпеть не мог.

Затем вызвал по рации начальника экспедиции Виктора Сухова. Доложил об увиденном, спросил о решении. Тот почему-то колебался, словно сам ожидал от кого-то разрешения.

Подобное промедление мне конечно же не понравилось. Формально, я здесь никому не подчинялся — этот момент почти не обсуждался, но Беркутов вскользь упоминал, что хотя я и вхожу в состав экспедиции, но волен сам принимать нужные решения ради результата.

И сейчас получалось, что решение за мной.

Тогда я застегнул комбинезон, уверенно направился к двери. Распахнул ее, выбрался наружу.

Ветер тут же взвыл, бросил в лицо брызги колючего снега, но я почти не чувствовал холода. Интуиция подсказывала, что мне нужно увидеть обломки вертолета поближе, что, возможно, я найду там нечто важное, что позволит быстрее разобраться в сложившейся обстановке.

— Громов, стой! — крикнул вдогонку Дмитрий Александрович. — Куда тебя понесло одного?

Я не ответил. Ноги утопали в сухом подмерзшем снегу, но я рванул вперед, перепрыгивая через ледяные глыбы. Сердце колотилось где-то в горле, ощутимо подскочил адреналин. Я чувствовал, что поступаю правильно. Это тот самый вертолет, который отправили на остров Рудольфа, чтобы выяснить, что случилось с «Объектом-82» и почему нет никакой связи. Тот вертолет не вернулся.

Я добежал до обломков, остановился, тяжело дыша. Пар клубами вырывался изо рта, оседал инеем на воротнике куртки. Я смотрел на сильно искореженную машину и не верил своим глазам.

Стандартный Ми-8 и светлой расцветке лежал на боку, вмёрзший в лед. Фюзеляж был пробит в нескольких местах — острые края металла торчали наружу, как сломанные ребра. Часть фюзеляжа была обожжена, покрыта следами копоти и выступившей ржавчиной. Лопасти винтов разлетелись на куски, одни торчали из снега в десятке метров, другие валялись прямо у борта. Хвостовая часть была оторвана полностью — она лежала отдельно, перекрученная, с пробитой обшивкой. Вокруг — обломки стекла, куски приборной панели, какие-то провода, различный мусор. Снег уже припорошил всё, но пока не скрыл главного.

— Это та самая пропавшая вертушка. — выдохнул я.

— Вряд ли их тут много лежит!

Подошли остальные. Виктор Петрович тяжело дышал после быстрого перехода. Дмитрий Александрович остановился чуть поодаль, щурился, разглядывал обломки. Игорь Викторович подошел ближе, но держался на расстоянии, руки в карманах, лицо — каменное.

— Осмотреть нужно, — сказал я. — Вдруг там осталось что-то, что поможет определить причину падения?

— Не тратьте зря время, — бросил Игорь Викторович. — Вертолет упал две недели назад. За это время здесь всё занесло снегом и обледенело, уже ничего не найти. Быть может, мы и внутрь не попадем!

— Это не проблема! Лучше всего начать изнутри кабины, — проигнорировав его недовольство произнес я и полез внутрь. Кто-то из связистов последовал за мной, но я не видел кто. Другие двинулись в обход с другой стороны.

Пробраться в кабину оказалось непросто. Обледеневшая дверь была завалена снегом, пришлось пролезать через разбитое боковое окно. Стекло хрустело под ногами, острые края царапали куртку. Внутри слабо пахло машинным маслом, гарью и еще чем-то сладковатым. В нескольких местах я заметил бурые пятна крови.

Внутри царил полумрак. Я включил фонарик. Луч выхватил из темноты приборную панель — разбитую, с болтающимися проводами. В левом кресле было пристегнутое тело пилота — все окоченевшее, обледенелое. Из груди торчал сломанный рычаг — очевидно, последствия падения. Он погиб во время удара о лед.

Второе кресло было свободно. Я полез дальше, в грузовой отсек.

И нашел внутри нашел еще одно тело. Оно лежало у переборки, лицом вниз. Руки вытянуты вдоль туловища, пальцы сжаты в кулаки. Форма — пилотская, с погонами старшего лейтенанта. Тело застыло, покрылось инеем, вросло в лед. Я перевернул его. Лицо спокойное, словно он спал. Глаза закрыты. Голова в районе виска разбита — скорее всего, тоже последствия удара. Следов борьбы я здесь не заметил.

— Пилот, — сказал я, вылезая наружу. — Старший лейтенант.

— А второй? — спросил Виктор Петрович, переглянувшись с коллегой.

— Сейчас, погон не видно. Он весь во льду.

— Их что, только двое? А где же третий? — спросил Дмитрий Александрович. — В экипаже Ми-8 должно быть три человека.

Я огляделся, добрался до двери. Ударил по ней несколько раз ногой, затем принялся расшатывать ее. Захрустел лед. С той стороны мне помогали, рывками дёргая механизм вправо-влево. Наконец, дверь поддалась и частично, со скрежетом, отъехала в сторону.

Следы. Едва заметные, но уже не свежие. Вокруг вертолета. Один человек. Следы почти сразу терялись в снежной пелене. Сложно понять, где они начинались и где заканчивались.

— Возможно, этот третий куда-то ушел! — заметил я. — Или, по крайней мере, попытался это сделать.

— Куда? — спросил Виктор Петрович, заглядывая в салон. — До острова Хейса шестьдесят километров. В такую погоду, без снаряжения, без еды, без воды… Да он бы за час замерз! Сухов?

— Это невозможно! Он бы попросту не дошел!

Но у меня было свое мнение. Я смотрел на снег, на тела.

— Скорее всего, он пошел в другую сторону, — я присел у фюзеляжа, рассматривая едва заметные следы. — На северо-восток. В сторону острова Рудольфа, до него ближе.

— Ну… До объекта примерно восемнадцать километров, — задумчиво произнес метеоролог. — Если он и знал дорогу, если у него была карта ледяных наносов… Черт, да даже если бы у него была теплая одежда, обувь, вода и еда… Нет, ну чисто теоретически…

— Тысячные доли процента, — буркнул Игорь Викторович. — Он мертв.

— А если нет? — спросил я, поднимая голову. — Если он дошел?

— Тогда он на объекте, — пожал плечами Виктор Петрович. — Или то, что от него осталось.

Я еще раз осмотрел обломки. По ним уже не понять, вертолет летел к острову Хейса от острова Рудольфа или наоборот? Такой информации в папке Беркутова не было.

Вдруг я заметил то, что не разглядел сразу. На боковом стекле, у самого люка, были отверстия. Слишком ровные, круглые. Пулевые.

Я приблизился, внимательно все осмотрел. Точно. Отверстия пулевые, стреляли изнутри.

— Смотрите, — сказал я, показывая на отверстия. — Это явно не от падения.

— Верно! Стреляли? — настороженно переспросил Виктор Петрович, наклоняясь. — Но кто?

— Не знаю. И вряд ли мы это теперь узнаем.

Я поднял голову, посмотрел на Игоря Викторовича. Тот стоял, скрестив руки на груди. Лицо ничего не выражало, хотя он заметно нервничал. Будто он знал, что мы найдем, и ждал этого. И ему не нравилось, что я проявил здесь инициативу.

— Вы что-то знаете? — спросил я прямо.

Он помолчал.

— Знаю, что вертолет пропал, — ответил он. — Знаю, что его искали. И все.

— Плохо искали. Кто мог стрелять внутри салона? Зачем?

— Громов, да мало ли что здесь было? — он пожал плечами. — Может экипаж отстреливался от медведей. Какая разница? Нам нужно на объект, а не гадать, что случилось с вертушкой! Экспедиция собрана вовсе не для этого, у нас конкретные цели!

— Разница есть, — сказал я жестко. — Потому что если в вертолете стреляли, значит, на то была причина! И уж точно эта причина не по вине медведей!

Он не ответил. Посмотрел на меня пронизывающим взглядом. Отвернулся, медленно пошел обратно к судну.

Я перевел взгляд на Дмитрия Александровича. Тот стоял, опустив голову, тоже нервничал.

Они что-то знают. Я буквально чувствовал это. Я не утверждаю, что произошедшее по их вине, но что-то они наверняка знают.

— Дмитрий Александрович, — позвал я.

Он поднял голову, посмотрел на меня странным, задумчивым взглядом.

— Что вы об этом думаете?

— Думаю, — он сделал паузу, — что нам нужно убираться отсюда. И по-быстрее.

Я слегка ухмыльнулся. Повернулся к Сухову.

— Виктор Петрович, свяжитесь с островом, нужно доложить им о находке, пусть зафиксируют координаты.

— Хорошее решение. Вернемся в судно, возобновив связь с островом Хейса.

Я еще раз посмотрел на искореженные обломки вертолета. На два тела, застывшие во льду. На следы, которые говорили о том, что здесь не все так просто.

— Идем, — сказал я.

Мы вернулись на суда. Двигатели заревели, и мы медленно двинулись дальше.

Через час погода начала портиться интенсивнее.

Сначала я подумал, что мне показалось. Ветер, который дул ровно, постепенно изменил направление, ударил в лобовое стекло. Поднялась метель, которая быстро переросла в настоящий буран. Видимость резко упала.

— Кажется, плохо дело, — заметил Дмитрий Александрович. Голос его дрогнул.

Я смотрел вперед. Видимость была просто отвратительной. Торосы, которые раньше были видны издалека, теперь возникали из ниоткуда, и водитель едва успевал уворачиваться и менять направление. Судно бросало из стороны в сторону, винты выли чуть ли не на пределе. Слышался гул, треск. Лет трещал, торосы пришли в движение, иногда наваливаясь друг на друга.

— Не нравится мне это, — произнес водитель и в его голосе слышалось напряжение. — Если встанем, нас может раздавить! Повреждение конструкции — гарантия серьезной поломки.

— Не раздавит! — перебил я. — Наверное, лучше держаться на открытом месте, чем у льдов?

— Да, лучше так. Рисков быть раздавленными меньше.

Второе судно почему-то начало отставать. Я видел, как его силуэт и свет фар то появляется в снежной пелене, то исчезает.

— Что с ними? — крикнул я радисту.

— Связь совсем хреновая, почти ничего не слышу! — отозвался он. — Помехи!

— Сбавляем скорость! Ждем!

Водитель убрал газ. Судно практически остановилось. Второе приблизилось, встало за нами. Я высунулся наружу, прикрывая лицо рукой, но меня тут же засыпало снегом. Натянув шапку, капюшон и рукавицы, я вновь выбрался наружу и пошел ко второму судну. Приблизился к двери, мне открыли.

— Что у вас? — крикнул я.

— Обледенение! — ответил механик. — Винты забиты! Нужно чистить!

— Чистите! Только быстро, иначе мы тут надолго останемся!

Я торопливо вернулся обратно, захлопнул дверь. В салоне было тесно, пахло сигаретным дымом и немного соляркой. Кто-то болтал, кто-то курил, не выходя наружу. Было тревожно.

— В чем там проблема? — спросил Дмитрий Александрович.

— Лед! Сейчас расчистят, поедем!

Минуты тянулись как часы. Я смотрел на часы, на стены, на лица присутствующих. Думал, анализировал.

Через пятнадцать минут механик второй машины постучал в дверь, махнул рукой.

— Готово! — с трудом перекрикивая вой, крикнул он. — Можно двигаться дальше!

— Вперед! — скомандовал я. — Но осторожно!

Как-то само собой получилось, что я начал отдавать распоряжения. Сухов был во второй машине, а Дмитрий Александрович не торопился отдавать распоряжения. Кажется, у него голова была забита совсем другими мыслями. После обнаружения вертолета, оба сотрудника НИИ «Гроза» начали вести себя странно. Остальные участники экспедиции инициативу тоже не проявляли.

Буран тем временем только усиливался. Скорость упала до десяти километров в час. Водитель вел судно почти наощупь, с трудом всматриваясь в снежную пелену.

— До острова около десяти километров, — сказал он. — В такую видимость это займет часа два с половиной. Если не промахнемся.

— Как получается, так и пойдем! — ответил я. — Главное, осторожно!

— Понял, сделаю!

Но через час мы встали окончательно.

Торосы сомкнулись перед нами, образовав ледяную стену высотой метров десять. Обойти было нельзя, а искать обходной путь по такой погоде — это сумасшествие. Слева были такие же завалы, справа глубокая расщелина, где плескалась вода.

— Нужно искать другой путь, — сказал водитель.

Мы двинулись вдоль завала, ища проход. Нашли его через полчаса — узкий коридор, едва проходимый для судна.

— Пролезем? — спросил я.

— Должны, — ответил водитель. Но произнес он это как-то неуверенно.

Мы пролезли, с трудом. Метр за метром. Второе судно — за нами. Снова пошли вперед.

Буран не стихал. Снег кружил, ветер выл, лед скрипел, трещал и стонал. Иногда торосы сталкивались друг с другом, и тогда раздавался гулкий, низкий звук, похожий на раскат грома. Ледяные глыбы крошились, падали, снова вставали.

— Если нас засыплет, — сказал водитель, — Точно не выберемся!

— А ты об этом не думай, просто делай свою работу! — ответил я, но и у меня особой уверенности не было.

Еще минут через двадцать мы снова встали. На этот раз окончательно, для стоянки — небольшой залив, частично защищенный от ветра. Здесь торосы были ниже, снег — не таким глубоким. Место открытое, просматриваемое.

Ожила рация. Кое-как. Сухов передал, чтобы останавливались здесь на ночь. Бурю переждать — вряд ли рядом есть место получше.

— Все, достаточно, — сказал я. — До утра побудем здесь. Потом решим.

Водитель заглушил двигатели, но оставил обогрев. Я кое-как вышел наружу, осмотрелся. Ветер даже не думал стихать, а снег залеплял собой буквально все. Видимость — метров десять.

— Нужно закрепить суда, — сказал Виктор Петрович.

Мы облачились в теплую одежду, выбрались наружу и закрепили их ледовыми якорями, натянули тросы. Потом собрались в одном судне, чтобы согреться.

— Что думаете? — спросил я.

— Буран может идти несколько часов, — ответил метеоролог. — А может и несколько дней. Но судя по показаниям и приборам, через пять-шесть часов, он стихнет.

— Ждем, — сказал я. — Другого решения у нас все равно нет.

Мы пили чай, ели сухпайки, слушали как воет ветер. Спали в мешках. Разговоры не клеились.

— Громов, — спустя время, обратился ко мне Дмитрий Александрович. — Вы зря потратили время на осмотр этих обломков. Вертолет попал в бурю, обледенел и упал. А выживший, если он был, ушел искать помощь и замерз. Все просто.

— Не просто, — ответил я. — И вы знаете, что я прав. Рано делать выводы.

Он пожал плечами.

— Вы слишком много думаете, Максим Сергеевич. Нам нужно найти военный объект, а не расследовать авиакатастрофы. Понимаете? Нужны отчёты, документы? Они будут.

Я посмотрел на него. В его глазах — холод, сталь. Такой не скажет лишнего, потому что у него свои убеждения.

— Хорошо, — сказал я. — Не будем тратить время.

Но про себя я сделал пометку. Игорь Викторович знает больше, чем говорит. И Дмитрий Александрович — тоже. Оба что-то скрывают.

Буран на самом деле стих через шесть часов. Ветер упал, снег прекратился и на небе вроде даже показались звезды.

Мы с большим трудом вылезли из судна. Снегу навалило по пояс, а местами и по грудь. Лопаты, ломы, альпенштоки. Откапывали суда, чистили винты, проверяли двигатели.

— Где Сухов? — вдруг спросил кто-то. — Кто видел Виктора Петровича?

Я огляделся. Начальника экспедиции нигде не было.

— Сухов! — крикнул я.

Тишина.

— Виктор Петрович! — позвал я снова.

Никто не ответил.

— Он же был здесь, — сказал механик. — Я видел его, когда мы остановились пережидать буран! Пока все спали, он пропал!

— Может, отошел по нужде, — предположил кто-то.

— В такую погоду? — усомнился я. — Не похоже.

Я приказал обыскать окрестности. Мы разошлись в разные стороны, кричали, светили фонариками. Но следов нигде не было.

— Он что, сквозь землю провалился?

— Так не бывает! — хмыкнул Игорь Викторович. — Нужно искать.

— А если мы не найдем? — спросил Дмитрий Александрович.

Никто не стал рассуждать на тему того, что делать дальше. Каждый понимал, это плохо.

Мы искали час. Два. Три.

Безрезультатно.

Снег замел все следы, ветер стер их. Сухов исчез, словно его и не было.

— Что будем делать? — спросил механик.

— А что нм остается? Выдвигаемся к объекту, — сказал я. — Там хотя бы есть крыша над головой. Кто знает, вдруг он добрался до базы.

— А если он мертв?

— Тогда мы найдем его тело. Или то, что от него осталось.

Я посмотрел на Игоря Викторовича. Он отвел взгляд.

— Готовьте суда, — приказал я. — Через час выходим.

Мы погрузились, завели двигатели. Судна оторвались ото льда и медленно двинулись к острову Рудольфа.

Впереди — всего несколько километров. И какая-то тяжелая таинственность, словно она была живой.

Я сидел, сжимая в кармане пистолет, и смотрел в темноту за стеклом.

Вдруг к ко мне подошел один из КГБ-шников.

— Товарищ Громов, вы действительно верите, что товарищ Сухов мог уйти сам? Мне кажется, проблема становится серьезнее!

Я промолчал. Не потому, что нечего было сказать — просто я решил, что эмоции сейчас ни к чему. Неизвестно, кому можно доверять, а кому нет.

Уж не знаю, на что рассчитывал Беркутов, но это не просто экспедиция. Цель другая.

Обстановка не радовала. Люди из НИИ «Гроза» и так на взводе, а если я покажу, что встревожен, они могут запаниковать или наоборот, замкнуться еще больше. Выкинуть что-нибудь ненужное. А мне нужно было, чтобы они говорили. Хотя бы намеками. Для этого и мне следовало вести себя спокойнее, не привлекать внимания больше чем нужно, а также проявлять поменьше инициативы. Ведь как ни крути, а что представляет из себя эта непонятная «Гроза» — не ясно.

— Ищем дальше, — сказал я спокойно. — Вот только со временем у нас туго.

Конечно, бросать человека во льдах на произвол судьбы — это преступление. Это не в моих принципах и просто бесчеловечно. Но если мы его не найдем, торчать среди торосов и дальше просто не имеет смысла. Ведь не сквозь лед же он провалился?

Мы еще раз обошли стоянку, расширили радиус поиска до полукилометра. Ничего. Снег завалил все следы, если они вообще были. Сухов просто напросто исчез, словно его с нами и не было. И я никак не мог понять — что произошло?

— Может, он пошел к объекту? — предположил кто-то.

— Ага, пешком? Зачем ему это делать? — спросил Игорь Викторович. — У него не было ни карты, ни снаряжения. Он опытный полярник, на такое не решился бы просто потому, что осознает последствия. Он лучше всех нас всех знает правила выживания в таких условиях.

— Ну какую-то цель он же всё-таки преследовал… — возразил я.

— Какую? — он посмотрел на меня с некоторым подозрением.

— Не знаю, — пожав плечами, ответил я. — Ничего толкового мне в голову не приходит.

Мы вернулись к нашему транспорту. Водителя осмотрели обе машины — да там, собственно и спрятаться было негде, кроме небольшого грузового отсека. Я дал указание еще раз проверить все снаряжение, закрепить покрепче ящики.

Оба чекиста нормально относились к моей инициативе, так как по званию я был старше обоих. Все делали как требовала сложившаяся ситуация. В вот люди из НИИ держались обособленно, чуть в стороне. Видно было, что у них свое понимание. Они непременно держались вместе, а поиски Сухова вели как-то вяло. Остальные гражданские относились к моим словам положительно-нейтрально — понимали, что кто-то должен принять командование, вот только желающих почему-то не было.

Дорога до острова Рудольфа оказалась самой сложной за весь путь. Торосы поднимались все выше, суда с трудом пробивались между ними, винты выли на пределе. Обледенение нарастало, водители то и дело останавливались, чтобы счистить лед с корпусов. Но мы шли. Медленно, упорно, со скрипом. Хорошо, хоть видимость была нормальной.

Я смотрел вперед, в серую мглу, и думал о начальнике экспедиции. О том, куда же Виктор Петрович мог деться и что вообще заставило его покинуть это место. Что могло произойти ночью, пока вся экспедиция спала. Странные дела творились, однако…

Я показывал окружающим свое волнение, и понимал, что люди из «Грозы» знают больше, чем говорят. Я чувствовал. Возможно, они и не имели отношения к исчезновению Сухова…

Наконец, после очередного изнурительного перехода, впереди показались низкие очертания острова. Он вынырнул из снежной пелены неожиданно — черная скала, сверху покрытая толстой коркой льда, а ближе к юго-восточной стороне были видны строения. Он смахивал на огромную старую черепаху, присыпанную сверху снегом.

В основании скалы было видно что-то непонятное. Металлическое, серое, массивное. Похоже на гермодверь, вроде тех, что стоят в Московском метро.

— Ну, все, — сказал Дмитрий Александрович. Голос его едва заметно дрогнул. — Мы прибыли на место. Перед вами «Объект-82».

Я присмотрелся. Научно исследовательский комплекс располагался в основании скалы, под огромным гребнем из камня и льда. Визуально видимая часть комплекса казалась сделанной из металла — обшивка, балки, какие-то агрегаты. Однако наверняка все это уходило вглубь недр острова. Вряд ли глубоко, но тем не менее. Да и сам комплекс просто не может быть большим, это технически невозможно.

Тяжелое, мрачное сооружение. Даже представить сложно, как это строили в таком влажном климате, да еще и при низких температурах и вечной мерзлоте. Летом здесь едва доходило до плюс трех. А зимой — минус тридцать и ниже.

У входа виднелись ангары, деревянные постройки — времянки, наверное, для строителей или охраны. Рядом — башня связи, снегоходы, занесенные по самую крышу, какие-то грузы в ящиках, металлические агрегаты, назначение которых я не мог определить. Все выглядело брошенным, занесенным снегом. Ни огней, ни движения. О том, что здесь вернётся человеческая жизнедеятельность можно было только догадываться.

— Внешняя дверь приоткрыта, — заметил я, взяв бинокль.

— Да, так и есть. — кивнул Осипов, глядя в ту же сторону. — И это странно. Но есть еще внутренняя. Она открывается только специальным электронным ключом.

— Полагаю, у вас есть нужный ключ?

Он молча достал из кармана небольшую пластиковую коробочку черного цвета, а в ней лежала карточка. Я не стал спрашивать, откуда она у него. И так было понятно — Беркутов дал. Это собственность научно-исследовательского института, правда, до сих пор не было понятно, кем является Беркутов в этой системе и что это вообще за система, которой оказывает поддержку и ГРУ и КГБ сразу.

Мы подобрались почти вплотную, остановились метрах в пятидесяти от границ лагеря. Выгрузились. Принялись осматриваться. Снег скрипел под ногами, ветер выл, но здесь, у подножия скалы, он был не таким сильным.

— Будем разгружаться? — спросил метеоролог.

— Нет, пока рано! — отозвался я, глядя в сторону двери. — Сначала убедимся, что опасности нет и мы в безопасности! Вдруг там утечка чего-то смертельно опасного?

Я подошел к внешней гермодвери — высотой в два человеческих роста, тяжелая и очень массивная, выкрашенная темно-зеленой, почти черной краской. Ее наверняка доставили сюда кораблями летом, целиком. Выгрузку и установку производили с помощью судовых и наземных кранов, но моей фантазии не хватало представить, как им это удалось. Попробовал открыть ее шире — навалился всей массой — она поддалась с большим трудом, правда, проем расширился всего сантиметров на тридцать. Огромные петли скрипнули.

Внутри было темно. Я вытащил и включил фонарик. Желтый луч света выхватил из темноты коридор, стены из бетона, облупившуюся краску. Пахло сыростью, плесенью и еще ржавчиной. Полный букет, который обычно бывает на старых законсервированных объектах. В воздухе чувствовалось, что совсем недавно здесь что-то случилось.

— Внутренняя дверь там, — сказал Осипов, заглядывая внутрь. — Я покажу!

Мы прошли по пустому коридору — это больше напоминало своего рода предбанник, сильно смахивающий на склеп.

Вторая дверь была поменьше, но тоже герметичной, с каким-то странным электронным замком — я такого никогда не видел. Осипов подошел, осмотрел. Достал и приложил карточку к необычному считывающему устройству. Но ничего не произошло.

Попробовал еще раз. Снова ничего. Весь замок не подавал признаков жизни.

— Нет питания, — сказал он, обернувшись к Дмитрию Александровичу. — Должны гореть две лампы, красная и зеленая. А тут — ничего. И освещения нет, даже дежурного.

— А резервное питание на объекте есть? — спросил я, осматриваясь.

— Да, имеется такое. Генераторная — внизу, под скалой. Там отдельное помещение под него должно быть. Нужно выйти и спуститься на уровень ниже.

— Так вы были тут ранее или нет?

— Здесь — да, но давно. И не везде. Мы много лет провели на аналогичном объекте, построенному по тому же проекту.

— А что это вообще за объект такой?

— Товарищ капитан, вы уже спрашивали. Увидите дальше. Если, конечно, мы вообще войдем внутрь.

Мы выбрались наружу, нашли боковую лестницу, занесенную снегом, аккуратно спустились на уровень ниже. Здесь было еще темнее, запах стоял тяжелый, спертый. Я посветил фонариком по сторонам — трубы, кабели, какие-то щитки. И, наконец, тяжелая дверь с табличкой «Генераторная. Посторонним вход воспрещен». Запертая. Ключей естественно нигде не было видно.

— Ломать? — спросил механик.

— А есть другие варианты?

Он кивнул, отыскал лом, вставил в щель. Мы налегли — дверь натужно заскрипела, но поддалась не сразу. Где-то с пятой попытки она сломалась и с грохотом распахнулась.

Внутри было тесно. Генератор — массивная установка, похожая на цистерну, облепленная проводами. Рядом — щитки, вольтметры, какие-то рычаги. Я подошел ближе, осмотрел. РИТЭГ. Радиоизотопный термоэлектрический генератор. Я немного слышал о таких — они использовались много где, не только в Арктике для автономного питания. Безопасные, надежные. Если, конечно, с ними правильно обращаться.

— Запустить можно? — спросил я.

— Попробую, — ответил механик. — Но нужно время.

Он принялся возиться с проводами, переключателями. Я отошел в сторону, осмотрелся. На полу — какие-то инструменты, масляные пятна. Смятая пачка от сигарет. Судя по всему, свежая. Оставил ее человек, медведи и пингвины, если они тут есть, не курят. Но если с объектом уже столько времени нет связи, значит, здесь все-таки кто-то есть?

— Здесь кто-то был, — сказал я. — Недавно. Сколько по штату человек на объекте?

Осипов подошел, посмотрел.

— Включая вашего отца, восемь. Наверное, это кто-то из персонала?

— Или не из персонала, — задумчиво ответил я.

Механик закончил работы, щелкнул тумблером. Где-то в глубине здания что-то загудело, заурчало. Замигали лампы на потолке, сначала тускло, потом ярче. Заработала вентиляция.

— Есть! — сказал он. — Работает!

Мы вышли обратно, поднялись по лестнице и вошли внутрь. Теперь здесь было светло — под потолком горело сразу несколько ламп накаливания. Осипов подошел, вновь использовал карту доступа. Замок пикнул, зажужжал. Внутри что-то лязгнуло и дверь приоткрылась. Потянув ее на себя, мы существенно расширили проход.

Внутри царил полумрак, хотя некоторые лампы работали.

Я шагнул вперед, осматриваясь. Бардак. Повсюду валялись мокрые и разорванные бумаги, опрокинутые стулья, разбитое стекло. На стенах — пятна, похожие на копоть. И лужи. Вода сочилась откуда-то сверху, растекалась по полу, замерзала. Бункер был частично затоплен. Витал запах влаги и сырости. Было довольно холодно, примерно около семи-восьми градусов.

— Что здесь произошло? — спросил я, ни к кому не обращаясь.

Никто не ответил. Все думали об одном и том же.

Мы медленно двинулись дальше. Коридор вывел нас в большое помещение — видимо, это и был командный центр. Мониторы, пульты, карты на стенах. Но все выключено, вроде даже как без питания. В воздухе чувствовался слабый запах гари.

Я осмотрелся. На полу — гильзы. Много гильз. Рядом — брошенный автомат Калашникова, валялся в луже. И следы крови.

— Здесь была стрельба, — сказал я. — И недавно. Как это объяснить?

Осипов подошел, осторожно взял автомат, осмотрел его.

— Наш, — сказал он. — Советский. Не экспортный. Но я не припомню, чтобы сюда поставляли оружие.

— Ну еще бы, кто-бы стал тащить сюда ствол иностранного производства?

Кто стрелял? В кого стрелял? Ответа не было.

Мы двинулись дальше по коридору, терялись в догадках. КГБ-шники напряглись, у них наверняка было с собой табельное оружие. Я свое светить не хотел, ни к чему это сейчас.

Я шел по центральной части коридора, изредка находя следы на бетонном полу — кровь, окурки, гильзы. Остальные брели за мной, глядя по сторонам.

Следы привели нас в центральную лабораторию.

Помещение было большим, с высокими потолками. Вдоль стен — стеллажи с приборами, колбами, какими-то устройствами. В центре — массивный стол, заваленный бумагами и схемами. На полу — еще гильзы, еще кровь. И тело.

Человек лежал лицом вниз, в белом халате, залитом кровью. Я подошел, перевернул. Мужчина, лет пятидесяти, с бородой, в очках. Мертв. Несколько пулевых ранений в грудь.

— Кто это? — спросил я, обращаясь к Дмитрию.

— Ученый, — ответил тот. — Работал здесь. Кажется, это Кузнецов. Антон Викторович.

— Вы его знаете?

— Встречались раньше, еще на материке. Хороший ученый и специалист.

— В какой области?

Дмитрий Александрович промолчал, а я не стал давить. Обстановка и так напряженная, а эти двое ее еще больше накаляют своим молчанием.

Я подошел ближе, склонился и медленно осмотрел тело. Рядом — портфель, разорванный, содержимое разбросано. Какие-то документы, фотографии. Я поднял одну. На ней — группа людей в белых халатах, стоят на фоне какой-то установки. В центре — человек, похожий на моего отца.

Я сунул фотографию в карман.

— Чем здесь занимались? — спросил я, поворачиваясь к Осипову.

Он молчал.

— Я спрашиваю, — повторил я. — Чем занимались в этой лаборатории? Что за эксперименты? Почему стреляли? Где все люди?

Он отвел взгляд.

— Товарищ капитан, — сказал он. — Не все вопросы можно задавать.

— А вы попробуйте ответить, — я шагнул к нему. — Мой отец работал здесь. Он пропал. Люди пропали. Вертолет сбит. В нем кто-то стрелял. И что-то мне подсказывает, что вы знаете, что здесь происходило. Я хочу знать правду.

Он посмотрел на меня. В его глазах было какое-то подобие страха. Или что-то другое?

— Это закрытая информация, — сказал он.

— Плевать на ваши грифы! — я повысил голос. — У меня есть допуск к секретам, но у вашей «Грозы» они другие. Свои собственные. Я здесь вовсе не для того, чтобы играть в шпионов. Я здесь, чтобы найти отца, а заодно понять, что тут произошло и помочь генералу Беркутову. И если вы мне не поможете, я найду свой способ! Итак?

Он молчал. Игорь Викторович стоял рядом, скрестив руки на груди, и тоже не проронил ни слова.

— Ладно, — сказал я. — Убедили. Тогда я сам найду ответы.

Я пошел дальше по коридору, освещая путь фонариком. Остальные, помедлив, двинулись за мной. Лаборатория сменилась жилыми помещениями — каюты, столовая, душевые. Везде — следы беспорядка, вещи разбросаны, мебель перевернута. Кто-то уходил в спешке.

Одна из комнат была с закопчеными стенами — значит, здесь был пожар? Очень странно!

Я заглянул в одну из больших общих кают. На койке — чей-то пустой рюкзак, фотография женщины и ребенка. Я взял ее, посмотрел. Потом положил на место.

— Где все? — спросил я. — Куда они делись?

— Может, эвакуировались, — предположил Дмитрий Александрович.

— На чем? Вертолет-то разбит. Судов здесь нет. Пешком не уйти.

Он не ответил.

Мы вышли к центральному посту связи. Аппаратура связи была разбита, провода выдраны из блоков. Я попробовал включить — бесполезно, даже признаков жизни не было.

— Связи нет, — сказал я. — И уже не будет.

— Что будем делать? — спросил механик, глядя на все это безобразие.

— Искать дальше. Искать выживших. А попутно нужно разобраться и понять, что же здесь произошло!

Мы двинулись вглубь комплекса. Коридор уходил вниз, в скалу. Стены здесь были грубыми, необработанными. Пахло холодом и сыростью.

— Там, впереди, — сказал я, показывая на дверь в конце коридора.

Мы подошли. Дверь была железной, массивной, с замком вроде того, что висел на входе. Осипов достал свою карту, приложил. Замок зажужжал, тоже щелкнул.

Дверь открылась.

За ней был просторный зал. С высокими потолками, с огромными окнами, за которыми — темнота. В центре — какая-то установка, похожая на реактор. Все было накрыто колпаком. Внутри что-то гудело, излучало тепло. Вокруг — приборы, экраны, провода.

Я подошел ближе. На установке — табличка с надписью: «Проект 82. Осторожно! Высокое напряжение».

— Что это? — спросил я.

— Энергетическая установка, — ответил Осипов. — Обеспечивала комплекс электричеством и теплом.

— Но РИТЭГ внизу…

— Он всего лишь резервный. Основной источник энергии — этот!

Я осмотрелся. Вдоль стен — стеллажи с какими-то ящиками, инструментами. На полу — еще гильзы, еще кровь. И следы, ведущие к двери в противоположной стене.

— Туда, — сказал я.

Мы прошли через зал, открыли дверь. За ней — еще один коридор, короткий, с несколькими дверями по бокам. Я заглянул в первую — пустой кабинет, разгромленный. Во вторую — склад, с ящиками, на которых написано «Осторожно! Радиация».

— Что здесь хранили? — спросил я.

— Образцы, — ответил Игорь Викторович. — Материалы для исследований.

— Какие исследования?

Он снова не ответил. Только выразительно хмыкнул.

Мы пошли дальше. Коридор закончился еще одной дверью — тяжелой, герметичной, с иллюминатором. Я заглянул внутрь.

Там была лаборатория. Большая, с длинными столами, заставленными приборами. На стенах — схемы, графики, какие-то формулы. В центре — массивный стол, на котором лежало что-то, накрытое брезентом.

Я толкнул дверь — она открылась. Внутри пахло химикатами, озоном и еще чем-то сладковатым.

Я подошел к столу, сдернул брезент.

Под ним был макет. Макет какого-то устройства — сложного, с множеством деталей, проводов, трубок. Похожего на то, что я видел в зале с реактором.

— Что это? — спросил я.

— Проект, — ответил Осипов. — То, над чем работали здесь.

— Какой проект?

Он помолчал.

— Создание нового источника энергии, — наконец сказал он. — Безопасного, дешевого, почти вечного. На основе изотопов.

Я посмотрел на макет.

— И что? Получилось?

— Не знаю, — он покачал головой. — Результаты засекречены. Но что-то пошло не так. Иначе бы мы не оказались здесь.

Я отошел от стола, осмотрел лабораторию. Увидел сбоку еще одну дверь, но на ней не было ни замков, ничего. На полу следы — кто-то заходил и выходил отсюда.

На самой двери только узкая полоса из стекла, которая была затонирована. За ней что-то тускло светилось. Вероятно, внутри помещения кто-то есть, а может и нет. Вдруг затрещали динамики, где-то под потолком.

— Кхр-кхр… Вы кто такие?

Голос из динамика заставил всех замереть. Это было неожиданно.

Я поднял голову, всматриваясь в темноту под потолком помещения и почти сразу заметил круглую решетку динамика в правом углу. Некоторое время было тихо, потом послышалось потрескивание и невнятный шум. Затем снова раздался тот же голос:

— Я спросил, вы кто такие?

Голос был мужским, хриплым, с каким-то металлическим оттенком. Говоривший заметно нервничал, может быть, даже боялся. Или злился. В любом случае, с эмоциями у него было что-то не так — это я понял уже через пару минут.

— Мы спасательная экспедиция с материка, — громко ответил я, стараясь, чтобы голос звучал четко. — Прибыли на осторов, чтобы разобраться в случившемся на объекте. С вами нет связи уже три недели. Мы отправляли к вам вертолет, но он потерпел крушение и разбился во льдах. Если кому-то из персонала нужна помощь, мы готовы ее оказать! У нас есть транспорт, свой медик и лекарства, средства связи. Мы готовы организовать эвакуацию. Только позвольте узнать, с кем я сейчас говорю?

В ответ тишина и потрескивание динамика.

— Спасательная? — голос дрогнул, затем внезапно сорвался на фальцет. Потом снова заговорил, но уже тише, словно человек говорил с кем-то, кто находился рядом с ним. — Спасательная, слышал? Ха! А кто их послал? Кто?

На мой вопрос он не ответил. То ли не услышал, то ли не понял, то ли не захотел отвечать.

— Нас направило командование, — ответил я без конкретики. — Оно обеспокоено сложившейся ситуацией на этом объекте и отсутствием связи!

— Обеспокоены? — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — А они знают, что здесь происходит? Знают? Здесь… Здесь такое… Такое… — голос снова сорвался на шепот, потом снова заговорил громче, почти крикливо. — Вы оттуда? Оттуда, да? А, я понял! Вас послали, чтобы меня убрать? Да?

Эти слова прозвучали совсем странно. Я даже засомневался — а все ли в порядке с тем, чей голос раздавался из динамиков?

— Никто не собирается вас убирать, — медленно произнес я, стараясь говорить мягко. — Наоборот, мы здесь, чтобы помочь.

— Помочь? — он засмеялся — отрывисто, нервно, с каким-то странным отзвуком. — Зачем? Вы не сможете помочь. Никто не сможет. Здесь… Здесь все сломано. Все. А они ушли. Ушли все. Давно.

— Кто ушел? — громко спросил Осипов, вмешавшись в разговор.

— Они! — голос снова повысился. — Больше года назад. Или нет? Да. В январе. Все уехали. А меня оставили. Оставили одного. Сказали — подожди. А я жду. И жду. И никто не приходит.

Кажется, у него и впрямь с головой не все в порядке. Странное чувство посетило меня — а вдруг в его словах есть некий смысл, который просто нужно понять?

Что он там сказал? Что на объекте никого нет почти целый год? Чушь какая-то!

— Вы сказали — объект законсервировали? — спросил я, стараясь не выдавать волнения.

— Законсервировали? — голос заговорил тише, словно человек вспоминал что-то важное. — Нет, я не так сказал. Просто в январе. Все уехали. А меня… меня оставили. Сказали, что здесь нужен смотритель. А я… Я ведь не хотел. Но они сказали — надо, потому что я единственный, у кого не было семьи. Дома меня никто не ждал. Я согласился. А потом… Потом началось.

— Что началось? — сложно было уловить смысл в его бессвязной речи. Особенно учитывая тот факт, что мы не видели говорившего. Может быть с той стороны двери сидит безумец, который просто отгородился от остальной части бункера.

— Голоса, — произнес он и рассмеялся. — Голоса в стенах. Лед и вода. Вода всюду и лед тоже. Я пытался ее остановить, но не смог. А теперь пришли вы. Вы — чужие. Уходите! Уходите!

Динамик захрипел, раздался щелчок, и голос пропал. Потом снова включился, но человек уже говорил тише, почти шепотом:

— Уходите. Пожалуйста. Пожалуйста.

— Да он псих! — вырвалось у метеоролога. Он нервно усмехнулся. — Бедолагап умом тронулся!

— За три недели? — возразил я, бросив быстрый взгляд на людей из НИИ. Они что-то вполголоса обсуждали. Ага, еще один тревожный звоночек.

— Мы не уйдем, — твердо сказал я, вновь посмотрев на дверь. — Мы здесь, чтобы разобраться в сложившейся ситуации. Мы не враги вам, мы же хотим помочь! Вы можете открыть нам дверь?

— Открыть? Нет! — пробормотал он, после чего повисла длительная пауза, нарушаемая лишь потрескиванием в динамиках. — Вокруг враги. Все, кто приходит. Все, кто стучит. Все, кто говорит. Я никому не верю. Никому. Оставьте нас в покое!

Динамик снова щелкнул, и на этот раз — окончательно.

Поток бессвязного бреда, который мы услышали не представлял собой никакой ценности. Слова незнакомца ничего не проясняли, а обстановка по-прежнему была неясной и тревожной.

Я медленно подошел к двери, толкнул ее. Заперто.

Массивная, герметичная, но уже без электронного замка, что был на предыдущих. Вернее, ранее он тут имелся, но сейчас был демонтирован. Осталась лишь небольшая пластина и какое-то крепление с кучей проводов.

— А что это вообще за комната? — спросил я, повернувшись к Осипову.

Он помедлил, словно решал, говорить или нет.

— Спецкомната для тестирования опытных образцов, — наконец ответил он, скривившись. — Еще там проверяли оборудование перед испытаниями. Герметичная, позднее туда добавили автономную систему жизнеобеспечения на случай, если нужно будет эвакуироваться. Если тот, кто там сидит демонтировал блок управления и заперся изнутри, открыть с этой стороны почти невозможно. Только если он сам выйдет. Но судя по всему, он там не один.

— Мне тоже так показалось, — отозвался я, хотя это не было правдой. Я склонялся к тому, что он там один, просто с головой проблемы, вот он и говорит там с вооражаемым другом.

— Войти-то можно, например, если взорвать дверь, — неохотно предложил он. — Но тогда завалит половину комплекса, так что этот вариант нам не подходит.

И это действительно было так. Даже думать нечего. Но в любом случае, сейчас туда попасть было никак нельзя.

За следующий час мы еще раз обошли все коридоры и помещения, но ничего опасного или подозрительного не нашли. Людей здесь не было, личных вещей тоже было немного. Вполне можно было бы допустить, что здесь давно никого нет. Да только вот вопрос — кто стрелял? Откуда столько гильз? Чья кровь? То мертвое тело в белом халате — слишком много вопросов и нестыковок. Где правда?

Далее я разделил людей на две группы. Часть должна была остаться здесь же у двери и организовать постоянное наблюдение. На всякий случай. А если человек или люди внутри решат выйти — мы должны быть готовы к тому, чтобы мирно либо силой, решить ситуацию. Другая часть группы отправилась разгружать суда. Я и оба КГБ-ника остались здесь, с нами же остался механик. Люди из НИИ убыли к судам, с ними пошли остальные.

— Что у вас за груз? — спросил я у Осипова, когда они принесли первые коробки.

— Оборудование. Припасы. Топливо, — ответил он уклончиво.

— Что за оборудование?

— Секретное! И Максим Сергеевич, вы же в курсе, что без соответствующего допуска, это не ваше дело, — недовольно буркнул Игорь Викторович, стоя позади меня.

Я промолчал. Но про себя отметил — эти двое становятся все более подозрительными. И груз у них явно не обычный.

Разгрузка заняла около часа. Ящики, тюки, канистры — все это сгружали на снег, потом переносили к первой гермодвери. Я не проверял содержимое и целостность — времени не было. Но запомнил, как Осипов и Бауманов нахмурились и недовольно переглянулись, когда один из ящиков чуть не упал.

Потом я вернулся в бункер, прошел в кабинет, где, судя по обстановке, ранее работал начальник объекта. Большой стол, кресло, сейф. В сейфе пусто, все содержимое забрали ранее. На столе — стопка сырых бумаг, отпечатанных на машинке, журналы, какие-то схемы.

Я взял один из журналов. Толстая тетрадь в кожаной обложке, с надписью «Рабочий журнал. Объект 82». Начал листать.

Даты, записи, подписи. Сначала — рутинные отчеты о работе оборудования, о поставках, о погоде. Потом — записи об экспериментах. Я мало что понимал в этих терминах, но чувствовал — здесь происходило нечто важное.

И вот — последняя запись. Двенадцатое января 1988 года.

«Объект законсервирован. Персонал эвакуирован на остров Хейса. Будем ждать отправку на материк. На временное хранение оставлен смотритель — техник Козырев Евгений. Плановое возвращение — через три месяца. Связь — по расписанию».

Все.

Я закрыл журнал, ухмыльнулся. Так, это не похоже на подделку. Кажется, от меня опять что-то скрыли.

Сунул его в рюкзак. Проверил пистолет. Чуйка пока молчала, но неприятное чувство уже сидело в голове.

— Вы знали? — спросил я у Осипова, когда вернулся в общий зал и дождался, пока поблизости не будет ушей. — Знали, что объект был законсервирован в январе?

Он лишь отмахнулся.

— Ерунда! Ничего тут не консерваировали. Вы что, верите тому психу? Да мы даже не знаем, кто этот человек! Заметьте, Максим Сергеевич, он не назвал ни своей должности, ни имени, ни фамилии. Ни в одном его слове нет и доли правды… Угу! Вообще-то я и Бауманов склонны считать, что он просто сошел с ума. Убил того бедолагу в белом халате, устроил стрельбу по комплексу, выгнал всех наружу, где они под воздействием низкой температуры естественно замерзли. Потом он разбил все радиооборудование, а сам законсервировался в том помещении. Видимо, у него там есть все необходимое. Либо, он выходит оттуда, чтобы пополнить запасы еды.

— Интересная теория! — пробормотал я. — Она более менее сходится с тем, что было указано в отчете, что мне дал Беркутов. Вернее, это вы так думали. Но есть много нюансов, которые ставят под сомнение все, что я от вас услышал… Кстати, я читал журнал дежурного. Сделанные там записи подтверждают слова безумца, здесь давно никого нет. Только один наблюдатель. И вы это знали. Знали, но ничего мне не сказали. Так?

— Громов! — ответил Игорь Викторович, скрестив руки на груди. — Беркутов дал нам четкие инструкции. Но лично мое мнение, все-таки нужно было вам рассказать истинную цель нашей экспедиции! Хотя он считал, что вы не должны это знать.

— Беркутов? — я сжал кулаки. — Так! Давайте-ка вот здесь по-подробнее?

Несколько секунд он просто молчал, словно подбирал нужные слова.

— А что вы хотите услышать, Максим?

— Правду! Какая бы она ни была!

— Правду вам никто из руководства не скажет! — твердо произнес он, глядя мне в глаза. — Ну ладно, так и быть, я вам расскажу. Вы наверняка не в курсе, но этот объект был построен совместно с немецкими учеными, вот только это произошло давно, еще в шестидесятых. Лаборатория полноценно заработала только в 1976 году. И исследования с тех пор здесь велись также, совместно с учеными из ГДР. Ваш отец был одним из руководителей, а после и вовсе возглавил программу и даже добился успехов. Само собой, он подписал документы о неразглашении. Что это означает, вы знаете. Но в 1984 году программу вдруг свернули, немцы прекратили исследования и финансирование. Вывезли часть образцов и свою группу. Ваш отец также убыл в ГДР, поскольку в Союз ему было возвращаться нельзя. Наше руководство тоже прекратило финансирование, затем они вывезли все самое ценное, а остальное законсервировали. По сути, тут ничего не было. Но в 1987 программу восстановили, вашего отца привлекли снова. Работа продолжилась под кураторством НИИ «Гроза», был определенный успех.

Я слушал не перебивая.

— Но как это всегда бывает, на финальном этапе немцы решили присвоить себе все лавры, а также тайно перевезти часть исследований на материк, но так, чтобы СССР не смог помешать. И у них это получилось. Однако, они забрали не все, намереваясь вернуться сюда в течении следующих трех месяцев. Оставили здесь дежурного, который выходил на связь и докладывал. А потом все оборвалось.

— Удивительное совпадение! И вы решили, что пока «Объект-82» пустует, можно по-быстрому забрать остальное. Так?

— В некотором роде, да.

Я выдержал напряженную паузу, изучая его взглядом. Вроде бы не врал, хотя заметно нервничал.

— Звучит как-то неубедительно! — заявил я. — Много нестыковок. Например, если немцы вывезли образцы, уже не знаю чего, то чего тут после них ловить? Если вы знали, что моего отца тут нет, зачем привлекли меня? Упавший вертолет… Сухов…

— Сухов! — невесело усмехнулся Осипов. — Он был на объекте несколько раз и знал, что на острове никого нет. Вертолет не был спасательным, он был нашим, с одного из экспедиционных судов. Но потерпел крушение.

Вдруг из динамиков раздался скрежет. Треск. Какие-то отдаленные гулкие голоса.

— Мы продолжим этот разговор позднее! — бросил я Осипову, затем подошел к запертой двери. Прижался ухом к холодному металлу. Тишина. Постучал.

— Козырев! — громко крикнул я. — Я знаю, как вас зовут. Давайте поговорим!

Никто не ответил. Микрофоны, видимо, были отключены. Или человек внутри просто не хотел разговаривать.

— Бесполезно, — сказал подошедший сзади Саблин. — Он не выйдет. И не заговорит.

Я обернулся. Саблин, молодой, с цепким взглядом. Осипов уже ушел — вероятно отправился консультироваться с Баумановым.

— Что думаете? — спросил я у молодого.

— Товарищ капитан… Думаю, нам нужно присмотреться к людям из «Грозы», — тихо сказал он, подойдя ближе. — Они слишком нервничают. И груз их… я видел, что в ящиках. Оружие.

— Какое именно?

— Взрывчатка. Много. И еще что-то, запакованное в герметичные контейнеры.

Я сжал кулаки. Значит, ребята из «Грозы» не просто ученые. И мы все тоже не просто спасатели.

— Хорошо, наблюдайте за ними, — сказал я.

Он кивнул и отошел.

В этот момент вдруг погас свет.

— Твою мать! — выругался кто-то в темноте за углом. Раздался грохот — что-то упало на пол.

Я вытащил и включил фонарик. Луч выхватил стены, дверь. Бледное лицо метеоролога.

— Что случилось? — крикнул я.

— РИТЭГ отключился! — ответил механик откуда-то издалека. — Пойду проверю!

Мы остались в темноте. Я приказал всем включить фонарики, держаться вместе. Сам тоже выбрался наружу и спустился к генераторной.

Механик уже возился с установкой, ругаясь на двух языках сразу.

— Перегрузка, — сказал он, заметив мое появление. — Сгорел контроллер. Нужно запускать основной реактор.

— Тот, что в центральном зале?

— Да. Без него света не будет.

— Сам сможешь это сделать?

— Не знаю, я с таким оборудованием не работал никогда. Но там наверняка все автономно. Как-нибудь разберусь.

Мы вернулись обратно в комплекс, затем прошли к реактору. Там было темно, холодно. Механик осмотрел приборы, покачал головой. Неуверенно почесал затылок.

— Нужно время. Часа три, не меньше.

— Делай. Если нужна будет помощь, зови.

— Хорошо. И это, Максим… Я могу попробовать вскрыть ту дверь, где сидит сумасшедший. Там сбоку панель с проводами, есть пара идей…

— Понял тебя, но пока не нужно. Буду иметь в виду.

Я вернулся к остальным. Приказал разбить лагерь прямо в центральном зале, у запертой двери. — там хотя бы не дуло. Кто-то спал, кто-то дежурил у двери. Я не спал. Смотрел в темноту и думал.

Реактор запустили только к ночи. Свет замигал, зажегся. Я облегченно выдохнул.

— Теперь можно и отдохнуть, — сказал Осипов, подходя ко мне. — Завтра разберемся.

Я кивнул, но спать не лег. Не думаю, что свет погас из-за них, но мало ли… Я сел в углу, прислонившись к стене, и притворился, что дремлю. Я умел так делать, имитируя сон.

Все порядком устали, поэтому вырубились почти сразу. Когда все успокоилось, я заметил, что Осипов медленно выбрался из своего спального мешка, поднялся. Огляделся, убедился, что никто не смотрит, и тихо пошел по коридору.

Выждав несколько секунд, я двинулся за ним.

Шел бесшумно, стараясь держаться в тени. Осипов не оглядывался — он был уверен, что его никто не видит.

Он привел меня к отдельной комнате, скрытой за массивной дверью. Там была аппаратура связи — рация, шифровальная машина, какие-то блоки. Я замер у входа, прижался к стене. Вот же гнида! Они намеренно скрывали, что есть связь. С кем связь, догадаться не сложно!

Осипов включил рацию, настроил частоту. Через минуту раздался голос — знакомый, сухой, металлический.

— Беркутов, — сказал Осипов. — Я на месте. Вокруг тихо.

— Докладывай, — ответил генерал-полковник.

— Объект частично затоплен. Есть жертвы. Один из ученых мертв, остальные пропали. Смотритель жив, но, судя по всему, не в себе. Он заперся в одной из комнат и не выходит.

— Плохо. А Громов как?

— Здесь. Пока не подозревает. Проявляет инициативу, думает, что все под контролем. Но долго так продолжаться не может. Он слишком много задает вопросов.

— Не вопрос, — ответил Беркутов. — Устраните его, как закончите. И всех, кто может нам помешать. Если образцы в порядке, от лишних ушей избавляемся. Пара дней максимум и операция переходит в завершающую стадию.

— Приказ понял, — сказал Осипов. — Разрешите действовать?

— Разрешаю. Удачи тебе, старлей.

Связь прервалась.

Я стоял за дверью, сжимая кулаки. Беркутов. Значит, он не просто куратор. Он — заказчик. И операция не спасательная. Она — совсем другая.

Я вернулся в общий зал, лег, притворился спящим. Но не спал. Думал. Ждал.

А утром все изменилось. Первым захрипел механик. Он сидел у реактора, пил чай, когда вдруг схватился за горло, повалился на пол. Пена изо рта, глаза закатились.

— Врача! — крикнул я.

Михаил Иванович подбежал, попытался нащупать пульс. Через минуту покачал головой.

— Мертв. Похоже на сильное отравление. Но чем, я не знаю. С таким я раньше не сталкивался. Нужны анализы крови, лаборатория. Ну и время.

Вторым упал радист. Он лежал в спальном мешке, когда начал биться в конвульсиях. Кожа горела, лоб стал горячим, как пепел. Глаза покраснели, из носа пошла кровь.

— Тоже отравление? — спросил я у врача.

— Не похоже. Слишком быстро. И симптомы другие.

— Что это тогда?

— Не знаю. Но если это не отравление, то, может быть, радиация? Или что-то еще.

Я посмотрел на Осипова. Он стоял в стороне, скрестив руки на груди. Лицо спокойное, даже равнодушное. Будто он знал, что так будет.

— Вы что-то знаете? — спросил я.

— Ничего, — ответил он.

Я не поверил. Но доказательств не было.

К полудню умер еще один. Связист, а один из механиков очень плохо себя чувствовал. Симптомы были разными, но исход печально знакомый.

— Нас травят, — перепуганно пробормотал Саблин. Он был бледен, но держался. — Причем, свои же.

— Тише. Вы в этом уверены?

— А вы — нет?

Я промолчал. Потом собрал КГБ-шников.

— Слушайте меня, — сказал я. — То, что здесь происходит — Это не случайность. Кто-то убивает наших людей. И этот кто-то, среди нас. Я думаю, что за этим стоит НИИ «Гроза».

Я посмотрел на Осипова и Бауманова. Они стояли вместе в дальней части гаража, держались особняком.

— Вы? — спросил я. — Что вы знаете?

— Ничего, — ответил Осипов.

— Нет, — твердо заявил я. — Вы — из «Грозы». Вы привезли сюда взрывчатку. Вы общались с Беркутовым ночью, когда все спали. Почему, черт возьми?

Осипов замер от неожиданности. Лицо его сделалось серым, как бетонные стены бункера.

Бауманов тоже напрягся, хотя и постарался этого не показывать. Он сделал неуверенный шаг назад, его рука скользнула под полы куртки — я заметил это движение краем глаза. Такое поведение было мне знакомо и оно не предвещало ничего хорошего.

Впрочем, внутренне я уже был готов к такому — тревожных звоночков было предостаточно. И хотя картинка в голове была неполной, определенное мнение уже сложилось. Эти двое — проблема.

— Громов, вы я смотрю никак не уйметесь? — спросил более спокойный Бауманов. Сейчас он играл на публику, однако как ни пытался удержаться, а его голос все равно дрогнул. Он потерял ту стальную уверенность, которая была еще несколько минут назад.

— К черту вашу болтовню! — жестко перебил я. — Ночью я слышал ваш разговор с Беркутовым! Про ликвидацию. Про завершающую стадию.

В общем зале повисла глухая тишина. Остальные растерянно переводили тревожные взгляды с людей из НИИ на меня и обратно. Свет ламп мерцал, отбрасывая на стены пляшущие тени. Где-то в глубине комплекса капала вода — монотонно, бесконечно, словно кто-то отсчитывал последние секунды.

Осипов затравленно огляделся. Он анализировал, что можно сделать в сложившейся ситуации и каковы шансы.

Я-то был уверен в своих силах, а вот они нет. Оба прекрасно знали, кто я такой и наверняка понимали, что сейчас инициатива не на их стороне. Собственно, у них особо и выхода нет. И они наверняка вооружены, тут даже думать нечего.

Взгляд Бауманова был рассеянным. Он искал выход. Оценивал расстояния. Я видел это. Я сам так делал сотню раз.

— Стоп! Стоп! Максим, вы всё не так поняли, — вдруг сказал он, и я услышал в его голосе фальшивые, дребезжащие нотки. — Беркутов говорил о другом. О ликвидации последствий аварии. О завершающей стадии расследования. Вы же знаете, как формулировки иногда…

— Не надо, — спокойно перебил я, чувствуя фальшь. — Я не первый день в разведке! Вы хоть понимаете, как жалки ваши оправдания? Я не знаю, на что рассчитывали… Но почему вы никому не сказали о том, что у вас есть связь с материком?

— Вы много чего не знаете, товарищ Громов! — вздохнул Осипов. В его голосе послышались стальные нотки.

После этих слов он вдруг замолчал. Бауманов стоял сбоку от него, всего в паре метрах. Я видел, как они переглянулись — это был быстрый, едва уловимый взгляд, полный отчаяния и какой-то яростной решимости. Я видел такие взгляды и раньше. В Афганистане. В Сирии. Перед тем, как люди бросаются в последнюю атаку.

— Это вы ликвидировали Сухова? — прямо заявил я. — А после начали травить других участников экспедиции?

— Ладно, ладно, — сказал Осипов, умиротворяюще подняв перед собой ладони. — Вы правы. Я не могу этого объяснить. Не сейчас. Но поверьте, у нас был свой приказ.

— Чей?

— Беркутова. Только его. Никто из ГРУ, никто из КГБ об этом не знает. «Гроза» — это особая государственная структура. Мы сами по себе, подчиняемся напрямую Министерству Обороны СССР. И у нас свои задачи.

— Какие задачи? Имитировать спасательную экспедицию, а в процессе следования к точке назначения убивать ее членов?

Он не ответил, только тяжело вздохнул. Я мог бы действовать жёстко, в экспресс режиме, но чуйка подсказывала — нельзя! Если я перейду к активным действиям, могу упустить что-то важное.

— Вы просто не понимаете. Я вам сейчас покажу. Все покажу.

Осипов медленно повернулся и направился к одному из ящиков с грузом — к тому самому, который вызвал у меня подозрения еще при разгрузке. Я следил за ним, держа пистолет наготове. Бауманов остался на месте, скрестив руки на груди, но я заметил, как его пальцы сжимаются и разжимаются — считает секунды. Ждет сигнала.

— Я все вам объясню, — бормотал Осипов, не оборачиваясь. Голос его звучал глухо, словно он говорил не со мной, а с кем-то внутри себя. — Но сначала покажу кое-что. То, ради чего мы здесь.

Он наклонился над ящиком, принялся возиться с замком. Я понимал — он тянет время, пытается перехватить инициативу. Я слышал, как металл скрежещет о металл, как щелкают крепления.

Саблин стоял в нескольких метрах от меня, ничего не понимая. Теперь он смотрел на «ученых» так, словно они паразиты. КГБ-шники тоже насторожились, словно ищейки.

И в этот момент Игорь резко обернулся.

Я увидел это за долю секунды до того, как он выхватил пистолет. Короткий, черный скошенный ствол, направленный прямо на меня. Пистолет «Макарова». Его невозможно не узнать.

Лицо Осипова было сосредоточенное, искаженное, с каким-то неестественным оскалом. Глаза — пустые, стеклянные.

Он выстрелил дважды. Почти без задержек.

Но я был начеку. Первая пуля просвистела над моим ухом, я почувствовал, как воздух обжег кожу. Вторая ударила в бетонную колонну в том месте, где я стоял секундой раньше. Я прыгнул в сторону, закатился за ящики, услышал, как дробь бьет по дереву, как кто-то закричал — коротко, отрывисто, как от боли. Справа тоже раздалась стрельба — это бил КГБ-шник. Правда, он слишком торопился, поэтому стрелял почти не целясь.

Снова выстрел. После этого погас свет.

— Беги! — крикнул я замешкавшемуся Михаилу Ивановичу, и тот плашмя упал на пол, укрываясь за бетонными блоками.

Я выхватил свой ПБ-1С, который был подготовлен мной заранее. Высунулся из-за ящика, выстрелил вдогонку — раз, другой. Осипов и Бауманов уже бежали к выходу, топоча ботинками по бетонному полу. Скорее всего, пули ушли в пустоту.

— Стоять! — заорал я, но они уже скрылись за поворотом коридора.

Я рванул следом, но в полумраке споткнулся о какой-то растянутый кабель, упал, и больно ударился коленом. Поднялся, сделал еще несколько шагов. Слишком поздно. Где-то впереди грохнула тяжелая дверь, и наступила тишина. Только капала вода и бешено стучало сердце.

— Кажется, они ушли, — сказал Саблин, подбегая ко мне. Дышал тяжело, на лбу капельки пота. — В бункере, скорее всего, их больше нет!

— Черт возьми, снаружи же наш транспорт! — вскрикнул я, вскакивая на ноги. Прихрамывая, мы бросились к выходу. Врач за нами.

Выскочив наружу, мы с КГБ-шником остановились. Озирались по сторонам, пытались определить, куда именно они направились. Сейчас было полярное утро, если можно так выразиться. Мрачное, темно-серое небо, плотные низкие облака и снег, который не то шел, не то кружил в воздухе. Ветер порывами бил в лицо, обжигал щеки.

Осипов и Бауманов уже были у судов на воздушной подушке — там мелькали лучи света. В полумраке я различил, как они отчаянно возятся с двигателем, как один из них отцепляет тросы, которыми мы закрепили технику. Рывками, быстро, торопливо.

Вдруг показался один из водителей — они не ночевали с нами в бункере, предпочитая спать внутри судов, поскольку бросать технику на всю ночь было нельзя. Кажется, он хотел понять, что происходит. Раздался выстрел, человек упал.

— Суки! Стреляй! — крикнул я бегущему впереди КГБ-шнику, вооруженному пистолетом «Стечкина».

— Не достану, — остановившись, ответил он, щурясь от ветра. — Слишком далеко.

Бить из ПБ-1С на такое расстояние тоже не имело смысла. Мы бегом бросились вперед.

Осипов уже влез в кабину СВП. Двигатель натужно взревел — сначала хрипло, потом ровно, мощно. Судно медленно оторвалось ото льда. Бауманов остался снаружи — я видел, как он торопливо подбежал ко второму судну, несколько раз выстрелил. Затем он бросился обратно, запрыгнул на борт. Судно заскользило вперед, быстро набирая скорость.

Я вскинул ствол и вдогонку выстрелил несколько раз подряд. КГБ-шник последовал моему примеру. Но эффект если и был, то минимальный — они ушли, угнав судно. Второе, наверняка если и на ходу, то повреждено.

— Вот твари! — прорычал я от досады, опустив пистолет.

Через минуту Осипов и Бауманов скрылись за ледяными торосами, и только шум двигателей еще некоторое время разносился надо льдами, смутно напоминающий вой.

— Нужно проверить вторую машину, — сказал я, бросившись к оставшейся машине. — Вдруг, все не так плохо?

Но быстрый осмотр дал понять, что картина хуже, чем мы думали. Двигатель был прострелен, тут без вариантов.

— Выведено из строя, — с досадой ответил Саблин, осмотрев повреждения. Губы его сжались в тонкую линию. — Я не механик, но… Без запасных частей это не починить! Не в таких условиях!

Водитель второго судна лежал на льду, неподалеку от нас. Рядом растекалось темно-красное пятно. Он был мертв.

Я выругался. Коротко, но от души. Парня убили ни за что, просто так.

Честно говоря, начиная разговор, я не рассчитывал, что они пойдут на такой дерзкий и жестокий шаг. Думал, что смогу их нейтрализовать прямо в бункере, а чекисты помогут сохранить контроль. Но тут был и важный момент — взрывчатка. Начни я активный допрос, они вполне могли ее использовать.

Нет, все правильно. Сцена разыграна.

Правда, теперь получалось, что мы остались одни. В пустом и холодном комплексе, на самом краю земли, во льдах, без связи и без транспорта. Я шел сюда за отцом, а его здесь нет. И судя по всему, уже давно. Все это пустышка. Обман. Чья-то приманка. Меня заманили сюда хитростью, разыграв сложную, продуманную многоходовку. Но их первоначальный план все равно пошел не по плану, потому что я вмешался раньше, чем они думали. Еще бы немного и…

Было холодно. Мы торопливо вернулись в бункер. Мы закрыли входную дверь — внешнюю, герметичную. Задвинуть тяжелый засов не вышло — он примерз. Вторую дверь мы захлопнули, но это ненадежно.

Я собрал всех в центральном зале. Нас осталось четверо.

Я, старший лейтенант Саблин, его напарник — старший лейтенант Морозов, который ранее еще и был отравлен, но кое-как очухался. Сейчас он сидел в углу, прижимая к груди раненую руку. Срикошетившая пуля зацепила его, когда Осипов начал стрелять. Рана была неглубокой — пуля скользнула по ребру и вошла в руку, к счастью не задев кость. Правда, крови было много. Врач Михаил Иванович — возился с ним, накладывая новую повязку, лицо его было сосредоточенным и бледным.

Больше никого. Остальные — механики, связист, метеоролог — лежали в разных концах бункера, накрытые брезентом. Трое, которые еще вчера пили чай, переговаривались, спорили о погоде. А теперь — тишина.

Именно в чай люди из НИИ добавили какой-то сильнодействующий яд. И это было просто и надежно. Именно чаем и согреваются, когда холодно. Я-то обычный черный чай почти не пью и уже давно — с прошлой жизни хватило. Мне больше сирийский нравится, но здесь его не было. Здесь я временно заменил его кофе, который готовил сам.

Четверо из десяти. Как оказалось, второй водитель тоже пропал. Возможно, они увезли его с собой.

Я смотрел на людей и чувствовал, как внутри поднимается злость. Не на Беркутова, не на Осипова — на себя. Я должен был предвидеть, что они выкинут что-то подобное. Однако был уверен, что в присутствии чекистов они не рискнут выступать в открытую и не станут применять оружие. К сожалению, это не тот враг, с которым я привык сражаться. Этот коварнее, хитрее.

Я должен был понять ситуацию раньше, принять иные меры. Хотя, казалось бы — все и так достаточно просто и очевидно. Бауманов не производил впечатление убийцы, больше вопросов было к его напарнику, Игорю Осипову. Я думал, он главная проблема.

— Что мы теперь будем делать? — спросил Саблин. Голос его звучал глухо, устало. Он опустился на ящик, вытер лицо рукавом.

— Ну, вход в комплекс мы перекрыли! — ответил я. — Снаружи теперь никто без шума не войдет, карта доступа им не сильно поможет! Но у нас почти нет средств, чтобы организовать оборону. Однако… Льды сами по себе защита, они все сделают сами. К тому же, наверняка в бункере есть своя оружейная, раз мы видели столько пустых гильз и брошенный автомат. Нужно ее найти, но это позднее. Сейчас нужно еще раз обойти весь комплекс, все тщательно проверить. Мы что-то упустили.

— Хорошо!

Далее мы заперли все двери, какие смогли. Внешнюю гермодверь трогать не стали, а внутреннюю дополнительно забаррикадировали так, чтобы без шума через нее не пройти. Дополнительно подперли ящиками, придвинули контейнеры.

Комната связи, где Осипов разговаривал с Беркутовым, оказалась бесполезной. Те двое заперли ее намертво — карта доступа осталась у кого-то из них, а взломать дверь отсюда не было никакой возможности.

Я пробовал. Бесполезно. Прочная, герметичная сталь, простая и надежная электроника, автономное питание. Не пробиться.

— Зараза, вот твари! — сказал Морозов, когда мы закончили. Лицо его было бледным, под глазами залегли темные круги. — Если они вернутся, придется занимать глухую оборону!

— Зачем им возвращаться? — недоуменно спросил врач.

— Они оставили здесь очень много взрывчатки, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем я чувствовал. — Дело не доделано. Поэтому, так просто они не отцепятся! И еще им нужно то, ради чего они сюда прибыли. Образцы. Документы. Они их так и не забрали, хотя и подготовились. Мы для них помеха.

— Я не понимаю, почему? Зачем они вообще все это начали?

— Все просто! — вздохнул я, глядя на Саблина внимательным взглядом. — Думаю, что это никакая не «Гроза». Это завербованные мародеры, возможно работающие по наводке ЦРУ. Они выдают себя за других людей. Пока бункер никем не использовался, считалось, что тут никого и нет. Но это не так, здесь был Козырев — тот сумасшедший, что заперся от остального мира, вообразив в своей голове непонятных врагов. Крыша у него поехала не просто так.

Меня слушали, не перебивали.

— Далее американцы как-то получили сюда доступ, узнав о том, что последняя группа ранее убыла с объекта. Внедрились в окружение, получили документы сотрудников. Запустили сеть. Агентуры ЦРУ в Москве хватает, они грамотно и скрытно вышли на НИИ «Гроза». Сориентировались, нашли подход. Возможно, заранее запустили щупальца в КГБ и даже ГРУ, пусть и криво. Так они протолкнули эту задумку насчет засекреченной экспедиции.

— Откуда ты это знаешь?

— Это лишь мои наблюдения. Догадки. Но я знаю, что эти ребята в таких делах знают толк. Тут несложно все просчитать, достаточно было наблюдать и думать.

— Ну а зачем все это было начинать?

— Ну… — начал я, затем осекся и через несколько секунд продолжил. — Началось все с того, что мой отец и остальные ученые покинули объект. Они оставили наблюдателя, с целью вернуться сюда в течении пары недель и забрать результаты и оборудование. Но не срослось, что-то пошло не так. Связи не было. Вероятно, время года неподходящее или финансирования не хватило. Не знаю. А Беркутову были нужны разработки, чтобы потом либо использовать их в своих целях, либо продать. Американское ЦРУ, курируя этот проект, вероятно поставило им задачу, сначала все разграбить, а потом уничтожить. Так можно было решить сразу две проблемы — скрыть все следы, чтобы настоящие люди из НИИ «Гроза» ничего не получили и гарантированно остаться чистыми. Свалить из страны. Я даже не удивлюсь, что Беркутов никакой не генерал. Фиктивные документы. Деталей не знаю, да это и не важно. Для меня тут только одна непонятная загвоздка, зачем они привлекли к этому делу меня? Для чего эта история с обрывом связи, с голосом отца?

— Ты же Громов! — произнес Саблин. — Герой афганской войны!

— Я никакой не герой! — возразил я. — Мне просто везло. И к тому же, я был не один.

Саблин хмыкнул, затем громко произнес:

— Неважно, но на тебя по-прежнему кто-то точит зуб. Тебя сюда заманили, усыпив бдительность.

— Да, возможно… — кивнул головой я, затем подумав, продолжил. — Получается, покончить со мной где-то во льдах куда проще, чем в Афганистане или Пакистане⁈ Хм, может быть. В этих условиях это и впрямь проще всего, а приманка — мой отец. Ее грамотно протащили через руководство ГРУ, хотя я плохо представляю, как им вообще это удалось! Далее они подстроили аварию спасательного вертолета — вуаля, легенда готова. Хотя куда делся один из членов экипажа, все еще загадка. Вероятно, замерз во льдах. Так, ну а когда экспедиция была готова — проработанный сценарий уже имелся и они начали действовать. Сложно, трудно, но допустимо.

На многие вопросы у меня пока еще не было внятного ответа. Но я докопаюсь до истины, другого не дано!

Холодало, а нужно было как-то согреться. Мы развели костер в одном из помещений — благо в бункере нашлись бочки, деревянные ящики, старая мебель. Я разбил один из ящиков, раскрошил доски, поджег. Тепла было мало, дыма много — но хоть что-то. Пламя отбрасывало на стены пляшущие тени, и мне казалось, что эти тени живые — они двигались, переплетались.

Я сидел у огня, смотрел на пляшущие языки пламени и думал.

Если отца здесь нет, если объект законсервирован еще в январе, если вся история с сигналом бедствия — ложь, то зачем? Что Беркутову нужно от меня?

— А что вы знаете про Беркутова? — спросил я у чекистов.

— Мало, почти ничего. Но он не тот, за кого себя так старательно выдавал. Нас включили в экспедицию в последний момент, ему это не понравилось.

— То есть, он не генерал-полковник КГБ?

— Точной информации нет. Сложно распознать, где истина, а где подделка документов.

Я перебирал в голове варианты, и каждый был хуже предыдущего. Мысли все больше путались в голове.

Либо Беркутов знал, что «Гроза» задумала что-то неладное. Он подставил меня, чтобы я стал свидетелем. Или козлом отпущения. Если что-то пойдет не так — крайним будет капитан Громов, который самовольно покинул место службы, самовольно присоединился к экспедиции, самовольно… Дальше можно придумать что угодно. И никто не будет разбираться, где правда, а где ложь.

Второй вариант — Беркутов действовал в интересах «Грозы». А я нужен был им, чтобы открыть какие-то двери. Физически — не знаю. Может, мой отец оставил здесь что-то, что открывается только с моей помощью. Тоже не ясно.

Третий — вся эта история — месть. Беркутов имел зуб на меня. Либо отца. Меня использовали, чтобы добраться до него. Или просто чтобы насолить. Но отца здесь нет. И не было. Значит, и месть не удалась.

Ну и четвертый, самый глупый. Это не операция. Это зачистка. «Гроза» решила избавиться от всех, кто знал об объекте. Ученые уже мертвы. Смотритель заперт. Экспедиция почти уничтожена. Остались мы — четверо. И если Осипов и Бауманов вернутся, они нас добьют.

Я сжал кулаки. Нет, не добьют. Я не позволю.

— Товарищ капитан, — окликнул меня Саблин. Он стоял у стены, прислонившись плечом к холодному бетону. — Что нам теперь делать?

Эта ночь в бункере тянулась бесконечно.

Закутавшись в теплую куртку, я сидел у входа, прислонившись спиной к бетонной стене и смотрел на керосиновую лампу, что стояла посреди помещения. Света от нее было мало, но это лучше, чем ничего. Фонарик я давно погасил — глаза привыкли к ограниченной видимости. Я более-менее различал очертания коридора, дверные проемы, груду ящиков, спящих на полу людей.

Где-то там, снаружи, натужно выл ветер над ледяными торосами, но здесь, внутри, было очень тихо. Только по-прежнему откуда-то капала вода, да где-то в глубинах бункера ещё работало какое-то дежурное оборудование.

Вроде бы ничего особенного — ну, подумаешь, вода капает. Но спустя время этот звук начинал действовать на нервы. Монотонно, бесконечно, словно кто-то отсчитывал время до рассвета. Термометр на стене показывал температуру — плюс семь градусов. Холодновато, но снаружи намного хуже. Порой пробирало до костей, несмотря на теплый полярный комбинезон.

Я давно уже, ещё в прошлой жизни, заметил закономерность — как тепло ни одевайся, какого бы качества ни была твоя одежда, при отрицательной температуре все равно наступает момент, когда потеря тепла достигает той отметки, при которой человек начинает замерзать, что приводит к печальному итогу.

Сидеть в тишине иногда полезно. Но чаще нет. В голове вился рой мыслей. Сначала я думал о семье. О доме.

Егор и Лена. Михаил Михайлович, что был у нас в гостях. Мама в Батайске. Сейчас все это казалось далеким, почти нереальным. Я закрывал глаза и пытался представить их лица, но перед глазами сама собой возникала только бетонная стена «Объекта-82». Ящики. Темнота.

Спать почему-то не хотелось — организм давно перешел в режим ожидания, тот самый, который я знал по десяткам пройденных операций. Но мысли сами собой лезли в голову, и я не мог их остановить. Порой борьба с самим собой самая сложная.

Подумав о хорошем, невольно перешел к тревожным мыслям. Времени у меня было предостаточно, поэтому я решил провести работу над ошибками и тщательно обдумать все, что произошло с самого начала этой экспедиции.

Осипов и Бауманов, отморозки, выполняющие мерзкие приказы некоего генерал-полковника Беркутова, состоящего в руководстве НИИ «Гроза»! Пока что я их не понимал в полной мере — вроде бы и все очевидно, но были и неоднозначные моменты. Я прокручивал в памяти каждое их слово, каждое действие. Они заранее знали все, знали, что объект законсервирован. Знали, что моего отца здесь нет. Знали, что вся история с сигналом бедствия — ложь. И все равно тащили сюда взрывчатку. Зачем? Чтобы уничтожить то, чего здесь уже не было? Или чтобы замести следы того, что уже сделали? Пока что их действия вызывали только массу вопросов, логики не было. Пока не было.

Я вспомнил про начальника экспедиции, товарища Сухова. Опытный полярник, бесследно пропавший ночью, во время вынужденной стоянки у ледяных торосов. По всему получалось, что он просто пропал, будто его и не было. Но он не мог просто взять и уйти в ночь без снаряжения. Ведь его личные вещи остались в СВП. Значит, его заставили. Вывели наружу насильно. Или убили.

Кто мог это сделать? Да кто угодно! Механик, радист, связист — все они умерли не своей смертью. Яд. А может, что-то другое, ведь мы до конца не поняли, только ли чай был отравлен⁈

Я не был экспертом, но видел, как они корчились, как пена шла изо рта, как кровь из носа. Это совершенно не было похоже на случайность. И тем не менее я не видел, чтобы Бауманов или Осипов что-то подмешивали в чай, они почти всегда были на виду. Почему тогда погибли не все? Чекисты тоже пили тот чай, но плохо стало только Морозову, с Саблиным-то все было нормально.

Я с самого начала понимал, что люди из НИИ — странные. Подозрительные. Слишком много ярлыков «НО» к ним можно было прицепить. За все то время, пока мы были в составе экспедиции, я понимал — они что-то скрывают. И я ничего не делал, чтобы их остановить.

Эта мысль жгла меня изнутри. Я просто учитывал все, принимал к сведению и ждал. Ждал, когда они раскроются сами, пока перейдут к активным действиям. Ждал, когда смогу действовать наверняка. А они, надвинув ширму, тихо делали свое дело. Убирали членов экспедиции, одного за другим.

Да, информация про наличие у них взрывчатки вызывала вопросы, но это ещё ни о чем не говорило. Сухов пропал ночью, когда Осипов и Бауманов были в разных машинах. Вертолет спасателей — это вообще отдельная тема.

У меня не было доказательств. Только догадки и подозрения. А в разведке подозрения без доказательств — немногого стоят. Меня одолевали сомнения, быть может не все так очевидно? Быть может, есть кто-то ещё, на кого нельзя подумать?

Я наблюдал за ними, держал все под контролем, но вместе с тем понимал, что что-то не так. Я ждал. Ждал слишком долго, как показали последние события.

Я ошибочно считал, что они просчитаются раньше и тогда я устрою им жесткий допрос с пристрастием, а парни из КГБ мне в этом помогут. В итоге ошиблись все мы. Чекисты, кстати, оказались какие-то деревянные. Проницательности в них было ровно по нулям, подготовка так себе. Больше топтались на месте, создавая видимость своего присутствия. Если бы не мое прямое обвинение и столкновение, они бы так и ходили друг за другом, не понимая, что происходит и кто следующий.

Сейчас старший лейтенант Саблин спал в углу, держа руку на кобуре с пистолетом. Его коллега, старший лейтенант Морозов бредил во сне — я слышал, как он звал какую-то Танюшу. Супруга, наверное.

Врач лежал неподалеку от него, иногда просыпаясь и проверяя состояние раненого. Огонь, которым мы пытались прогреть помещение почти догорел, и в зале стало совсем холодно. Стоял отчетливый запах дыма — вентиляция в полной мере не справлялась, так как дежурный источник электрической энергии работал на честном слове. Температура постепенно падала.

Я посмотрел на закрытую дверь, за которой скрылся Козырев — у него там наверное тепло и сухо. Не то что здесь. Интересно, что же здесь произошло? Почему он там?

Ещё кто-то должен был следить, чтобы в бункер не попытались влезть непрошенные гости, сбежавшие несколько часов назад. Или не вышел. Общим голосованием решили, что первую половину ночи дежурю я, потом Саблин. А самый короткий период, уже утром возьмет на себя врач.

Время тянулось медленно. Я проверял часы — стрелки ползли, как улитки. Половина двенадцатого. Двенадцать. Тишина.

И вдруг я услышал звук. Тихий. Скрежещущий. Металл терся о металл. Какие-то щелчки.

Я замер, не двигаясь. Сердце начало стучать быстрее — прямое действие гормона адреналина и кортизола. Звук шел из коридора, оттуда, где была запертая дверь, за которой и скрывался Козырев. Я прислушался. Снова тот же звук. Что-то скрипнуло. Стукнуло.

Стало понятно, безумец засевший в отдельной комнате, пытается оттуда выйти. Или уже вышел.

Та самая герметичная дверь, у которой отсутствовал электронный замок, открывалась изнутри. Это было очевидно. Но зачем единственный житель бункера решил выйти? Уж не для того ли, чтобы устранить тех, кто остался?

Очень медленно, стараясь не шуметь, я вытащил свой пистолет. Проверил магазин — полный. Снял с предохранителя. Потом медленно приподнялся, бесшумно направился в ту же сторону. По пути тронул за плечо Саблина, сразу же показал ему знаками, чтобы держал рот на замке и не шумел лишний раз.

— Тише, — шепнул я. — Я слышал шум!

— Они что, вернулись? — тихо пробормотал чекист, видимо решивший спросонья, что это пожаловали Осипов и Бауманов.

Я не ответил, знаками еще раз показал, чтобы тот молчал.

Он кивнул, вытащил из кобуры своего «Стечкина», встал за моей спиной.

Запертая ранее дверь, сейчас была открыта примерно наполовину. Что-то скрипнуло. Из темноты показалась фигура. Очень тусклое освещение от другой керосиновой лампы с трудом освещало очертания фигуры.

Конечно же это был человек. Худой, сгорбленный, в свободной одежде, которая висела на нем чуть ли не мешком. Заросший. Так вот он какой, Козырев. Смотритель «Объекта-82», которого почему-то оставили здесь. Сумасшедший. Впрочем, еще неизвестно, насколько его разум помутился и помутился ли вообще…

В горячих точках, где мне довелось побывать за свою военную службу, я не раз видел, как ломается психика неподготовленных людей. Я видел, какие страшные вещи они могут исполнять, потому что мозг диктует им что-то свое, странное, а порой и совершенно неадекватное. И когда такое происходит, сложно держать себя в руках.

Он медленно и робко шагнул в коридор, огляделся. В руке у него был топор, на спине какая-то большая сумка. Он посмотрел по сторонам, потом повернулся и аккуратно пошел в противоположную от нас сторону, к коридору, ведущему к лабораториям.

Я замер, наблюдая за его перемещениями. Что, черт возьми, он задумал? Куда идет?

— Следим, — шепнул я Саблину. — Только очень тихо. Не спугни.

Мы двинулись за ним, стараясь ступать бесшумно. Козырев не оглядывался — он шел неуверенно, но целенаправленно, словно точно знал, куда именно направляется. Что он намерен делать? Пополнить запасы провизии? Воды? Еще какая-то цель?

Я шел за ним, сжимая пистолет, и думал. Зачем ему вообще ему куда-то выходить? Очевидно, что он хотел сделать что-то важное. Что-то, ради чего рисковал своей безопасностью.

Мы прошли за угол, свернули в тот же коридор, свернули за угол. И тут Саблин наступил на кусок металла, который валялся на полу. Скрежетнуло, лязгнуло. Громко. Слишком громко.

Козырев испуганно обернулся. Увидел нас в полумраке. Глаза его расширились, рот открылся в беззвучном крике.

— А-а-а! Прочь! Прочь! — и вдруг засеменил обратно, быстро смещаясь влево.

— Стоять! — крикнул я, рванув к нему. Его план я раскусил в следующую же секунду — он намерен вновь вернуться в свое убежище и закрыть чертову дверь! Ну уж нет!

Он бросился бежать. Как-то неуловимо быстро, я даже не ожидал от него такой прыти. Вот что страх с людьми делает. Я рванул в том же направлении, намереваясь перехватить его, но он оказался немного быстрее. Он влетел в комнату, а уже через секунду захлопнулась тяжелая дверь, и я услышал, как с той стороны сработал замок.

— Твою мать! — выругался я, ударив кулаком по металлической поверхности. — Упустил! Он в полутьме ориентируется лучше, чем собака!

Саблин выругался.

— Громов, как думаешь, куда он направлялся? Не погулять же ему приспичило?

— Не знаю. Но какая-то цель у него точно была. Важная цель, иначе он не стал бы так рисковать. У него тут где-то стоит микрофон, он знал, что мы никуда не ушли. И тем не менее, он решился выйти.

Шум разбудил остальных. Морозов поднялся, держась за стену. Врач зажег фонарик. Все смотрели на меня.

— Что там случилось? — зевнув, спросил старший лейтенант Морозов.

— Козырев выходил, — негромко отозвался я. — Мы пытались проследить, но у него чуткий слух, заметил нас и убежал обратно. Успел запереться.

— Но зачем ему выходить? — спросил врач. — У него же все должно быть и так.

— Не знаю. Но какая-то причина на то была. Может, попробовать с ним поговорить? Вдруг получиться?

— Вряд ли! У него с головой проблемы!

— Попробовать стоит…

Я неторопливо подошел к двери, постучал по ней. Три длинных, три коротких.

— Козырев! — громко произнес я. — Откройте! Нам нужно с вами поговорить!

Тишина. Потрескивание динамика. Длительная пауза. Потом раздался его голос — хриплый, истеричный:

— Уходите! Думали обмануть меня? Да ни за что! Козырева не обмануть, Козырев обманет вас! Я знаю, кто вы такие! Вы такие же, как и они! Вы пришли за мной, потому что я ещё жив!

— Никто за тобой не пришел, — сказал я, оглядываясь к своим. — Мы здесь, чтобы тебе помочь. Мы не враги. Мы просто хотим понять, что здесь произошло?

— Враги! Все враги! Следили за мной, хотели дождаться пока я уйду и сами занять мое убежище⁈ Нет! Козырев умный!

— Если бы мы хотели тебя убить, ты был бы уже мертв, — сказал я жестко, но без угрозы. — Открывай. Давай поговорим как нормальные цивилизованные люди?

— Нет! Не открою! Убирайтесь! Убирайтесь из бункера! Я его хозяин, я смотритель! Я закрою бункера навсегда!

Он замолчал. Я слышал, как он тяжело дышит где-то там за дверью. Чувствительность микрофонов была поразительной. Голос тихий, четкий, но эмоционально нестабильный.

Я отошел назад, внимательно осмотрел дверь. Замок был демонтирован, скорее всего, самим смотрителем — раньше там был электронный блок, но Козырев его как-то снял. Остались только провода, платформа и механическая защелка. Часть проводов была заизолирована абы как. Грубая работа. Он явно не был специалистом в этом плане, но его мотивы были мне понятны.

— Смотрите, — сказал я Саблину, показывая на замок. — Он снял электронику, но защелку оставил. Ее можно попробовать поддеть, за ней распределительная коробка с проводами.

— И что?

— А то, что туда можно попасть с этой стороны! Сомневаюсь, что он специалист в этом деле и разбирается в электротехнике. Он не мог предусмотреть всего. Я займусь этим прямо сейчас.

Я приблизился, присмотрелся. включил свой фонарик. Между дверью и косяком был зазор — миллиметров пять. Я просунул в него лезвие ножа, поддел. Вывернул наружу. За ней и впрямь была связка заизолированных как попало проводов. Видно было, что здесь рылся человек, который плохо понимает, что делает.

Само собой Козырев ошибся. Он думал, что если сломать электронику и вывести провода внутрь помещения, дверь станет неприступной. Но он не знал, что это конструкция достаточно примитивная, он забыл, что принцип работы таких замков — очень прост и его можно обойти. Двери можно открыть, если знать, как. А я знал. Нужно только снять блокировку.

— Что ты делаешь? — тихо шепнул Саблин.

— Скоро увидишь! — отозвался я, разбираясь в схеме.

Не скажу, я что я электрик, но кое-что знал. Да тут, собственно, много ума и не требовалось. Технология относительно простая, в ней масса изъянов. Защита толком не продумана.

Я вытащил связку, проследил взглядом, куда идут кабели. часть уходила в стену, часть вверх, к потолку. Где-то был источник питания. Если все сделать правильно и подать напряжение напрямую на механизм внутреннего засова, можно заставить его сработать. Вопрос — какие провода за что отвечают⁈

Я достал нож, аккуратно зачистил концы красного и синего. Потом черного и желтого. Осторожно, чтобы не замкнуть раньше времени.

— Что ты делаешь? — спросил Саблин, стоя у меня за спиной и наблюдая за действиями.

— Играю в сапера, — ответил я. — Не мешай! Если я прав, а я прав, то решение уже близко!

Я соединил красный с синим. Ничего не произошло. Тогда я коснулся черным желтого — и внутри двери что-то щелкнуло. Верно, простой электромагнит. Значит, питание шло по черному и желтому. А красный с синим — это, скорее всего, управление.

Я взял два зачищенных конца, прижал их друг к другу. Внутри двери что-то зажужжало, заскрежетало. Засов начал медленно отходить в сторону. Я держал провода, чувствуя, как они нагреваются под пальцами. Еще секунда — и щелчок. Дверь приоткрылась.

— Есть, — выдохнул я, отпуская провода.

Я сдвинул засов на сантиметр, потом еще. Еще. И наконец — громкий щелчок. Дверь медленно приоткрылась.

Я толкнул ее, шагнул внутрь. Пистолет держал перед собой, готовый им воспользоваться. Мало ли, вдруг сумасшедший предпримет какой-нибудь необдуманный поступок?

Козырев уже понял, что его вскрыли. До смерти перепуганный, он стоял у стены, прижимаясь к ней спиной. В руках он небрежно сжимал автомат Калашникова, старый и потертый. Ствол смотрел в мою сторону, но палец был на спусковом крючке.

Я ощутил, что в его убежище тепло. Сухо. Пахло какой-то едой. На полу лежала сумка, с инструментами. Это та самая, что была на нем, когда он пытался тайно пройти куда-то.

— Не подходите! — истерично закричал он. — Я выстрелю!

Я поднял руки, показывая, что безоружен. Пистолет был в кармане, но воспользоваться им я бы не успел. Да честно говоря и не хотел. В голове было четкое осознание того, что проблему можно решить мирно, без применения оружия.

— Не стреляй, — сказал я спокойно. — Я не причиню тебе вреда. Я просто хочу поговорить. Видишь, у меня нет оружия — мои руки пустые!

— О чем ты хочешь с нами говорить? — голос его дрожал. Что именно он имел в виду под словом «нами» я уточнять пока не стал. Чего зря человека нервировать?

— О том, что здесь случилось. Кто ты. Зачем ты здесь. И как отсюда выбраться.

Он молчал. Ствол автомата ходил ходуном туда-сюда. Видно было, что им он пользоваться почти не умеет. Может, базовую армейскую подготовку и прошел много лет назад, но не более.

Я сделал шаг вперед. Он испуганно дернулся, но не выстрелил.

— Ты Козырев, — сказал я. — Смотритель этого бункера. Тебя оставили здесь, когда объект законсервировали. Ты ждал, когда они вернутся. Но твои товарищи почему-то не вернулись. А потом пришли другие. Те, кто стрелял, да? Ты спрятался. Заперся. И теперь никому не веришь. Я прав?

Он молчал. Но было видно — я угадал. Глаза выдавали.

— Я не враг тебе, — продолжил я, чуть приблизившись. — Я тоже хочу понять, что здесь произошло. Чтобы потом все рассказать в Москве. И кто во всем этом виноват.

— Ты не из этих, — громко прошептал он. — Я знаю. Я был среди них. Ты другой. Ты тоже из «Грозы»?

— Нет, — сказал я. — Я не из «Грозы». Я из ГРУ. Это советская разведка. Меня послали сюда, чтобы помочь найти выживших и моего отца. Сергея Громова. Ты знаешь его?

Он замер. Глаза его расширились.

— Громов? — переспросил он. — Ты что и в самом деле сын Громова?

— Да. Ты его знал?

— Знал. Он уехал, — сказал Козырев. — В январе еще. Сказал, что вернется. Но не вернулся. Оставил меня одного.

— Я знаю. Но те, кто пришел сюда, сказали мне, что он здесь. Они врали. Я хочу знать, зачем.

Козырев молчал. Оружие в его руке дрожало.

— Давай ты уберешь автомат? — сказал я. — Оружие здесь не нужно. Обещаю, я не трону тебя. Хорошо?

Он колебался. Я видел, как в его глазах борются страх и надежда. Потом он медленно опустил автомат, но не до конца. Лишь чуть-чуть. Но этого хватало, чтобы я отреагировал должным образом.

— Если ты прав, — сказал он. — Хорошо. Но без глупостей, да?

Он чуть повернулся и в тусклом бледном свете я заметил, что АК-74 по-прежнему стоит на предохранителе. Козырев этого или не знал или просто забыл. Чтобы я сейчас не сделал, он не сможет в меня выстрелить.

Я сделал шаг к нему, второй. Третий. Он заскулил от страха, но я успокаивал его, продолжал говорить.

А когда я подошёл вплотную, тот замер от нерешительности. Я аккуратно забрал у него Калашников. Проверил — действительно, флажок стоял на предохранителе. Патронов — полный магазин. Но выстрелить он не мог.

— Садись, — сказал я, указывая на топчан у стены. — Поговорим, как люди. Хорошо?

Он неуверенно сел, глядя на меня взглядом человека, который уже все решил для себя. Я сел напротив. Саблин остался у двери, держа пистолет наготове. На всякий случай.

— Ты вроде бы упомянул, что ты из «Грозы», — начал я. — Это правда?

Он неуверенно кивнул.

— Да. Я был техником. Работал здесь с самого начала. С семьдесят девятого года. Кажется.

— Почему ты не уехал с остальными?

— Не успел, — он покачал головой. — В январе все уехали. А меня оставили. Сказали — подожди, мы вернемся. Но не вернулись. А потом, через несколько месяцев, пришли другие. Они сказали, что тоже из «Грозы». Но я им не поверил. Они были другие. Они пытались напасть на меня, стреляли по коридорам.

— А чье тело лежит там?

— Это Васюрин. Миша. Пришел сюда, говорил, что он пилот разбившегося вертолета. Это было три недели назад. Но он ни при чем. Был ни при чем, просто делал свою работу. Ждал помощь. Они стреляли. Убили его, когда он не смог добежать до моего убежища. Я спрятался. Снова. Заперся в этой комнате. И не выходил. А потом пришли вы. Я думал, вы — они. Те, кто стрелял.

— Нет, — сказал я. — Мы не они. Мы пришли, чтобы помочь.

Говорить приходилось не проявляя эмоций, простыми предложениями, однотонными ответами.

— Помочь? — он нервно усмехнулся. — Никто не может помочь. Все умерли. Или ушли. А я остался. Один. Навсегда.

— Ты не один. Мы здесь.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах была пустота.

— Ты — сын Громова, — сказал он. — Он хороший человек.

— Я знаю. А скажи-ка… Ты что-нибудь знаешь про Беркутова? — осторожно спросил я. — Слышал про него?

Тот вытаращил глаза от страха и замахал руками перед собой…

Я смотрел на Козырева, но тот глядя куда-то на пол, молчал.

При этом глаза техника рассеянно блуждали туда-сюда, пальцы дрожали, губы беззвучно шевелились, словно он вел разговор с кем-то невидимым, кого видел только он сам. Ничего внятного сказать не мог, только бормотал какую-то ерунду.

— Беркутов? — спросил я еще раз. — Знаешь его?

Козырев заметно вздрогнул, дернулся, вжался спиной в бетонную стену. Посмотрел на меня затравленным, испуганным взглядом. Глаза расширились, зрачки же наоборот сузились. Он замотал головой — быстро, нервно, будто пытался стряхнуть с себя липкую паутину страха. Он по-прежнему бормотал бессвязный бред. Потом всхлипнул, посмотрел на меня рассеянным взглядом, от которого даже мне стало не по себе.

— Нет-нет-нет… Не надо про него… Не надо… — он сполз по стене, сел на корточки, закрыл лицо руками. — Он плохой, очень плохой человек.

— Это я уже знаю, — кивнул я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно. — Я и сам так считаю. Но чтобы что-то сделать и помочь вам, я должен понимать, откуда вы его знаете и какое он имеет отношение к этому объекту! Любая информация. Расскажите?

— А! Я понял! — вдруг расплылся тот в странной, даже безумной улыбке. — Это он тебя послал, да? Я знаю! Это он!

— Козырев! — гаркнул я. — Я не имею никакого отношения к научно-исследовательскому институту. Я уже это говорил!

— Врешь! — он вскинул голову, и я увидел его выпученные глаза — красные, безумные. Здравого смысла в них не было, только животный страх и какая-то непонятная уверенность в своих словах. — Все врут! Он врет, вы врете, они врали. Кругом ложь. Я никому не верю. Никому.

Да твою же налево! Вот как с таким разговаривать?

Техник Козырев то успокаивался, то вновь выходил из себя и тогда с ним невозможно было найти контакт. Это что же, вот так может поехать крыша у человека, который с января торчит тут один? Как-то слишком странно! Вероятно, такому поведению способствовал еще какой-то фактор.

Он вдруг схватился за голову, закачался вперед-назад, забормотал что-то на непонятном языке. Может, на том, что придумал сам, за долгие месяцы одиночества. Старший лейтенант Саблин, стоявший у двери, не сдержался и фыркнул. Я бросил на него укоризненный взгляд.

— Максим, — сказал он негромко, но в тишине помещения его голос прозвучал более чем отчетливо. — Ты посмотри на него… У него же с головой не в порядке, чего ты от него хочешь добиться? Он тут в одиночку свихнулся, с голосами разговаривает, а ты пытаешься ему допрос устроить. Не думаю, что его слова можно вообще воспринимать всерьез.

В глазах Саблина читалось раздражение, усталость и что-то еще, чего я пока не понял. Он ясно давал понять, что не верит сумасшедшему, что от него мы добьемся хоть чего-то дельного. Может, в чем-то он и был прав. Может, я действительно зря тратил время — человеческий мозг это сплошные потемки. С ним даже просто находится рядом уже было неприятно. Однако чуйка, которая никогда меня не подводила, подсказывала — не все так просто. Этот человек наверняка видел то, чего не видели мы. И он мог рассказать, если найти к нему подход и не мешать. Но для этого нужно создать условия…

Я поднялся, прошел обратно в общее помещение и распечатал один из ящиков. В нем была водка. В стеклянных бутылках, по ноль пять литра, сверху закупоренных жестяными пробками. Было шесть бутылок, предназначалось как средство, чтобы согреться или что-то отметить.

Взяв одну, я вернулся в помещение. Посмотрел на Саблина внимательным взглядом.

— Выйди, — сказал я.

— Чего? — Саблин недоуменно поднял бровь.

— Выйди, старший лейтенант. Я с ним один поговорю.

— Но… Ты уверен?

— Да! Это приказ, — отрезал я. — Иди, проверь, как там Морозов. И не мешайте.

Саблин хотел возразить, но благоразумно передумал. Стиснул зубы, кивнул и вышел за дверь. Я остался с Козыревым наедине.

Он сидел у стены, поджав колени к груди, и раскачивался. Глаза его были открыты, но он смотрел в одну точку — туда, где стена встречалась с полом. Может, видел там что-то. Может, никого. Губы его шевелились, но звука не было. Я не торопил. Просто сидел напротив, сложив руки на коленях, и ждал.

Я прошел вглубь помещения, осмотрелся. Нашел то, что наверняка служило Козыреву кухней. Здесь стояли пустые деревянные ящики из-под тушенки, рыбных и овощных консервов. Имелась большая емкость с водой, стеллажи с какими-то бумажными брикетами. Один из них был вскрыт, внутри оказались галеты. В целом, выбор в плане продуктов питания весьма невелик, да и запас не очень-то и большой.

В углу я заметил шкаф с посудой. Чистой там почти не было, зато нашлись стаканы. Самые обычные советские граненые стаканы. Сдув пыль из одного, я раскупорил бутылку, налил половину. Затем подошел к Козыреву.

— Пей! — я протянул ему стакан.

— А?

— Пей, говорю! Тебе станет легче, мозги приведешь в порядок!

Честно говоря, решение было продиктовано неосознанно. Просто пришло в голову интуитивно. Не знаю, можно ли людям в таком состоянии употреблять алкоголь и не станет ли хуже… Я об этом даже не думал. Однако интуиция подсказывала — сейчас это поможет!

Тот несколько секунд молча смотрел на стакан, потом осторожно взял его. Понюхал. Лицо расслабилось, будто бы он узнал этот запах. Даже улыбнулся. А потом взял, да и махнул все содержимое себе в рот. Разом, будто это была просто вода, а не сто с лишним грамм водки. Нет, я не хочу сказать, что это много. Сам неоднократно, в прошлой жизни, разумеется, выполнял офицерскую традицию — выпить стакан водки, на дне которого лежат новые звездочки. Ну и представиться нужно. Молодые офицеры иногда не вывозят — многовато это, а кто-то и целую бутылку может в себя спрятать. Но для кого-то и сто грамм водки — это много.

Козырев зажмурился. То ли от удовольствия, то ли от забытого чувства. Не знаю.

Прошло несколько секунд.

Он отставил стакан в сторону. Открыл глаза и посмотрел на меня.

— Спасибо. А еще есть?

— Есть. Что, хорошее лекарство? — слегка удивился я, заметив, что и взгляд у него стал более ясный.

— Да. Хорошо. Словно в голове что-то перевернулось.

Я налил ему еще четверть стакана — пока хватит. А то еще напьется сейчас.

Повисла тишина. Прошла минута. Другая. Третья.

Время тянулось медленно, как патока. Тишина давила на уши. Но я ждал. Потому что иногда молчание — лучший допрос.

— Что я знаю о Беркутове? — тихо переспросил Козырев.

— Да. И не только. Все с самого начала.

— Хорошо… Меня пригласили в «Грозу» в шестьдесят шестом году, — начал он, и голос его стал как-то спокойнее, ровнее, словно он пришел в себя. Словно кто-то щелкнул выключателем, и безумие отступило на задний план. — Я тогда молодым был. Двадцать три года. Техник. Радиотехник. Сказали — работа важная, государственная, секретная. Я согласился. Дурак был. Молодой. Глупый.

Он замолчал, потом продолжил, и голос его стал глубже, словно он вспоминал что-то, что пытался забыть:

— Сначала Архангельск. Там была морская база. Потом Новая Земля. Полигоны, холод, ветер. А потом — сюда. На остров Рудольфа. Я присутствовал при окончании строительства этого объекта. Видел, как этот комплекс возводили. Скалы взрывали, бетон заливали, технику завозили. Мороз, ветер, полярная ночь — а они строили. Не все получалось, были проблемы. Я тогда думал — ради чего? Ради науки? Ради страны? Ради будущего? Не знаю, так и не понял.

Я слушал, не перебивая. Он набирал скорость, словно боялся, что я остановлю его.

— А потом приехал он, — Козырев сжал кулаки, и я увидел, как побелели костяшки. — Беркутов. Проверяющий. Сразу видно было было — человек с большими амбициями. Не просто проверить приехал, а власть показать. Алчный. Коварный. Хитрый. Как змея. Он не наукой интересовался, не разработками. Ему нужно было одно — чтобы перед ним все пресмыкались. Чтобы его боялись. Чтобы его слушались.

— Он часто бывал в Америке, — продолжал Козырев, и в голосе его появились металлические нотки. — На научных конференциях, якобы. А на самом деле — связи налаживал. Мы тогда не понимали. Думали, так надо. Думали, обмен опытом с западными коллегами. А он тайно продавал наши секреты и информацию о разработках, о технологиях, о планах. А взамен получал деньги. И обещания. И поддержку. На будущее.

— А что же ваш начальник объекта? — спросил я. — Он что, не знал?

— Знал, — Козырев усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Конечно, знал. Но что он мог сделать? Беркутов быстро его сместил. Выставил в плохом свете. Одним телефонным звонком. Сказали — перевели на повышение. А сами… выгнали в никуда. Ссылка, по сути. А на его место встал сам Беркутов. По документам — руководитель. По факту — оккупант. Он здесь почти не появлялся. Только наездами. Многих сотрудников уволил, когда они пробовали с ним спорить. Пару раз в год устраивал чистку.

— А чьи достижения он присваивал?

Козырев посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, узнавание. Может быть, сочувствие.

— Вашего отца, — сказал он. — Сергея Громова. И других ученых. Но в основном — Громова. Сергей Алексеевич многое здесь создал, двигал науку. А Беркутов… Беркутов просто подписывал бумаги. Докладывал наверх. «Мои люди», «мои разработки», «мои достижения». Ваш отец молчал. Не хотел скандала. Тот запрещал ему покидать объект, несколько лет. Все думали, правда восторжествует. Но время шло, а ничего не менялось. Я тоже думал, что рано или поздно все встанет на свои места.

— Не встало, — сказал я.

— Не встало, — согласился он. — Был и несчастный случай.

— Какой?

Он вздрогнул. Одернул рукав, хотя там нечего было одергивать. Помолчал. Я видел, как он борется с собой, как воспоминания давят на него, как он пытается загнать их обратно, туда, где они не причиняют боли.

— Несчастный случай, — повторил он. — Так написано в отчетах. Так Беркутов приказал написать. Но я видел. Своими глазами. Несчастным там и не пахло. Беркутов его в опасную зону послал. Сказал — нужно срочно проверить оборудование, приборы барахлят, никто, кроме тебя, не разберется. А оборудование было неисправно. Беркутов знал. Знал и все равно послал. Когда парня нашли, он был уже мертв. Облучение. Ожоги. Кожа слезала лоскутами. Беркутов даже не посмотрел на него. Подписал бумаги — и всё. «Несчастный случай. Виновных нет». И взял со всех подписку о неразглашении. А тем, кто отказывался подписывать, обещал — найдут в море. И находили. Я знаю. Я сам видел, как одного увозили. Сказали — в отпуск. А он больше не вернулся. И родным угрожал. Это было чудовищно.

— Так какого хрена же вы молчали?

— У него здесь охрана была. С оружием. Они ему подчинялись. Он специально брал людей, вышедших из исправительных колоний, которым чужда мораль. Человечность. Мы ничего не могли сделать, были словно пленники. — он усмехнулся горько. — Кому жаловаться? Беркутов уже тогда был при власти. Связи в Москве. Деньги. Его не тронешь. А нас — легко. Ученые, техники — все на подбор. Заменили — и порядок. Никто из нас не знал, что так будет.

— Объект закрыли в восемьдесят четвертом, — сказал я. — Почему?

— Беркутов решил, что разработки пора продавать, — он покачал головой. — Он уже нашел покупателей. Американцев. Немцев. Кого-то еще. Мы не многое знали, видели только итоги. А чтобы потом замести следы — объект законсервировали. Всех разогнали. Вашего отца в ГДР отправили — подальше, чтобы не мешал. Ему и в Союз было нельзя, опасно. Хотя он к семье рвался… А через три года Беркутов понял, что ошибся. Что разработки еще нужны. Что их можно продать дороже, ну потому, что ему оттуда так сказали. И он начал снова собирать старый состав. Да только не от своего имени, он себе замену нашел, потому что понимал — с ним никто из прежнего состава работать не будет. Именно так ему и удалось всех обмануть — фамилии Беркутова ни в одном документе не было. Ваш отец приехал, потому что думал — работать будем, стране пользу принесем, науку вперед продвинем. Репутацию восстановим, ведь ранее он к семье хотел ехать, а его не пускали, поскольку выставили в плохом свете. Беркутова интересовали только свои интересы, а остальное так… Пыль!

— И что случилось дальше?

— Правду заметили. Ваш отец отказался работать дальше, — сказал Козырев. — Остановил все исследования. Сказал Беркутову в лицо: «Ты продаешь нашу страну, и я в этом участвовать не буду. Я не предатель». Тот разозлился. Пригрозил. Сказал, что Сергей о таком решени пожалеет. Но Громова уже было не запугать. Ему повезло, он улетел, когда подвернулся момент. И половина сотрудников с ним. Остались только те, кто боялся. Или те, кому было все равно. Но ненадолго.

— А вы?

— А я остался, — он опустил голову, и я увидел, как дрожат его плечи. — Потому что некуда было идти. Семья? Нет. Друзья? Нет. Только работа. Не помню уже, как так получилось. Забыл. Сказали — подожди, вернемся через три месяца. Я ждал. А потом пришли другие. Те, кто стрелял. Это было

— Беркутов? — спросил я.

— Не знаю, — он покачал головой. — Может, он. Может, его люди. Но он совсем не тот, за кого себя выдает. Он никто. Аферист при власти. Но у него связи. Есть деньги. Есть умение убеждать. И есть люди, готовые за него слепо убивать.

Я молчал. В голове шумело. Беркутов — не генерал. Лжец. Предатель. А ведь я ему поверил, никаких подозрений он не вызывал, ведь знакомство произошло через Хорева. Я поверил, потому что все документы были в порядке. Вроде как все официально, на государственном уровне. Потому, что Хорев не проверил, потому, что ему не дали этого сделать. Видимо Беркутов находясь в тени, дёргал за ниточки с самого верха…

— Зачем я ему? — задумчиво спросил я вслух. — Зачем меня включили в группу, если Сергея Громова тут давно нет?

Козырев посмотрел на меня. В его глазах была пустота.

— Месть, — сказал он. — Или прикрытие. Не знаю. Ответ знает только он сам.

Я сжал кулаки. Ногти впились в ладони, но боли я не чувствовал. Все сложно, запутанно. А еще здесь чего-то не хватало, чего-то важного, что не позволяло восстановить полноту картины. Какая-то деталь. Какой-то кусок пазла, который я упустил.

— Тут чего-то не хватает!

Он покачал головой.

— Я сказал все, что знал. Дальше — тишина.

Я хотел спросить еще, когда дверь распахнулась. Влетел Саблин, взъерошенный, с бледным лицом, с расширенными зрачками.

— Максим! — крикнул он. — У входа! Судно на воздушной подушке!

— Чего? — я вскочил, забыв про Козырева.

— Это наше судно! — он тяжело дышал, как после бега. — Которое угнали Осипов и Бауманов. Они вернулись!

Я рванул к выходу, готовя пистолет к бою. Козырев остался сидеть, не двигаясь, вжавшись в стену. Саблин — за мной. Мы пробежали коридор, выскочили в центральный зал. Морозов и врач смотрели на нас испуганно. Морозов держался за стену, врач прижимал к груди саквояж.

— Сидите здесь! — крикнул я. — И дверь закройте! Никуда не выходите!

Я выбежал в тамбур, отодвинул тяжелый засов, выскочил наружу. Холод обжег лицо, ветер выл так, что закладывало уши. Снег кружил, слепил глаза. Метрах в ста от входа, прямо на ледяном поле, стояло судно на воздушной подушке. Действительно, то самое, на котором ранее сбежали Осипов и Бауманов.

Кажется, судно было пустым. Двигатели работали на холостых, винты вращались, но рядом с ним никого не было.

Я огляделся. Вокруг никого. Только ветер, снег и далекие торосы. Следов на снегу не было — их замело через минуту после того, как они появились.

— Где они? — спросил я у подбежавшего Саблина.

— Не знаю, — он тяжело дышал, пар клубился изо рта. — Я видел, как оно подошло, остановилось. А потом — тишина. Никто не вышел. Может, их там нет? Может, это ловушка?

Позади меня скрипнул снег. Чекист приблизился.

Вдруг я почувствовал холод у затылка и что-то твердое. Сильно смахивало на ствол пистолета, приставленный к голове. Саблин стоял за моей спиной и держал оружие ровно, без дрожи. Опытный. Возможно, профессионал. Идиот, который все это время притворялся овцой. Ведь не было ни единого тревожного звоночка в его сторону.

— Ты дурак, Громов, — сказал он тихо, но ветер не заглушил его голос. — Думал, ты самый умный⁈ Ты слишком много знаешь. И слишком много говоришь. Ты надоел, везде как кость в горле! Ты ведь даже не понимаешь, зачем Беркутов притащил тебя сюда!

Я замер. Внутри все оборвалось. Кровь отхлынула от лица, но я не двинулся. Не дернулся. Словно примерз к месту.

— Саблин… — тихо сказал я. — Зачем?

— А кто, по-твоему, помог Осипову и Бауманову? — он усмехнулся, и я услышал в его голосе металл. — Кто следил за тобой? Кто докладывал Беркутову, что ты делаешь и что говоришь? Кто подсыпал яд в чай, пока все спали? Думаешь, это они? Нет. Это я. Они только взрывчатку привезли, строили из себя не пойми что. Отвлекали внимание. А всю грязную работу делал я. И даже такой специалист как ты ничего не заметил. Ничего. Вот ведь как бывает.

— А как же КГБ? — я облизнул пересохшие губы.

— Да, я из КГБ, — согласился он. — И что? Там такие же люди. Ранее я работал на Калугина, но у каждого есть своя цена. Беркутов заплатил, обещал помочь с карьерным ростом. Я согласился. Всё просто.

— А Морозов? — спросил я. — Он тоже?

— Морозов — дурак, — Саблин сплюнул. — Он ни о чем не знает. Я хотел и его убрать, но яда не хватило. А теперь — поздно.

— Что ты сделал с Суховым?

— Ты же уже знаешь, — сказал он равнодушно. — Подождал, пока он ночью покинет судно, подкрался и ударил ножом. Тело спрятал в расщелину. Там его никто не найдет. Никогда.

Я сжал кулаки. План действий уже был. Саблин попросту не понимает, с кем связался. Да, он обвел меня вокруг пальца, усыпив бдительность. Ведь я полагал, что проблема в людях из НИИ. Но это еще не значит, что он перехватил инициативу. Молодой, самонадеянный.

— Они сбежали, — сказал я. — Твои подельники.

— Сбежали, — согласился Саблин. — Но это не важно. Извини, Громов. Время.

Он нажал на спусковой крючок…

Но вместо выстрела последовал сухой щелчок.

На мгновение у меня внутри всё оборвалось — а потом взорвалось адреналином. Короткой, бесконечно ценной доли секунды — мне хватило, чтобы ожить. Прямой призыв действовать, без промедлений, раз выпал такой шанс.

Я не думал. Я никогда не думаю в такие мгновения. Тело знает лучше головы, работает автоматически.

Резкий уход влево — пусть выстрела не произошло и пуля не вылетела, но привычка, годами выработанная в афганских и пакистанских горах, сирийских равнинах, заставила меня сломать линию огня. На мгновение я увидел лицо предателя Саблина, его изумленный, растерянный взгляд, в котором уже появились первые признаки страха. Очевидно, что подобного поворота событий он совершенно не ожидал.

Правой рукой я резко перехватил его запястье. Левая легла на тыльную сторону кисти — и я надавил туда, куда сустав не должен гнуться.

Саблин вскрикнул. Коротко, по-звериному, будто трусливый пес, которому прищемили лапу. Я тут же довернул, вкладывая в движение вес всего корпуса, и услышал хруст. Плотный. Примерно так ломается ветка дерева.

Кисть хрустнула. Тот громко вскрикнул, практически утратив способность сопротивляться.

Пистолет, что подвел своего владельца, упал в рыхлый снег. Саблин отшатнулся, прижимая искалеченную руку к груди, и я вновь увидел его лицо — бледное, перекошенное, с глазами, в которых был уже не страх, там была паника. Не от боли даже. От того, что он, такой дерзкий и удачливый, смог взять самого Громова, но в самый последний момент упустил такую возможность. Что я живой и что теперь его ждет.

Я рывком приблизился к нему и совершив выпад, с силой зарядил ему прямым точно в нос. Под кулаком отчетливо хрустнуло. Старлей отшатнулся, не удержал равновесия и рухнул в снег. Быстрый анализ показал, что противник временно не способен оказывать сопротивления.

— Дурак, — громко, но тем не менее спокойно произнес я. Удивительно спокойно. В ушах гудело, сердце колотилось где-то в горле, но голос звучал ровно. — Ты забыл, с кем связался? Я капитан Громов, герой Советского Союза, а ты теперь позор для своей Родины!

Хорошо же ему прилетело. Лицо у чекиста было в крови, на снегу различались капли замерзающей крови.

— Ненавижу! — выдавил он сквозь зубы, и я услышал в его голосе злость и разочарование и, кажется, даже обиду. Ну ещё бы, ведь я спутал ему все карты, когда казалось, что все хорошо.

— Угу! Раньше нужно было думать! — процедил я, затем добавил. — Ты совершил самую большую ошибку в своей никчемной жизни! До самого конца не отмоешься.

Наклонившись, я поднял его «Стечкин», отряхнул от снега и быстро проверил. Так-то ствол надежный, что произошло и почему тот не выстрелил — с ходу не определить. Магазин полный, патрон в стволе есть. Любопытно, но этому наверняка есть логичное объяснение.

Скорее всего, выстрела не произошло потому, что оружейное масло на такой низкой температуре попросту задубело, по сути превратившись в смолу, а сам механизм промерз. Судя по всему, Саблин ранее сначала выходил из бункера на мороз, потом вновь вернулся к костру, отогрелся и вышел вслед за мной. Внутри образовался конденсат, даже в небольшом количестве, а после он же и замерз превратившись в иней. Возможно, порох в патронах тоже просел, капсюль задубел. Пожалуй, тут была совокупность нескольких факторов. Фортуна по-прежнему на моей стороне.

Пальцы у меня дрожали — в большей степени от холода, и возможно, от выброса адреналина.

И вдруг заработало судно на воздушной подушке — двигатели взревели так, что снег взметнулся столбом. В полумраке я увидел, как распахнулась дверь кабины, и оттуда выскочил Бауманов. Невысокий, коренастый, в темном комбинезоне и с автоматом Калашникова наперевес. Он почти не целился — просто открыл огонь в нашу сторону, поливая пространство очередями. Это эффектно, но совершенно не эффективно.

Пули хаотично взрывали снег, фонтанчики взвивались то тут, то там. Одна из пуль ударила по льдине рядом со мной и крошечные осколки льда хлестнули по лицу.

— Ложись! — крикнул я Саблину.

Он неловко упал сам, прижимая поврежденную руку к телу, и замер, вжимаясь в снег.

Я прыгнул за торос. Тело работало само — перекат, группировка, нырнул за ледяную глыбу, словно за бетонную стену. Вторая очередь ударила в лед, как раз в том месте, где я только что был. Крошка снова брызнула в лицо, холодно и остро.

Бауманов стрелял вслепую. Метель и полярная ночь мешали ему видеть, но он приблизительно знал, где мы. Возможно, даже, видел движение. Горец, мать его. Чувствовал.

— Осипов! — заорал Бауманов. — Ну, давай!

Второго я не видел. Значит, он изначально не был на судне, скорее всего, он уже где-то рядом с нами. Не просто же так судно какое-то время просто стояло, не двигаясь с места.

Я торопливо прижался спиной к льдине, вытащил свой ПБ-1С. Прикинул расстояние до СВП. Нет. Бесполезно бить из пистолета на такой дистанции, только свою позицию зря выдам. Но сидеть и ждать случайной пули тоже не дело. К тому же, в расстегнутой куртке, без шапки и перчаток, на ветру было холодно. А ледяная рукоять пистолета вызывала боль в руке, сводила мышцы. Так долго не просидишь.

Я бросил взгляд на Саблина — тот бесформенной массой скрючился за льдиной. Очевидно, что его судьба тех двоих не сильно волновала, иначе стрелять бы не стали. Что же, это даже хорошо. Слаженной работы у них не получилось, хотя могли бы все сделать как положено. Просчитались, причем глупо и все вместе.

На чекисте тоже была расстегнутая куртка, шапка отсутствовала, а состояние было каким-то вялым. Он неестественно медленно реагировал на угрозу, не пытался сменить позицию.

Плевать на него… Хотя, нет! Он многое сможет рассказать, прояснить картину и возможно дать ответ, на кой-черт я сдался Беркутову⁈

Я приготовился перебежать к нему и затащить к себе, затем сделать пару выстрелов в сторону судна. Чтобы шугануть. Сумасшествие, конечно. Но другого выхода и не было. Саблин — предатель, Морозов ранен, врач в бункере. И я один против двоих с автоматом.

Бауманов прекратил стрельбу, начал лавировать и подгонять судно ближе. Где же, черт возьми, Осипов?

Когда рев транспорта усилился, я крепче сжал пистолет, пытаясь унять дрожь. Заметил справа промелькнувший силуэт. Это точно Осипов — эти двое решили взять меня в полукольцо? Ну-ну!

Вдруг, со стороны бункера послышалась стрельба. Кто стрелял, непонятно. Но тем не менее, ему удалось спугнуть Осипова, а я, изловчившись выстрелил ему вдогонку и, кажется, зацепил в плечо. Тот коротко вскрикнул и скрылся. Далее я увидел, как судно поворачивает — и уходит с линии огня. Ведь СВП, это вовсе не бронетранспортер, брони там нет. Так и оказалось, судно прошло мимо, быстро скрывшись в темноте. Стрельба со стороны бункера тоже прекратилась — расстояние до него примерно метров тридцать.

Тишина. Только громко выл ветер. Погода снова портилась.

Я поднялся. Ноги дрожали от волнения и холода. Подошел к Саблину. Он сидел на коленях, опустив голову, прижимая к груди сломанную руку. Смотрел в ту сторону, где скрылось судно. С надеждой, которая медленно умирала в его глазах.

— Ну что, герой⁈ Они тебя бросили! — громко крикнул я. — Ты для них теперь обуза, улика. Отработанный материал.

Он не ответил, его лицо перекосило от угасающей ярости и злости. Боль, страх и осознание безысходности говорило само за себя.

Я заломил ему здоровую руку за спину, рывком поднял на ноги и потащил к бункеру. Он даже не сопротивлялся.

Морозов стоял у открытой гермодвери, облокотившись о стену, дышал тяжело. В руках автомат Калашникова, возможно, тот самый, что ранее был у Козырева. Выглядел он неважно, но в глазах горела решимость, что я невольно уважительно кивнул.

— Ты вовремя подоспел, — крикнул я. — Спасибо!

— Я слышал, что он говорил, — ответил Морозов глухо, смотря на Саблина с такой ненавистью, что она чуть ли не физически ощущалась в воздухе. — Выходит, мы все это время рядом с предателем ходили. Чай с ним пили. Спали рядом. Мы с ним даже работали вместе. Как же так?

— Дерьмо случается! — бросил я. Сейчас у меня ни к кому не было доверия. Ушлые люди повсюду.

— Это же он Сухова убил? И наших ребят? — спросил врач.

— Он. Можете потом спросить, как и зачем. Если совесть осталась, расскажет.

Морозов дернулся, потянулся к пистолету, но доставать его из кобуры не стал. Я увидел, как его рука дрожит. Не от слабости. От ярости, которую он с трудом сдерживал.

— Внутри поговорим, — сказал я. — Нужно согреться. Так и замерзнуть несложно.

Мы прикрыли внешнюю дверь. Внутреннюю закрыли, затем подперли ящиками, контейнерами, всем, что было здесь ранее. Врач Михаил Иванович молча подошел к Саблину, осмотрело ему руку. Перетянул, повесил на перевязь — грубо, без всякой осторожности, так, чтобы только зафиксировать. Даже обезболивающего не дал.

— Сволочь ты, — буркнул он, отходя. — Как тебя земля носит⁈

Я оставил Саблина в углу центрального зала, лицом к стене. На коленях. Пусть чувствует. Козырев выглянул из своей комнаты — я видел его тень в проеме, видел, как он сжимает в руке бутылку из-под водки. Я махнул ему, мол, сиди и не высовывайся. Всему свое время.

Сам сел напротив раненого чекиста. Достал его же «Стечкин», сначала хотел его разобрать. Но потом передумал, просто положил рядом, пусть отогревается. Мой пистолет был при мне, лежал в кармане куртки.

— Я думаю ты понимаешь, что выбора у тебя особого нет. Рассказывай. И то что ты скажешь, будет играть прямое значение для того, чтобы мне решить, оставить тебя в живых или же поступить с тобой так же, как ты с Суховым!

Саблин молчал. Губы его побелели — от боли или от упрямства. Он смотрел в пол, и я видел, как он собирает остатки достоинства, как пытается сохранить лицо.

— Что рассказывать? — наконец выдавил он. — Я ничего не знаю.

— Ты врешь! — спокойно пояснил я, почесав затылок. — Не упрямься, только хуже сделаешь! Меня интересует много вопросов…

— А мне плевать, что там тебя интересует! — презрительно хмыкнул предатель.

Ага, ну, эта тактика мне знакома — ничего хорошего он этим точно не добьется, уже проходили такое не один раз.

— Вот как? — я наклонился ближе. Наши лица разделяли каких-то тридцать сантиметров.

— Ты убил Сухова. Бросил его в расщелину, как бродячую собаку. Ты, тварь паршивая, отравил четырех человек чаем, пока они спали. Они ни в чем не виноваты, они доверяли тебе. Ты же офицер КГБ! Вспомни тот момент, когда тебе выдавали погоны! Они называли тебя по имени, мы работали вместе, а ты подмешивал им в кружки смерть? И теперь ты сидишь здесь, скулишь от боли и говоришь мне, что «ничего не знаешь»?

Он дернулся, но промолчал.

— Ты хоть понимаешь, что такое умереть от отравления, когда тело и без того испытывает сильный стресс и перегруз? Им было страшно, у них наверняка есть семьи. Ты видел их лица, Саблин? А? Ты понимаешь, что натворил? Ты смотрел им в глаза, пока они корчились?

— Громов, катись к черту, — прошипел он.

— Это успеется. Ты мне вот что скажи, за что ты продался Беркутову? Что он тебе пообещал? Карьеру? Звание? Государственную награду? Что?

— Уже не важно. Я провалил дело.

— Верно, провалил. Потому что не рассчитал свои силы. У тебя были шансы, но нет, тебе захотелось покрасоваться, а ведь мог просто пристрелить меня ранее, чего же ждал?

Я продолжал давить морально, видел, как его раздирает изнутри. Совесть где-то ещё имелась.

— Да хватит уже! Тебе-то какая разница?

— Нет, не хватит, — я повысил голос, надавив. — Я скажу, когда хватит. Ты работал на человека, который продает страну. Я знал подобного ему, генерал-майор Калугин. Слышал про такого? О, конечно же ты слышал, ведь его убийство получилось максимально чистым. Его убили свои же, а я просто наблюдал со стороны, дергая за ниточки. Чисто и наверняка. Раньше такого никто не делал.

— Я знаю, кто ты! Ты всего лишь один человек!, которому повезло. А я офицер КГБ!

— Да, зато какой человек! — ответил я, усмехнувшись. — Но в отличии от тебя, я верен своей стране, а ты просто кусок дерьма. Где слаще, там и липнешь. Ты предатель. Хуже того — ты сам помог развалить систему, сдал все, что у тебя было человеческого. Совесть. Честь. Присягу. Ты даже не за деньги это сделал. За обещания. За звание, которого ты уже не получишь. Ты купился, как последний щенок, на подачку. И теперь ты хочешь умереть молча, как герой? Не выйдет. Герои не травят своих. Я доложу в штаб, и уверен вердикт будет справедливым. Ты более не являешься сотрудником КГБ, ты предатель.

Он поднял на меня глаза. В них уже не было прежней стали. Только усталость и, кажется, что-то похожее на стыд.

— Ты не знаешь, каково это, когда тебе не оставили выбора, — тихо сказал он.

— Оставили, — отрезал я. — Выбор есть всегда. Даже когда тебе в спину дышит смерть. Я выбирал. И ты выбирал. Поэтому, мы по разные стороны.

Я тяжко вздохнул, шагнул ближе, взял его сломанную кисть — бережно, рывком. Он дернулся от приступа боли, но я удержал. Постепенно начал давить. Медленно. Сначала на мизинец. Потом на безымянный. Наращивая давление, как на гитарной струне.

Он закричал. Не мужественно, не сдержанно. Он заорал — хрипло, со слезами, с нотками бессильной ярости. Звук разнесся по бункеру, ударился о бетонные стены и вернулся эхом, многократно усиленным.

— Итак, поговорим?

— Да! Буду! Прекрати!

Я отпустил. Он сполз по стене, вытирая лицо рукавом. На глазах — слезы. Не от боли. От унижения. Я видел это в Афганистане, когда пленные понимали, что больше не могут играть роль.

— Давно на Беркутова работаешь?

Сбивчиво, выдыхая слова с паузами, он заговорил:

— Года два. С позапрошлой осени. Он вышел на меня через одного человека в управлении. Сказал, что нужен «свой глаз» в «Спектре». Денег дал сразу — полторы тысячи. И пообещал быстрый карьерный рост, до подполковника уже через шесть лет, если все сделаю чисто.

— Что значит «чисто»?

— Без следов. Без шума. Чтобы никто не копал. Вертолет — подстроили аварию, когда поняли, что объект не пустой. Сухов — убрали, потому,что он знал про Козырева и его бы заподозрил. Чай… Чай я сам сыпал. Цианид. Мне дали в ампулах. Растворяется без следа.

У меня внутри закипало. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Зачем нас всех сюда притащили? Зачем меня? Отца здесь нет и не было.

Саблин поднял на меня мутные глаза.

— Ты — приманка, Громов. И одновременно смертник. Если операция вскроется — крайним назначат тебя. Таков план. Капитан Громов, герой Афганистана, вдруг самовольно покинувший место службы, организовавший экспедицию без санкции своего командования, погубивший людей в экспедиции и самом бункере. Легенда уже готова. Беркутов написал докладную на имя начальника ГРУ. Там всё — от твоей психологической неустойчивости до связей с ненадежными элементами. Ты стал бы героем, у которого поехала крыша и который сам испортил себе репутацию.

— Что вы хотели сделать? Выкрасть оставшиеся секреты, добить всех, а меня выставить психом-убийцой? Например засевшего внутри, с бомбой? Чтобы взорвать и себя и других. А твое тело? Ты бы сбежал, но для всех пал бы смертью храбрых, да?

— Труп? — он усмехнулся горько. — Осипов и Бауманов должны были забрать мою форму, обгоревшую, со следами взрыва. Скажут — погиб при выполнении задания. Геройски. Орден посмертно. Матери — похоронку.

— А правда?

— Правда никому не нужна, — тихо сказал он. — Я понял это давно.

— Зачем здесь взрывчатка?

— Объект должны были уничтожить люди Беркутова после того, как вывезут документы и образцы. Но КГБ-шники, появились неожиданно. Вмешались тогда, когда никто не ждал. Беркутов такого не ожидал. Ему пришлось срочно менять план. Внедрять меня. Взорвать хотели уже после того, как уберут всех свидетелей. В том числе и тебя.

— Какие образцы? Что за разработки?

Саблин помолчал. Потом сказал тихо:

— Источник электроэнергии. Автономный, почти вечный. На основе изотопов. Сергей Громов довел его до ума в прошлом году, но работа ещё не закончена. Всё здесь. Договор с немцами был, но Беркутов переиграл всех — нашел американских покупателей. Платят в валюте. Много. Обещали ему гражданство США и особый статус. А здесь, на объекте, хранились разработки и документация. Прототип. Все, что не успели вывезти в январе. Сергей Громов продумал это. Без него работу завершить проблемно.

— И что дальше?

— Через пять дней должна была состояться передача, на пустынном острове. Условный сигнал. Если бы ты не помешал, мы бы ушли отсюда сегодня утром — товар бы забрали с моря, в тридцати километрах от острова Хейдса. А бункер сожгли бы взрывом. И никаких следов.

Я откинулся назад, прислонился к холодной стене. Голова шла кругом. Беркутов — не генерал. Хитрый и коварный аферист. Предатель. Торговец оружием, прикрывающийся погонами. И мы — пешки. Расходный материал.

— Зачем ему было нужно привлекать меня? Зачем меня сюда тащить, если отца нет? Из-за него? Но это крайне маловероятно.

Саблин посмотрел мне в глаза, затем опустил голову.

— Я не знаю, Громов. Правда. Он мне не докладывал. Сказал — «Громов должен поехать. Это важно. Любой ценой». Может, месть. Может, ты ему где-то перешел дорогу. Или ты живой свидетель того, что он не тот, за кого себя выдает. В «Спектре» тебя уважают. Твое слово многое значит. А мертвый Громов — просто сводка. Похоронка.

Я закрыл глаза. Стыд обжёг изнутри. Я поверил этому человеку. Я пожал ему руку. Я сел с ним в судно. Я доверил ему жизнь.

И он платил мне пулей.

Я встал. Медленно, чувствуя, как ноет спина от этого бесконечного дня.

— Ты предал всех, кто был с тобой. Ты убил людей, которые смотрели тебе в глаза как товарищу. Ты хуже, чем Осипов с Баумановым. Те хоть не притворялись. А ты… ты пил с нами чай. Ты шутил. Ты спрашивал про семью. И в тот же вечер сыпал яд в кружки.

— Я знаю, — прошептал он. — Я знаю.

— Ты не знаешь. Ты не представляешь, каково это — отпевать товарищей в чужих краях, когда нет даже тел. Я через это прошел. И теперь я знаю, кто за это ответил.

Я повернулся к выходу из зала. В проеме стоял Козырев. Он слышал всё. В руке он сжимал топор так, что побелели костяшки. Глаза его были красными, но в них уже не было безумия. Почти. Только холодная, спокойная ярость.

— Громов, — сказал он тихо, но внятно. — Отдайте его мне.

— Зачем это?

— Он заслуживает смерти. Как дикий зверь, не умеющий себя вести. Не похоронил даже. Своих товарищей травил. Я смотрел на льды каждый день. Я знаю, как там холодно. Пусть он тоже узнает.

Я посмотрел на него долгим взглядом. Саблин, услышав эти слова, затравленно оглянулся, прижался к стене.

— Нет, — сказал я. — Не сегодня. И не так.

— Почему? — голос Козырева дрогнул.

— Потому что мы — не они. Мы не убиваем безоружных. Даже таких, как он. Он ответит. В Москве. Трибунал. Расстрел. Но не здесь и не сейчас.

Козырев молчал.

— Он заслужил.

— Заслужил, — согласился я. — Но не тебе принимать решение, жить ему или нет.

Я подошел к Саблину, наклонился, заглянул ему в глаза.

— Ты поедешь с нами, если мы выберемся. Живой. И ты расскажешь всё, что знаешь. Каждому следователю. Каждому прокурору. Ты покажешь на Беркутова. Ты подтвердишь, что он — предатель. Это единственный шанс для тебя не сдохнуть здесь, как собака. Понял?

Он кивнул. Медленно. Бессильно.

— А если мы не выберемся, — добавил я, выпрямляясь, — то Козырев всё же получит свое удовольствие. Думай об этом сегодня ночью. Думай хорошо.

Я отошел к выходу из зала, к импровизированному лагерю. Морозов лежал на спальнике, врач возился с его раной. Увидел меня — кивнул.

— Долго нам тут торчать?

— Не знаю, — ответил я. — Но судно у них одно. Второе мы починим, как только буря утихнет и погодные условия позволят. Или не мы — так те, кто придет за нами. Беркутов не бросит объект. Слишком много улик. Он вернется. Или пришлет других.

— А если нет?

— Тогда мы прорвемся сами. Я не намерен замерзать здесь. Я хочу знать, что уроду по фамилии Беркутов, от меня нужно?

Остаток ночи тянулся бесконечно.

Из-за особенностей арктической погоды, сложно было понять, какой сейчас час, а как следствие — мозг пребывал в каком-то беспокойстве. По крайней мере у меня с Морозовым точно. Зато наш врач был привычен к таким каруселям со сменой дня и ночи, никак на это не реагируя.

После допроса Саблина, Козырев еще некоторое время держался рядом со мной, а после вернулся в свое убежище, дверь запирать за собой не стал. Подумав, я проследовал за ним и решил поподробнее осмотреть его убежище.

Теперь техник вел себя более-менее нормально. Водка, как ни странно, сделала своё дело — взгляд стал более осмысленным, хотя сам страх никуда не делся, он лишь временно отошел на задний план.

Я медленно обошёл все помещение и кое-что меня удивило. Да, ранее это была специальная комната для тестирования опытных образцов, самим Козыревым или кем-то еще, переделанная под временное жильё. Зачем? Не понятно.

Бетонные стены, оббитые каким-то незнакомым мне утеплителем, покрашенные трубы под потолком. Относительно чисто, хотя ненужного хлама здесь тоже хватало. А одном углу — особенно. Создавалось впечатление, будто техник просто тащил сюда все подряд, словно муравей.

Справа — кустарная кухня. Он смастерил её из старого металлического стеллажа и листов жести. Закрепил все необходимое, установил и подключил. Внизу стояла электроплитка с выгоревшей спиралью, рядом — алюминиевый таз и кастрюля с подгоревшим дном. В углу баллон с газом, скорее всего пустой. Плитка была подключена к отдельному маленькому РИТЭГу, который стоял в углу на резиновой подложке. Я не сразу догадался, что это за агрегат. Очевидно, автором этой конструкции был кто-то другой, поскольку сам Козырев был по другой части.

— Сколько их на объекте? — спросил я, кивнув на генератор.

— Два, — хрипло ответил Козырев. — Третий сломался ещё прошлой зимой. Этот компактный, маломощный, только свет держать да воду греть хватает. Тот, что внизу, резервный. Основной работает с перебоями. А этот так, на бытовые нужды. Нам… Ну, то есть мне хватает.

Я осмотрел РИТЭГ. Старая, но явно кем-то модернизированная модель, хотя судя по маркировке — ещё начала семидесятых годов выпуска. Внутри что-то мерно гудело, излучая слабое тепло. Рядом валялись запасные блоки, провода, самодельные переходники. Тот, кто все это проектировал, явно разбирался в технике, а сам Козырев, хотя и занимал должность техника, сюда лезть не рискнул.

Дальше размещался спальный отсек, рассчитанный только на одного человека. Обычная армейская койка, накрытая несколькими одеялами. Изголовье из пустых ящиков из-под консервов. На стене — пожелтевший календарь, почему-то за 1986 год. И фотография. Молодая женщина, вся в веснушках, держит на руках полосатого кота. Снимок выцвел, уголок был оторван.

— Жена? — спросил я, кивнув на фото.

— Была, — Козырев отвернулся. — Ушла. Ещё до Арктики.

Я не стал давить — у него и так жизнь не сахар, вон разум трещину дал, так чего ворошить то плохое, что осталось позади?

Я продолжил осмотр. Умывальник — подвешенное на стене оцинкованное ведро с краником, под ним металлический таз. Рядом кипа вафельных полотенец, аккуратно сложенных. Правда, цвет у них был какой-то серый.

— Неплохо ты устроился здесь. Душ как организовал?

Он мотнул головой в угол. Там стояла большая бочка из-под солярки, разрезанная пополам. Над ней — широкая круглая лейка с дырочками. Внизу — поддон, вода уходила в щель в полу. Скорее всего, куда-то в породу.

— Лёд топлю, — сказал он просто. — В ведрах. Потом грею на плите. Талая вода мягкая. Хорошо голову мыть.

Я кивнул. Человек сохранил достоинство даже здесь, несмотря на помутнения рассудка.

— А питьевую воду где брал?

— Здесь большой запас имеется. Три бочки. Я чередую, то из бочки, то снег растапливаю. Свежий, чистый. Только фильтровать надо через уголь. — Он указал на самодельный фильтр из литровой стеклянной бутылки.

Я снова взглянул на его запасы провизии. Десять ящиков тушенки, пять — сгущенки, галеты в герметичной упаковке, три мешка крупы, сушеные яблоки, несколько пачек чая, соль, сахар в коробках. Провизии вроде бы еще достаточно, но разнообразия почти не было. Вероятно, то, что поинтереснее, он уже употребил по прямому назначению. Снабжения-то больше не было.

Я сел на ящик. Внутри вдруг стало как-то тесно от одиночества Козырева. Он выглядел сломанным, разбитым.

— Нам нужно связаться с материком, — сказал я, посмотрев на него внимательным взглядом. — Или хотя бы с островом Хейдса. Что произошло со штатным радио оборудованием?

— Его вывел из строя ваш отец. И в этом был смысл, это дало ему возможность покинуть остров так, чтобы Беркутов узнал об этом не сразу. А сейчас связи нет, — он покачал головой. — То оборудование уже не починить. Здесь есть отдельный узел связи, но он защищен тяжёлой дверью, а туда без специального электронного ключа не попасть. Об этом позаботились проектировщики этого места. Ключ был только у Сергея Громова и людей из «Грозы».

Я вздохнул, задумался. Неожиданная мысль пришла в голову.

— Так, у нас же осталось второе судно на воздушной подушке, что с простреленным двигателем. Люди Беркутова постарались. Но там, кажется, есть своя радиостанция. До материка, конечно, не добьет, но до острова должна!

Козырев вдруг оживился.

— «Гепард»? Я знаю! На них «Радиус-М» стоит. Старая, но мощная. Если двигатель сломан, аккумуляторы могут быть еще живы даже на таком морозе. Короткий сеанс, чтобы послать сигнал бедствия, наверное, возможен. Я не сильно разбираюсь, но видел, как наш связист с оборудованием возился в свободное время.

Я поднялся с места.

— Поможешь?

Он как-то настороженно посмотрел на дверь, потом снова на меня. Кивнул, хотя и неуверенно.

Уже позже, когда на часах стрелка перевалила за двенадцать дня, я, Козырев, Саблин под присмотром своего бывшего коллеги и врача — все вместе, мы вышли к судну. Погода была относительно хорошей, казалось, будто бы сейчас пол пятого утра, хотя по факту был полдень.

Я снова испытал неудобство от серого неба и бескрайних просторов нагромождения ледяных глыб и торосов. Почувствовал какую-то усталость, но спать не хотелось. По роду службы и бешеному ритму, я давно уже привык спать мало, но то, что творилось сейчас, было даже странно.

Морозный ветерок ударил в лицо, но буран практически стих. Мы прошли вперед метров на двести, осмотрелись. Видимость стала заметно лучше, СВП Бауманова и Осипова нигде видно не было. Это хорошо, но я не думаю, что они убрались с острова, ведь свои задачи они так и не выполнили. Правда, Осипов, скорее всего, был ранен, а значит теперь там полтора бойца. Но это не значит, что угроза миновала. Эти двое ещё вполне могут вытворить что-то такое, чего я не предвидел.

Оставшееся судно «Гепард» стояло на припае, частично занесённое снегом. С двигателями все было понятно — я сам видел пробоины от пуль в кожухе. Но топливные баки не задело, а аккумуляторы находились в отдельном отсеке.

— Осипов и Бауманов не умнее крыс, — буркнул врач, с трудом забираясь внутрь. — Зачем технику обездвиживать? Надо было поджигать.

— Они просто не успели, — подумав, ответил я. — Действовали в спешке, уносили ноги бегом. Получилось, как получилось. Хорошо, хоть так.

Я полез за ним, Козырев следом. Врач, немного в этом разбирался — определил где и что, открыл панель радиостанции. Я высунулся наружу, посмотрел на Саблина — тот стоял ссутулившись, здоровая рука висела, сломанная покоилась на перевязи. Лицо по-прежнему в крови, нос распух.

— Скажи спасибо, что я тебя не пристрелил, — бросил я. — Морду хоть снегом протри, а то на вурдалака похож!

И верно, размазанная кровь высохла, потемнела и стала почти черной.

— Мне и так нормально… — промямлил тот.

— А мне нет! — надавил я, глядя на него с презрением. — Приступай, хоть на человека станешь похожим!

Морозов тем временем наблюдал за периметром, с автоматом Козырева в руках.

Техник и врач принялись возиться с проводами, хотя от первого толку было немного. Через несколько минут зашипело. Красный глазок на панели замигал.

— Есть контакт, — обрадовался врач. — Минут на пять хватит, не больше. Аккумуляторы почти севшие, столько на таком морозе стоять. К тому же, они и раньше были не новыми.

Я взял микрофон. Кто на волне — не знал. Вдавил тангенту.

— Всем, кто слышит… Это остров Рудольфа. «Объект 82». На связи капитан Громов, ГРУ. Спасательная экспедиция провалилась, есть потери личного состава, необходим срочный контакт с материком. Нужна эвакуация. Повторяю, все, кто нас слышит…

Шипение. Треск. И — тишина.

Красный глазок замерзал.

— Всё, — нахмурился врач. — Кажется, батарея села. Ну, что мы могли, то сделали. Может быть, этого достаточно и нас кто-то услышал, а может быть и нет.

— Слишком резко, — подал голос Морозов, стоящий снаружи. — Я слышал характерный звук. Это не аккумуляторы сели. Это постановщик помех запустили, знакомая разработка. Кто-то работает в том же диапазоне, только мощнее в разы.

Я замер. Новая информация меняла правила.

— То есть, нас заглушили?

— Похоже на то. Значит, сигнал кто-то поймал. Хм, даже не знаю, хорошо это или плохо.

Козырев побледнел. Я сжал челюсть.

— Значит, в радиусе пятидесяти километров, поблизости от острова есть ещё кто-то. И я не думаю, что это помощь так спешит нас заглушить. Не нравится мне это.

— Беркутов мог отправить сюда кого-то еще, — тихо сказал Морозов. — Он ведь не дурак. Подстраховался. Человек такого уровня — коварная и опасная личность. Привык действовать наперед, чтобы наверняка. Он слишком долго находился в тени, КГБ попросту не смотрело в его сторону, а он обжился нужными связями, запустил щупальца везде, куда мог дотянуться.

Я выбрался из судна, посмотрел на темное полярное небо. Если помехи ставят извне, значит, кто-то работает на мощной базовой станции. Зачем там такое оборудование, сложно предположить. Но учитывая, что люди Беркутова работали вне всяких правил, не удивительно… Ну и поблизости, из подтвержденных мест только остров Хейдса на юго-западе от нас. Значит, противник находится и там. Осипов и Бауманов добраться до туда так быстро точно бы не успели. Не через эти торосы…

— Хм, это пока ни о чем не говорит, но у меня есть предположение, что спасательный вертолёт тоже разбился не просто так, — медленно проговорил я. — Не из-за обледенения. Его сбили, а потом все симулировали под аварийную посадку. Или же его заставили сесть там, где посадить было нельзя.

Внутри поднялась злоба. Холодная, тяжёлая. Сложно поверить, что здесь, на богом забытом клочке земли и льда происходили и продолжают происходить такие вещи. О подобном не говорят, обычно все умалчивается. Подобное для меня хотя и не ново, но все равно — в Афганистане была другая война. А здесь она скрытая, внутренняя. Неопределенная. Сложно предположить, что будет дальше. Сложно разобраться в планах врага, учитывая, что и сам враг до конца не ясен.

— Мы в ловушке, — просто сказал я. — Но не в клетке. Козырев, ты разбираешься в двигателях? Судно можно починить?

— Нет, я тут бессилен. Даже если бы и разбирался… Нет ни инструмента, ни запасных деталей. Я лучше в бункер вернусь, там хотя бы тепло. И кушать хочется.

— Погоди… — я спешно искал пути решения проблемы, хотя понимал в этом немного. — А тот РИТЭГ, что у тебя в убежище установлен… Его можно приспособить?

— Не, не потянет. Но, наверное, аккумуляторы можно медленно заряжать, если разобраться и наладить схему. Теоретически, можно снова попробовать выйти в эфир. Но я не специалист в этой области.

— Эх, сюда бы Герца… — с досадой подумал я. — Тот бы разобрался, что и как.

— Все равно, нужно попробовать. Вдруг получиться? Сейчас важно правильно демонтировать эту радиостанцию и как-нибудь перенести ее в твое убежище, подключить к генератору.

Если нас глушат — кто-то сидит рядом. На острове Хейса или на судне у его берегов. И у этого «кого-то» есть приказ: не дать нам докричаться до мира.

Я посмотрел в темноту на горизонте и почувствовал, как время работает против нас. А в это время что-то назревало…

В ста пятидесяти километрах от острова Рудольфа, в серых водах Баренцева моря, малым ходом шел ледокольный теплоход «Арктика-86». Он не числился ни в каких реестрах, вернее числился, но под другим названием. На палубе имелась вертолётная площадка.

Там, прижимаясь спиной к обледенелому поручню, стоял человек в арктическом комбинезоне, шапке и толстых перчатках. Его фамилия — Свинцов. В документах — генерал-полковник, в жизни — еще одна шестерня той же самой машины, что и Беркутов. Они знали друг друга не один год. Работали вместе. Продавали вместе, вместе прикрывали друг друга в сложных ситуациях, коих было немало. Вообще, все началось с того самого периода, как они вместе попали в НИИ «Гроза».

— Посадка через двадцать минут, — вдруг доложил подошедший помощник. Молодой, с квадратной челюстью, в чёрной форме без знаков различия. Из разведки, опытный боец. Телохранитель, которого предоставил ему Беркутов.

— Хорошо, — голос у Свинцова был низкий, как гудение ледокола. — Приготовьте «Ми-восьмой». Летим.

Метель над морем стихала, но ветер иногда всё ещё хлестал жесткими порывами. Судно достаточно быстро шло вперёд, прокладывая дорогу в попадающихся на пути мелких кусках льда. За кормой оставалась ледяная каша.

Они поднялись в воздух спустя полчаса. Вертолёт Ми-8, тёмно-серый, без номеров, шёл на бреющем, прижимаясь к кромке льда. Внутри Свинцов сидел в отдельной кабине. Перед ним — спутниковый телефон нового поколения с шифрованием.

— Соедините с Москвой, — бросил он помощнику.

Тот кивнул, настроил частоту. Голос Беркутова был сухим, без приветствий.

— Докладывай.

— Я над морем. Через час буду на острове Хейдса. Там наш человек. Осипов и Бауманов провалились, вынуждены были сбежать. Боятся Громова, в лоб не полезут. Саблин по-видимому тоже раскрыт, раз сам себя выставил дураком.

— Плохо. Саша, плохо.

— Не фатально. Громов не знает главного. И не узнает, замерзнет быстрее.

— Он уже знает достаточно, — отрезал Беркутов. — Устрани его немедленно. Устрани все следы. Образцы забрать не забудь, любой ценой. Далее объект мы уничтожим!

— Вас понял. Легенда уже готова, проработана не один раз.

— Есть что-то, чего я пока не знаю?

Свинцов откинулся в кресле.

— Ну… Капитан Громов, выполняя особое задание командования, проявил самовольство. Вступил в сговор с неустановленными лицами из числа бывших сотрудников НИИ «Гроза», допустил гибель состава экспедиции, после чего, не выдержав нервного напряжения, привёл в действие взрывные устройства, заложенные им же на объекте. Сыграла роль гибель его отца. Экспертиза потом подтвердит — следы. Нужные мы поправим. Взрывная волна уничтожит все улики. В живых не останется никого, кто мог бы выступить против или заподозрить нас. Пусть и дальше думают. Мы дадим показания. Можем предоставить письменные показания Саблина — я распоряжусь изготовить подходящий образец.

— Кто будет свидетелями?

— Я. Мои люди. Бауманов, Осипов. Подпишем всё что надо. Дело закроют папкой «Смерть при исполнении особо важного задания». Громов станет крайним. Уж мы постараемся. А НИИ «Гроза» потом очень удивится, как так получилось и кто виноват.

— А его семья?

— Возможно, догадываются. Но заявят о потере кормильца. Не до нас будет. Если начнут копать — найдём управу. Надавим.

— Хорошо. Второй источник?

— Реактор и вся документация — вывозим в контейнерах. Прототип — тоже. Там же, где договаривались. Американцы пришлют своих людей в нейтральных водах.

— Громов-старший? Сергей Алексеевич. Что с ним?

— Мы не нашли его следов на объекте. Документы говорят, что он уехал ещё в январе. Но оборудование без него не взведут. Судя по отчётам Осипова, он сконструировал систему блокировки. Чтобы запустить установку на полную мощность, нужен его личный код или сложный ключ.

— Тогда ищите. Обыщите бункер по сантиметру. Допрос Громова-младшего — может, он знает. И не важно, живым или мёртвым. Понял?

— Да, я займусь.

— Связь через час. Исполняйте.

Телефон замолчал. Свинцов убрал его в чемодан, повернулся к помощнику.

Человек с квадратной челюстью стоял навытяжку. Звали его майор Горин. Бывший «Вымпел», три командировки в Афганистан, две — в Анголу. Рукопашный бой, стрельба, диверсии. Лицо спокойное, как у истукана. Только глаза — быстрые, цепкие. Он знал цену словам Свинцова.

— Майор, как оцениваете обстановку?

— Громов живуч, — коротко ответил Горин. — Опытный. Саблина раскрыл, скорее всего, случайно. Если Осипов и Бауманов ушли, значит, он уже перехватил там инициативу.

— Нам не нужно брать. Нужно уничтожить. Объект заминирован. Мы активируем взрывчатку дистанционно, если не сможем войти.

— Рискованно. Могут остаться следы.

— Что ж, тогда план «Б». Входим с двух сторон. Вы с двумя бойцами — через главный вход. Осипов и Бауманов, если они ещё могут, с тыла. Громова ранить, вязать, допросить, после — ликвидировать. Остальных — без разговоров.

Горин кивнул.

— Оружие?

— На ваше усмотрение. Упор на скорость. По возможности, быстро и чисто.

— Понял.

Вертолёт заходил на посадку. Внизу показались серые скалы острова Хейса, полярная база, огни в окнах. На льду стояли два снегохода и группа людей в камуфляже.

— Через час выступаем к острову Рудольфа, — сказал Свинцов, глядя в иллюминатор. — И покончим с этим!

После подготовки Ми-8 тяжело оторвался ото льда.

Свинцов сидел в кабине рядом с пилотом и внимательно смотрел в иллюминатор. Он прокручивал в голове все, что услышал при разговоре с Москвой, анализировал полученные инструкции.

Горин разместился напротив, автомат Калашникова между колен, стволом вверх, лицо спокойное — ранее он проделывал это не один десяток раз. Боевого опыта у него хватало, он намеревался поскорее закончить дело.

Предусмотрительный Беркутов частично понимал, что отправляя Громова в Арктику, может не достичь того эффекта, на который он рассчитывал и все обернется еще большими проблемами. Собственно, задуманная им авантюра была рискованной. Именно поэтому он и отрядил в помощь своему коллеге подготовленного человеа.

Майор Горин ранее служил в ГРУ, участовал во многих боевых операциях и не раз слышал об успехах Громова в Афганистане. Более того, относился к нему скептически, считая, что слава молодого офицера незаслуженно шагает впереди него.

Были и неприятные моменты. Группа Горина первой получила приказ добыть легендарный «Стингер», но не срослось. Поиски длились всего пять дней и ни к чему не привели. Зато группа «Зет» часто фигурировавшая в отчетах Министерства Обороны СССР, как-то умудрилась выйти на верный след и раздобыть американский ПЗРК первыми. И не только сам образец, но ещё и документацию к нему. Само собой, без Громова там не обошлось. После этого группа «Зет» продолжила серию успешных операций и такие бойцы как Горин оказались за бортом. А после того, как война в Афгане завершилась, майор был вынужден подать в отставку. Работы не было, бывший разведчик перебивался как мог до тех пор, пока на горизонте случайно не появился Беркутов и не завербовал майора для выполнения своих задач. Узнав, что их цель — Громов, Горин без раздумий принял решение восстановить справедливость и показать, что Громов ничего путного из себя не представляет. Утереть нос этому выскочке.

Помимо этих двоих и пилота, в Ми-8 присутствовали ещё люди. Пара бойцов в белых полярных комбинезонах, без опознавательных знаков, сидели у грузового люка. Оба были выходцами из ГДР, служили в армии и даже какое-то время прожили в Союзе. По сути — это обычные наемники, которым в СССР предложили хорошую работу. В руках — новейшие советские автоматы «Вал» с глушителями. Пистолеты, ножи, гранаты — все как положено. Экипировка на уровне. Профессионалы, которым заплатили. Горин привлек их не просто так, ему нужны были те, кто отвлечет на себя внимание.

— Майор, — бросил Свинцов, повернув голову к бывшему разведчику, — На месте работаем быстро. Громова обезвредить, но не убивать. Он еще нужен. Остальных в расход без разговоров. Они никому не нужны, первая фаза операции не принесла должного успеха. Теперь свидетели ни к чему. У нас есть четкие инструкции.

Свинцов хотя и был другом и партнером Беркутова, тем не менее его положение было ниже. Все контакты НИИ «Гроза» с КГБ, армией и другими службами, а так же связи с Кремлем поддерживал он, а сам Свинцов занимался больше внутренними делами и безопасностью. Но сейчас время поджимало, поэтому дошло дело до радикальных мер.

Тогда, в кабинет генерал-майора Хорева они пришли вместе, держались наравне. Но по факту, было не так. Зато оба увидели, кто такой Громов.

— Понял, — негромко ответил Горин. Голос у него низкий, без единой эмоции. Он поправил перчатки, проверил кобуру с пистолетом.

Вертолёт шёл на высоте трехсот метров. Примерно минут через десять, внизу справа, среди ледяных нагромождений, вдруг показалось тёмное пятно. Свинцов прищурился. Дал команду пилоту подлететь ближе.

Это было судно на воздушной подушке. Остановившееся, чуть занесенное снегом. Рядом никого.

— Снижаемся, — скомандовал он.

— Вижу человека! — заметил майор.

И действительно, на льду рядом появилось движение. Человек в темном комбинезоне выскочил из судна, замахал руками, словно мельница. Пилот узнал сигнал бедствия, повернул к машине.

— Кто это? — насторожился Свинцов.

— Это Бауманов, — сказал Горин, всматриваясь. — Но почему он один?

Вертолёт завис в пяти метрах над ледяным покровом, затем осторожно сел.

Свинцов не стал выходить, но дал отмашку пропустить его внутрь. Наемники открыли дверь и Бауманов влез внутрь. Лицо заросло чёрной щетиной, глаза выпученные, словно его переполняли эмоции. Он тяжело дышал, волновался.

— О!.. Товарищ Свинцов… — он вдруг запнулся, затем увидел Горина. После продолжил. — Осипов ранен. В плечо. Громов его зацепил из табельного, когда мы уходили. Он плох, кровь не остановить, пуля глубоко. Бредит, матерится. Ему помощь нужна.

Свинцов поморщился, словно съел лимон. Это явно не та информация, которую он хотел бы услышать.

— Где он?

— Внутри судна. Уже не боец. Я ему помощь какую мог оказал, но этого мало. Нужна эвакуация хотя бы на остров Хейдса, но наше СВП застряло.

— Это все не важно, — холодно сказал Свинцов. — Что в сейчас бункере? Где Громов и остальные?

Бауманов торопливо заговорил, глотая слова, путаясь:

— Громов заперся внутри объекта с теми, кто выжил. Наш сотрудник, старший лейтенант Саблин раскрыт, взять Громова у него не получилось. Тот его как-то раскусил. Морозов ранен, но в строю Ещё есть врач, из экспедиции, но он не представляет опасности. Внутри объекта по-прежнему был ещё выживший, техник Козырев.

— Козырев? Этот сумасшедший пьяница еще жив?

— Да. И у них есть оружие. Один автомат и пистолеты. Вход хорошо забаррикадировали, но снаружи мало что можно определить. Мы пытались, бесполезно. И вообще… Все время, пока мы шли к острову Рудольфа, Громов везде совал свой нос. Он словно чувствовал, что что-то не так. Внутри он все понял, слышал наш ночной сеанс связи. Нам пришлось срочно уходить, потому что он был настроен решительно. Мы не могли…

— Вы идиоты! Не могли они… Что, сложно было нейтрализовать одного человека? Вас же никто не просил с ним перестрелку устраивать! У вас был фактор неожиданности… Тьфу, мать вашу! Что, нам с Беркутовым все теперь самим делать?

Бауманов не нашелся что ответить.

— Взрывчатку заложили? — вдруг спросил Горин.

— Нет, не успели. Она вся лежит внутри центрального зала и у входа. Входную дверь можно попробовать подорвать, но тогда завалит половину комплекса. Громов сам оттуда не выйдет, прототипы и результаты работы его отца не достать. А без них Беркутов нам головы снимет.

— Ваши головы уж точно, — отрезал Свинцов. — Главное сейчас — закрыть проблемный вопрос. Они пытались с кем-нибудь установить связь?

— Да, но ее заглушили с острова Хейдса.

— Горин, твоё мнение?

Майор молчал несколько секунд. Смотрел на горизонт, на острова ледяных торосов, скалы соседних островов. Потом сказал:

— Взрывать как есть — самый крайний случай. Если вскрывать дверь — то с умом. Достаточно пустить дым, они сами вылезут. Входим разом. Я и бойцы — через главный вход. Бауманов, ты идешь с нами, оказываешь поддержку. Громова загнать в угол несложно, но не убивать сразу. Нужно узнать, где код или ключ. Возможно, он уже знает суть проблемы, раз внутри живой Козырев.

— А если он не заговорит?

— Тогда допрос кончается быстро. После — чистим всех. Врача, бесполезного Саблина, свидетеля Козырева. И этого, Морозова. Никто не уйдёт. Чисто.

Свинцов кивнул, нервно дёрнул воротник.

— Действуй. Бауманов, ведёшь нас к объекту. Осипова оставляем здесь. С него толку, как с дохлой вороны. Повезет, дотянет. Заберем его с собой, но только после того, как закончим работу!

Бауманов зло сплюнул в снег, но перечить не стал. Он знал, что спорить с такими людьми как Свинцов, себе дороже. Как ни крути, а он тоже из руководства НИИ и мог повлиять как на карьерный рост, так и на его падение вплоть до увольнения. Бауманов не раз слышал, что те, кто был уволен из рядов института, потом испытывал проблемы с дальнейшим трудоустройством. Или вообще пропадали с горизонта.

Вертолёт вновь поднялся в воздух. Судно на воздушной подушке с раненым Осиповым на борту, осталось внизу. Конечно, Бауманову подобное отношение не понравилось, но он промолчал. Какой-то частью мозга он понимал — с ним могут поступить точно так же.

Свинцов посмотрел на карту островов, подсветил ее фонариком. До острова Рудольфа — примерно десять минут лёту, если не помешает погода. Он вновь достал спутниковый телефон, спрятанный в специальный чемодан, набрал нужный номер.

— Алексей? Я на подлёте. Через двадцать минут буду у бункера. Громов внутри. Объект блокирован.

— Он точно жив? — голос в трубке был напряжённый, с металлическими нотками. — Справитесь?

— Да. Горин все сделает.

— Не подведите меня, Саша. Ты знаешь, что для меня этот человек имеет особое значение! И запомни, если не сможешь взять живым — в расход, но так, чтобы потом вопросов не было. Мне легенда важнее. Громов, даже мертвый, это тоже свидетель, только молчащий. И никто не поверит мертвецу. А уж продвинуть легенду будет не сложно.

— А как же Хорев? — возразил Свинцов.

— Это не важно. Его мнение вряд ли кого-то будет волновать. К тому же, ты сам знаешь, что как только прототип попадет к нам в руки…

— Да-да, я помню. Мы все сделаем как нужно.

Связь оборвалась с характерным щелчком. Свинцов убрал телефон, посмотрел на Горина. Потёр замёрзшие пальцы.

— Майор, ты точно знаешь, что за человек этот Громов? Герой Афганистана, это понятно. Группа «Зет», ликвидация Калугина, Сирия, Пакистан. Его даже свои не трогают, потому что понимают… Говорят, он из огня выходит сухим! У него словно нюх на неприятности. С ним не шутят.

Горин чуть повернул голову. В его глазах мелькнуло что-то — не страх, скорее холодное любопытство хищника, который впервые слышит о достойной добыче.

— Может быть, — сказал он спокойно, без тени бравады. — Только герои тоже умирают. Одни от пули, другие от собственной гордости. А третьи — от того, что вовремя не ушли.

— Я смотрю, ты самоуверен, майор?

— Я реалист, товарищ генерал. — Горин поправил перчатку, показав старомодные часы. — У меня за плечами восемнадцать лет службы, я прошел весь Афганистан. Несколько раз получал пулю, лежал в госпиталях. В каких только ситуациях я не оказывался. Мой опыт — мое оружие. А этот капитан, молодой щенок. Ему и двадцати пяти нет. Откуда там опыт? Я думаю, что слава Громова сильно раздута, а сам он просто везунчик.

— Ну, смотри. Не ошибись.

— Не ошибусь! — кивнул тот.

Вертолёт заложил вираж над островом Рудольфа. Внизу показались чёрные скалы, строения комплекса, занесённые снегом. Бункер выглядел пустым, мёртвым — ни огней, ни движения, ни дыма. Никаких признаков того, что внутри живые люди. Быть может, Громов и остальные уже унесли отсюда ноги?

Посадка прошла без проблем. Ми-8 коснулся льда мягко, почти невесомо. Винты ещё вращались, сбрасывая снег. Свинцов вышел первым, за ним Горин, двое бойцов — плотные, тренированные, с автоматами наготове.

Бауманов вылез последним, сжимая пистолет ТТ, что выдал ему майор. Он вел себя неуверенно, то и дело оглядываясь по сторонам.

Горин осмотрел местность. Торосы, справа и слева от бункера, давали несколько более менее надежных укрытий. Главный вход — приоткрытая массивная гермодверь, за ней тамбур и внутренняя дверь. По словам Бауманова, дверь была основательно забаррикадирована.

— Громов хоть и молод, но все-таки не дурак. Наверняка понимает, что за ними придут. Наверняка забился в какую-нибудь дыру и ждет. У него вариантов немного.

Горин, дал команду бойцам.

— Сначала разведка. Генрих, проверь вход, но напролом не лезь. Быть может, они подготовились.

Один из бойцов кивнул, отделился и бесшумно скользнул вдоль стены, словно тень. Через минуту он скрылся во тьме. Вернулся обратно минуты через три, покачал головой.

— Чисто! — доложил он. — Дверь забаррикадирована, но можно попробовать пройти. Замок не работает. Правда, там узко, если только по-одному.

— Хорошо! Заходим!

Я сидел у печи и думал. Козырев возился с проводами, пытаясь зарядить снятые аккумуляторы от маломощного РИТЭГа. Там ничего заумного не было, но тот все равно натужно пыхтел и охал. Видно было, что опыта в этом у него было мало.

Морозов лежал на ящиках, прижимая к груди автомат. Ему требовался отдых и перевязка. Но в такой температуре провести осмотр было сложно.

— У меня нехорошее предчувствие, — тихо сказал я, глядя в потолок. — Бауманов и Осипов не главная проблема. Опасность кроется в другом. Вот нутром чувствую, сюда скоро нагрянет кто-то еще, посерьезнее!

— Кто? — спросил врач. Голос его дрожал от холода и волнения.

— Те, кому мы мешаем. Кто-то же связь нам заглушил⁈ Беркутов вполне мог привлечь кого-то еще, и я не удивлюсь, если так оно и есть!

Я поднялся. В голове дозревал план дальнейших действий. Простой и хитроумный одновременно, как всё гениальное. Превращать бункер в крепость я не собирался, задумка была в другом.

Я окликнул техника, который зубами пытался зачистить провод.

— Козырев, слушай сюда. У тебя где-нибудь есть баллоны с газом?

— Один, — он поднял голову, лицо его было в копоти. — Полупустой, может с четверть, но остатки есть. А что?

— Тащи сюда. Ещё верёвку. И инструменты, какие есть. Будем думать.

Просто устраивать перестрелку было глупо. Патронов к нас немного, да и неизвестно, какие силы к нам пожалуют.

Совместными усилиями мы разместили в центральном коридоре несколько ловушек. Учитывая, что весь объект был практически обесточен, спрятать в темноте, среди мусора несколько сюрпризов было не сложно. Жаль, гранат не было. Взрывчатки правда, осталось очень много, но что толку от нее? Слишком мощная, чтобы делать из нее самодельное взрывное устройство. Впрочем, попробовать можно. Будь здесь Шут, он был отыгрался на всю катушку.

Первую ловушку мы разместили почти у входа, сразу после двери. Я натянул тонкую медную проволоку на уровне чуть ниже колена, закрепил её между ящиками. Вторую — проще некуда — зацепил за несколько пустых консервных банок на пол перед поворотом. Если появится посторонний и зацепит, грохоту будет достаточно. А в тишине бункера это будет звучать как сирена.

Сигнализация — хорошо, но сама по себе она не опасна. Нужен останавливающий фактор, причем серьезный. Газовый баллон в проходе между лабораториями — самое то. К нему подвели провод от дежурного освещения. Клапан срывать пока не стали, это сделаем сразу после того, как враг окажется внутри. Вызвать искру не сложно, а вспыхнувшая газовая смесь накроет коридор так, что и спрятаться негде. Мощного взрыва не будет, но ожоги лица и рук гостям гарантированы.

— Максим, а ты уверен, что это сработает правильно? — испугался врач. — Нас не завалит здесь?

— Нет, не завалит. Мощность взрыва слабая. Главное, правильно рассчитать направление и расстояние. Предполагаю, что нас захотят взять силой, напролом. Наверняка уверены, что мы беззащитны. Я знаю психологию таких людей. Они идут вперед, невзирая на риски. Слепая тактика превосходства.

Если я прав и сюда полезут незваные гости, их ждет хороший сюрприз. Им нужен я, нужны протитипы отца. Ключи, документы. Не знаю точно, что им там нужно и знать не хочу. Отец позаботился о том, чтобы они не могли этим воспользоваться. Уж не знаю, насколько эта мера эффективна, но ранее она им помешала взять то, что они хотели.

Другая ловушка — проста как мир, но весьма эффективна там, где есть узкий проход.

Мы нашли такое место. Привязали тяжёлый лом к потолочной балке на верёвке. На уровне головы. Второй конец верёвки натянули по полу и закрепили за углом. Если зацепить ногой — верёвка сдергивает планку и лом под действием силы тяжести и инерции летит вперёд. Скорость, как у маятника, а вес килограмм пятнадцать. Такой сюрприз ломает ключицу, ребра, а если повезёт, то разбивает и голову.

Дальше я отыскал старый углекислотный огнетушитель, баллонный, с неудобным вентилем. Козырев осмотрел его и подтвердил — давление внутри еще есть, их заправляли в прошлом году.

Я грамотно закрепил баллон в проходе, перед поворотом, над головой. Вентиль соединил с рычагом — обычной доской, прижатой к стене. К рычагу привязал шпагат, протянул его по полу и спрятал под слоем мусора, коего в коридоре хватало с избытком. Шаг — шпагат натягивается, рычаг дергает ослабленный вентиль. Углекислота бьет сверху вниз, плотным холодным облаком. Человек слепнет. Временно, но это даст нужный эффект.

Помимо всего этого, я сделал еще несколько простых сюпризов, в том числе и пустышек. Все это не остановит врага, лишь задержит. Неизвестно, какие силы нам будут противостоять. Быть может, вообще ничего не будет и все это моя разыгравшаяся фантазия.

Через часа два мы услышали посторонние звуки снаружи. Глухие, низкие, похожие на удары. Скрежет.

— Тихо! — сказал я, сжимая пистолет. — Кажется, у нас гости!

Я тихо прокрался в коридор и сбил вентиль от баллона с газом. Вернулся обратно.

У каждого была своя позиция, хотя особого плана толком и не было. Козырев сидел в своем убежище, туда же оттащили связанного Саблина. Врач с Морозовым были в одной из лабораторий, совсем рядом с нами. Автомат я оставил чекисту. Мне и пистолета хватит. К тому же, у меня их два.

Коридоры были в темноте, лишь здесь был тусклый аварийный свет от РИТЭГа — жёлтый, слабый. Я вытащил ПБ-1С, прижался к стене. Сердце колотилось, но в самом коридоре было пока тихо.

Дверь вдалеке со скрежетом повернулась. Я услышал шаги — двое, может трое. Скрежет металла о бетон. Что-то покатилось по полу. Вспыхнул луч света, почти сразу второй. Ага, значит, там двое с фонарями.

— Громов, выходи! — вдруг раздалось из темноты. Голос противный, дерзкий.

Что, решили поиграть? Ну-ну…

Раздался звон консервных банок — один из гостей наступил на сигнализацию. Тут же дёрнул верёвку, что сорвала вентиль с баллона. Что же — направление понятно. Теперь достаточно просто считать.

— Есть контакт, — прошептал я, когда счёт дошел до десяти и я услышал хруст битого стекла. Я тут же подсоединил провод к питанию, чем вызвал замыкание.

Щёлкнул провод. Вспышка.

Газовый баллон рванул не очень сильно — скорее громко хлопнул, как выстрел из дробовика. Но искра попала в воздушную смесь, и коридор на мгновение заполнился огнём. Горячая волна ударила в лицо, пахнуло гарью и дымом.

Кто-то закричал. Дико, по-звериному.

Я выглянул. Один из гостей, объятый пламенем, хаотично метался вправо-влево. Упал на пол, принялся кататься по полу. Пламя он сбил, но без последствий это точно не обошлось. Форма могла обгореть, кожа на лице и руках — однозначно в ожогах. Может не смертельно, но зато очень больно!

— Горин! — истошно заорал кто-то. — Черт возьми! Сюда…

— Вперед! — послышалось из темноты. Голос холодный, беспристрастный. Вроде незнакомый, но уверенный в себе.

Я прицелился и выстрелил на голос, целясь чуть пониже груди!

В желтоватом полумраке длинного темного коридора сложно было что-то разобрать.

Кто-то вскрикнул — коротко, сдавленно. Значит — я попал. Возможно, ранение не смертельное, но болезненное однозначно. Теперь незваные поймут, что не одни они тут с серьезными намерениями, а заодно осознают — легкомысленная ошибка может стоить жизни.

— Чёрт… — выдохнул кто-то из темноты, едва сдерживая боль. — Аптечку!

Я не стал выяснять, кто там стал жертвой. Просто отступил назад, а по пути сделал еще один выстрел по лампе дежурного освещения в дальнем углу справа. Очередной участок мгновенно окутала тьма. Убедившись, что у меня есть время на маневр, я бросился ко второй точке.

— Заткнись и не ной, — рявкнул кто-то за спиной. — Укол обезболивающего и вперёд!

Я добрался до места, где размещалась вторая ловушка — углекислотный огнетушитель, а сразу за ним и импровизированный маятник с ломом. Здесь справа и слева стояли тяжелые деревянные ящики, из-за чего коридор резко сужался. Идеальное место, не зря я его выбрал.

Шаги где-то в темноте гремели, топали. Кажется, они бежали. Глупо. Неужели взрыв газа их ничему не научил?

Я хмыкнул, принялся считать метры. Ориентировался на слух и приближающийся луч света.

Десять… Пять… Три… Источник света появился внезапно. Я резко, с силой, сдернул веревку. Доска с характерным грохотом слетела, сдернув за собой ослабленный на максимум вентиль.

Мощное, характерное шипение. Вскрик. Затем еще раз, уже полный боли. Фонарь упал на пол, покатился куда-то в угол. Очевидно, баллон сработал как нужно — вероятно, плотное холодное облако ударило точно в бегущего первым противника. Скорее всего, в голову. Кто-то в темноте закашлялся, выругался сквозь зубы. Снова шорох, щелчок. Стук. Я услышал, как лязгнул металл.

Лом сорвался с балки. Тяжёлый, ржавый, давно не применявшийся по назначению. Ба-бах!

Я его не видел, но зато отчетливо услышал. Глухой, масляный, как бьют мокрым мешком по чему-то твердому и рыхлому. Хруст. Человек не закричал — он взвыл, как-то очень странно взвыл. Так бывает, когда человек получает серьезную травму, но еще не до конца понимает, что произошло.

— Ай, мля! Твою мать… — сильно севший голос вдруг сорвался на хрип, закашлялся. Кажется, тело повалилось на бетонный пол — звуки указывали на это. Раздался сдавленный стон, который становился то тише, то громче.

— Тьфу, черт! — возмущенно крикнул кто-то. Судя по всему, командир. — Идти можешь?

— Не знаю. Кажется, ребра сломаны. И ключица.

Дальше — тишина. Только шаги, тяжелое дыхание и какая-то возня.

Я перевёл дыхание. Ничего, пусть оказывают помощь — я не против. Главное, теперь они убедились, что меня так просто не взять. Считать меня добычей, ошибка. Многие пытались, пока ни у кого не получилось.

В темноте слышались только стоны раненого и шелест одежды. Теперь они передвигались осторожно.

Я весь превратился в слух, считал шаги. Двое — те, кто шёл без фонарей. Ещё один, с фонарём, остался где-то сзади. Итого четверо? Нет. Сначала был тот, кого я ранил в руку. Потом двое под ломом и газом. И тот, кто шёл за ними. Командир, возможно и сам Беркутов. Но вряд ли, такой носа из Москвы не высунет. Выходит, их шестеро? Возможно, сзади или снаружи есть кто-то еще, но пока расклад такой. Что же, я ожидал другого, а здесь даже отделения не набралось… И тем не менее, один против шестерых. Не в первый раз, будем работать, как обычно!

Я отступил назад, в сторону центрального зала, свернул в проход ведущий к лаборатории. Перебежал к Морозову.

— Сколько их? — шепнул он, сжимая автомат в руках. Патронов к нему оставалось чуть больше полного магазина.

— Шестеро. Двое уже не бойцы, возможно, трое. Осталась половина. Или около того.

— Не ожидали они такой встречи, — невесело усмехнулся Морозов. — Но на этом наши преимущества закончились.

— Это неважно. Сиди здесь, не высовывайся. Жди, не стреляй, пока я не дам знак. Я их немного повожу за собой, посмотрю, что там за ребята и насколько у них терпения хватит.

— Куда?

— В дальнюю часть, где помещение реактора и мастерские. Там ещё одна ловушка, я ее без вас размещал.

Ни желания, ни времени разъясняться с чекистом не было. Проверив свой ПБ-1С и Стечкин старшего лейтенанта Саблина, я направился обратно к центральному коридору, намеренно производя шум. Пусть знают, куда я пошёл. Пусть идут за мной. Приманка — всегда лучший план. Дежурного освещения тут уже не было, поэтому по лучам фонарей я примерно понимал, где противник. Сам освещал путь обычной бензиновой зажигалкой, взятой у Козырева. Света от пламени хватало, чтобы видеть пространство впереди себя.

Я свернул в правый коридор. Там было темно, хоть глаз выколи. Я более менее знал этот маршрут и понимал, что на пути — мы обходили бункер трижды, а после я делал еще один обход. На пятнадцатом метре от поворота была четвёртая ловушка. Её я придумал в последний момент, когда остальные были в центральном зале.

Здесь я заранее разлил по полу топливо. Бензин, семьдесят шестой — нашел почти полную канистру в мастерской. Разлил ее заранее по бетонному полу так, чтобы получилась лужа, перекрывающая весь коридор. Да, бензин быстро испаряется, но в холодном не проветриваемом помещении этот процесс сильно замедлен.

У меня была одноразовая сигнальная ракетница — случайно обнаружил ее в убежище Козырева. Само собой прихватил ее с собой, она как раз подходила для задуманной мной ловушки. Положил включенный фонарь у стены так, чтобы тот освещал угол. Принялся ждать.

Противник не заставил себя долго ждать. Кажется, теперь он был один. Ну, судя по звукам.

И верно. Только один человек, к тому же еще и знакомый. Это был Бауманов, в частично обгоревшей одежде, с пистолетом в руках. Визуально, сам целый, без ожогов. Его зацепило лишь слегка. Сейчас он стоял как раз там, где ему стоять не следовало.

Я показался из-за угла. В руке — ракетница, направленная в пол. Между ним и мной — пять метров маслянистого бензина, поверхность затянута разноцветной пленкой. Запах здесь чувствовался хорошо, но не везде.

— Громов! Стоять! Ты уже покойник! — рявкнул тот.

— Если я уже покойник, так зачем же мне тогда стоять? — сказал я спокойно. — Знаешь, будь я на твоем месте, я бы беспокоился о другом. Посмотри себе под ноги! Я серьезно, воспринимай это не как угрозу, а как предупреждение.

Бауманов опустил взгляд, замер. Лицо его побелело.

— Принюхайся, если еще не понял!

Но он уже догадался. Оглянулся, посмотрел по сторонам.

— Громов, ты сумасшедший… — громко прошептал он, что в относительной тишине прозвучало даже жутко. — Ты что, задумал поджечь меня?

— А почему нет? Вы разве не убивать меня пришли?

— Ты не понимаешь. У меня нет выхода, если я не…

— Мне плевать. Кто с тобой пришел?

— Генерал-майор Свинцов, партнер Беркутова. Тоже из руководства научно-исследовательского института. Он старший, а с ним майор Горин. Бывший разведчик.

Фамилия Горина показалась мне знакомой. Я как будто бы ее уже где-то слышал, но без подробностей.

— Еще двое уже не бойцы. Твоя работа?

— Угадал. Что от меня нужно Беркутову и его людям? Он здесь?

— Им нужен ты, Громов! Еще прототип того источника питания, что разрабатывал твой отец, документация и защитные ключи. После этого, здесь все уничтожат, тебя и выживших ликвидируют, а на всеобщее обозрение в ГРУ и КГБ выставят легенду, будто ты сам все это устроил, тяжело переживая утрату отца. У тебя помутился рассудок, ты слетел с катушек, захватил персонал, всех уничтожил. Тебя устранила охрана комплекса при оказании сопротивления.

— Лихо, но не правдоподобно! — тихо присвистнул я. — А какова твоя роль, Бауманов?

— Я больше не хочу в этом участвовать.

— И поэтому ты здесь, идешь по моим следам? — хмыкнул я. — Что, раскаялся?

Он молча стоял посреди коридора с опущенным пистолетом в руке. Я в десяти метрах — с ракетницей. Тишина. Только капала с потолка вода, да что-то гудело под потолком.

Бауманов сделал шаг влево.

— Еще один шаг, — сказал я. — И я использую ракетницу. Одна искра, ты превратишься в живой факел. Как тебе такая перспектива не участвовать во всем этом? Стены бетонные, ничего нет. Тушить нечем.

— Ты не выстрелишь, — неуверенно сказал Бауманов. — Сам сгоришь.

— До меня десять метров. Я успею отойти. Я все предусмотрел.

— Ну-ну! — послышался голос откуда-то из темноты. Показался силуэт человека, в полярном комбинезоне. Держался он так, будто на двести процентов уверен в своих силах. — Громов, не дури!

— Ты еще кто такой?

— Майор Горин, ГРУ СССР. Вернее, был им раньше. Но это не важно.

— И почему мне знакома твоя фамилия, майор? Уж не потому ли, что и ты записался в предатели Родины?

Тот скрипнул зубами, что-то процедил себе под нос. Я это отчетливо услышал — видимо, зацепил за личное. Ага, Горин этот не простой фрукт. А пока я смотрел на майора, Бауманов решил, что настал удачный момент. Он резко вскинул пистолет, но не успел. Я ушел с линии огня, одновременно выстрелив из ракетницы. Огненный сгусток попал точно в лужу топлива, посреди которой как раз и стоял противник. Он попытался отпрыгнуть в сторону, но скорее всего, у него это не получилось.

Я не видел, что там происходило, но зато услышал истошные крики. Топот, шум. Потом одиночный выстрел.

Бауманов не смог избежать своей участи. Та еще тварь, которая до последнего пыталась строить из себя овцу, случайно попавшую в стало волков. Всего лишь продажная шестерка, на службе у таких уродов как Беркутов. Даже если он и уцелеет, на всю жизнь запомнит, отчего у него ожоги.

— Браво, Громов! — крикнул Горин. — Думал, ты на такое не способен!

Я бросился дальше. Это плохое место, чтобы разбираться кто есть кто. Еще будет такая возможность, причем очень скоро. Впереди был «Г»-образный коридор, за которым начинались мастерские. Первой справа была большая, но тупиковая комната. Старая трансформаторная, пустые стойки, короба, стеллажи с проводами. Света тут не было, я продолжал освещать все зажигалкой — фонарь-то остался где-то позади, продолжая освещать стену.

Я забежал туда, прижался к стенке, вытащил из кармана второй пистолет.

— Громов! — голос Горина раздался из темноты. Спокойный, даже ленивый. Он шел за мной, видимо уже как-то миновал горящее топливо. Хотя, его там было немного и оно уже могло выгореть, поэтому вполне могли быть безопасные участки, которыми можно было воспользоваться.— Должен признать, ты неплохо устроился. Молодец. Взрослый мальчик, а неприятностей доставил. Но неужели легендарный капитан Громов прославился только этим?

Я молчал. Мне все равно. Я знал такой тип людей — он подначивал сам себя, намереваясь сбить меня с толку и заставить совершать нужные ему ошибки. Он искал моё слабое место. Думал, что в силу молодого возраста, я заговорю.

— А что же, папаша твой, я слышал, сбежал? — продолжал Горин, медленно приближаясь. — Бросил тебя, да? Семью? Здесь тоже бросил всех. Трус. Ты такой же? Как думаешь, твоя Лена долго одна протянет? С маленьким сыном, а? Найдет себе другого. Порядочного. Не горе-неудачника, который словно затычка в каждой дырке.

Я сжал зубы. Нет. Подобным он меня не зацепит — это дешевый ход, рассчитанный на неопытных молодых бойцов. А мои эмоции под контролем. Пусть говорит. Пусть приближается. Его насмешки позволяют мне понимать, где он. Держать на расстоянии, продумывать свои дальнейшие шаги.

— Ты никто, Громов, — продолжил Горин, и я услышал, как он остановился метрах в десяти от входа. — Обычный везучий щенок. В Афгане тебя таскали на руках генералы, вроде Хорева и других. Но на самом деле, ты пустышка. Группа «Зет», спецзадания, ордена. Да я таких, как ты, десятками в мясорубку отправлял. А ты один. И сейчас тоже один, сегодня тебе никто помогать не будет. Некому. Посмотрим, из какого теста ты слеплен. Ну, так и будешь от меня бегать?

Я по-прежнему молчал.

— А знаешь, у меня есть для тебя предложение. Если выйдешь сам и сдашься, то может, Свинцов тебя и помилует. Может, даже возьмёт в «Грозу». Будешь у Беркутова на побегушках. Соглашайся, Громов. Это же лучше, чем гнить здесь во льдах?

— Беркутов — это продажная гнида, — сказал я громко. — Паразит. И ты такой же. Про присягу уже забыл?

— Вот и поговорили, — рассмеялся Горин.

Он стоял за углом, всего в нескольких метрах. Заходить не собирался. Ствол «Стечкина» непременно нацелен на проход. Нахрапом не полезет вперёд, ждёт. Значит, будем ждать оба. Но где же Свинцов?

Обойти меня не могли, эта часть бункера не имела дублирующих проходов. Значит, пока Горин решил развлечься, тот творит свои дела. Ищет прототип? Козырев между делом намекнул, что он у него в убежище. Но это не точно. Свинцову туда не попасть, но это если техник успел заблокировать дверь.

Внезапно Горин выстрелил. Одиночный выстрел прошил угол, за которым я стоял. Брызнула бетонная крошка.

Вдруг, в помещении вспыхнуло дежурное освещение. В коридоре и соседних помещениях тоже. Стало куда светлее. Неужели запустили реактор? Вот чем занимался Свинцов! Ну, все очевидно — тогда реактор вырубился не просто так — его намеренно отключили Бауманов с Осиповым.

— Что, не ожидал? — рассмеялся майор и рывком бросился вперед. На долю секунды он показался в дверном проеме.

Выстрелил. Пуля звякнула о что-то металлическое.

Я отскочил, дважды выстрелил в ответ из Стечкина Саблина. Пули вжикнули о бетон, срикошетили. Он ушёл в перекат и спрятался за большой деревянный ящик, а я нырнул за широкую металлическую стойку.

Чувствовалось, что он понимает, что делает. Умеет контролировать ситуацию. Профессионал против профессионала.

Но я лучше. Он не понимает, с кем имеет дело. Это его ошибка.

Он снова открыл стрельбу. Я ответил.

Дальняя часть помещения мастерской была почти без света, здесь царил плотный полумрак.

Мы перемещались, стреляли почти вслепую, ориентируясь на вспышки и звуки. Я выцеливал его силуэт, он — мой. Пистолеты трещали сухо, коротко. Но пока безуспешно, причем с обеих сторон.

Когда у Стечкина закончились патроны, я выбросил его. Перешел на ПБ-1С.

Горин усилил напор, пытаясь давить меня в угол. Я несколько раз выстрелил, беря на опережение. Он вскрикнул. Пошатнулся, но не упал. Кажется, я задел его плечо или руку — точно не понял.

Открыл стрельбу в ответ. Щелчок.

— Кончились патроны? — вполголоса предположил я, услышав, как тот сбросил очередной пустой магазин. Это было уже второй раз.

— Что, Громов, — ответил он. — Наверняка патроны заканчиваются?

Он был прав. Я опустошил один магазин, оставался еще один. Но это всего восемь патронов.

Майор снова бросился вперед, меняя укрытие от одного, к другому. Я трижды выстрелил, попал в корпус. Но Горин даже не вскрикнул, хотя и пошатнулся. Значит, у него под комбинезоном бронежилет.

— Брось, Громов. Это же скучно.

Ко мне покатилась граната. Подобного я не ожидал.

Бросился за укрытие — небольшой бетонный парапет. Наспех, неуклюже. По пути выронил пистолет, который куда-то завалился. Пара мгновений. Громыхнуло, гулко ударило по ушам. Ударила плотная волна пыли. По потолку, стенам и стеллажам брызнул веер осколков и мусора. Ну, Горин! Вот же коварная сволочь!

Майор вновь показался в проходе. Уверенный. В руке у него был виден нож.

У меня тоже имелся НР-2, хороший. Но это был не стреляющий вариант.

— Ух ты! Серьезно? — восхитился Горин, заметив мое появление. — Драться будем? На ножах? По-настоящему?

— Подходи, — спокойно сказал я. — Проверишь.

Он усмехнулся, кивнул. Первым шагнул. Атаковал тоже первым — резко, жестоко, целя в горло.

Я ловко ушёл с линии удара, его нож скользнул по плечу, слегка распоров куртку. Я тут же поднырнул под его руку, резанул острием по бедру. Его второй удар был быстрый, пришелся чуть пониже первого. На этот раз он зацепил мое предплечье, неглубоко, но ощутимо. Он усилил натиск, навалился, рубанул ещё раз, целя по рёбрам. Я блокировал, скрестив лезвия. Лязгнул металл, затем еще раз.

Удары были быстрые, кроткие. Наносились не абы как. Каждый метил наверняка. Больше шуток не было.

— Ты медленный, — выдохнул я. — Стареешь!

— Молчи, щенок! Я тебя по стене размажу!

Я крутанулся, уходя вниз, полоснул по его предплечью. Нож распорол рукав, достал плоть. Горин зашипел, но не отпустил. Он уклонился, поднырнул. Я сделал выпад, но тот скользнул вперед и вправо. Как-то умудрился ударить меня локтем в висок — темнота взорвалась звёздами. Я отшатнулся, но не упал. Схватился за стойку, удержался.

— Всё, Громов⁈ Тебе конец!

Он снова совершил рывок, замахнулся, целя в живот. Я ждал этого.

В момент замаха я резко ушёл вперёд, молниеносно перехватил его руку, вывернул. Хруст.

Горин заорал — не от боли, от ярости. Нож выпал, звякнул о бетон. Я нанес удар точно ему в бедро, воткнув лезвие по самую рукоять. Тот взвыл от боли, попытался схватить меня за шею свободной рукой. У него не получилось — видимо сказалось раннее ранение.

Схватив его за воротник, я приблизился и ударил лбом точно ему в лицо. Брызнула теплая кровь. Горин пошатнулся, но устоял. Ответил — правый хук в челюсть. Не ловкий, но зато достиг цели. У меня зашумело в ушах. Картинка перед глазами поплыла.

Оттолкнув его ногой, я сразу же прыгнул сверху, ударив коленом в подбородок. Щелкнули зубы.

Он упал, ударился затылком о бетон. Я навалился сверху, начал бить — в лицо, в висок, в челюсть. Кровь брызгала, хрустели зубы. Боль пронзила его — и он прекратил сопротивление. Я медленно, пошатываясь встал, отступил на шаг, тяжело дыша. Горин лежал почти бесформенной массой, но уже через минуту попытался приподняться.

— Всё, — громко сказал я. — Ты проиграл, майор! Хватит!

Он улыбнулся. Кровавой, страшной улыбкой — в таком свете это выглядело особенно жутко.

— Такие как я не сдаются. Мы идем до конца.

И вдруг он достал вторую гранату. Совершил характерное движение, выдергивая предохранительное кольцо. Тихо звякнуло.

— Вместе, Громов. Вместе сдохнем. Как мужчины.

Здесь было тесно. Очень. Даже не знаю как, но я рванул в трансформаторную, прыгнул за кучу наваленных друг на друга мешков. Взрыв ударил по ушам, ослепил. Горячая волна прокатилась по спине, что-то маленькое и острое ударило по комбинезону, обожгло спину в районе лопатки. Падая, я едва не вывихнул ступню — что-то едва слышно хрустнуло.

Тишина. Звон в ушах. Я кое-как встал. Вокруг пыль и дым, ни черта не разобрать. Выглянул.

Горин подорвал себя, хотя в этом не было никакой необходимости. Этим он не добился ничего.

Что, не справился с собственным позором? Ожидания не оправдались? Опытный боец, толковый, но с мозгами набекрень! Выходит, какая-то своя собственная внутренняя борьба майора пересилила человеческий инстинкт самосохранения⁈ Ну что ж, это его выбор!

А мне еще предстоит разобраться со Свинцовым и главное, с Беркутовым! Чувствую, корни этой проблемы уходят куда-то в прошлое…

Я перешагнул через груду бетонных обломков, оставшихся после взрыва гранаты.

Пыль еще не осела, стояла в воздухе плотной серой пеленой. Свет ламп с трудом пробивался через нее, мешая обзору. Появись сейчас еще кто-нибудь из противников, мне придется туго. Впрочем, это вряд ли — по моим подсчетам должен был остаться только один.

Ну, с Гориным уже все понятно! Профессионал, мать его. Довоевался. Проблема в голове долгие годы не давала майору покоя, в конце-концов поставив точку во всей этой истории. Не в его пользу. Советский разведчик превратившийся в наемника — плохая история.

В ушах еще звенело. Я прижался спиной к стене, перевел дух. Пистолет я где-то выронил, когда спешно искал укрытие. Осмотрелся — только мусор, хрен его знает, куда его отбросило.

Где же Свинцов? Он почему-то не пошел за Гориным, когда тот решил устроить на меня охоту. И он не участвовал в перестрелке, хотя в суматохе вполне мог бы меня подстрелить из какого-нибудь укрытия. Значит, у него была какая-то другая, более важная задача. Задача, которую ему поручил Беркутов.

Козырев вроде бы упоминал, хотя и и без подробностей, что секретный прототип разработок моего отца хранится в его убежище, там же, где мы заперли связанного Саблина. Но туда просто так не попасть. Если только Козырев сам не откроет… И меня посетила мысль, что он вполне мог бы выкинуть что-то подобное. Пока я отбивался от майора, обстановка могла несколько раз поменяться. И, возможно, не в мою пользу.

Оружия у меня не было. Только нож. Даже если бы я и нашел пистолет — не важно, патронов к ПБ-1С не осталось.

Я двинулся обратно, к центральному залу. Шел осторожно, прислушиваясь. В бункере стояла странная, давящая тишина, которая бывает только после яростного боя. Было как-то не по себе. Казалось, что угроза буквально повисла в воздухе.

Свинцов нашелся у двери во вторую лабораторию — ту, куда я хотя и смог попасть ранее, но ничего полезного там не нашел. Я с удивлением узнал в нем того второго генерал-полковника, что вместе приходили в кабинет к генерал-майору Хореву, когда они только-только собирали экспедицию. Мордатый, крепкий. Коренастый. Конечно, никакого отношения к армии он не имел, высшего офицерского звания у него не было. Однако любопытно получилось, как же это «Гроза» вообще смогла такое провернуть? Что, к Хореву просто зашли непонятные типы с фиктивными генеральскими погонами, а он перед ними раскланялся? Ну-у, нет, так не бывает. Вероятно, откуда-то сверху Хорева уведомили, что к нему собираются важные гости. Все было официально, четко по уставу. Но вывод прост — мой начальник не знал, кто они такие. Слепо верил в то, какие распоряжения получал. И исполнял их.

Надо же, расскажи кому — не поверят. Да Хорев и сам удивится, когда узнает, что с ним разыграли такую карту.

Но меня беспокоил другой момент. Получается, в генеральном штабе сидела какая-то зараза, которая могла командовать такими людьми как Хорев, работая с НИИ «Гроза»? Что это, прихвостни Калугина? Кто-то из его бывшего окружения? Или кто-то покруче?

Или же, все не так мрачно, как мне кажется. Беркутов и Свинцов вполне могли все сделать сами, обширные связи Беркутова в Кремле и КГБ могли помочь все провернуть тихо и без лишних подозрений. Сложно, дерзко, но теоретически допустимо. Хм, тут нежно тщательное расследование, но это после.

Сейчас звено этой цепочки в лице товарища Свинцова стояло на коленях справа от входа, перед большим металлическим сейфом, стоящим у стены. Он что-то бормотал, ругался в полголоса и шуршал бумагой. Рядом лежал раскрытый кожаный планшет с разложенными поверх схемами. За спиной — автомат ВАЛ, который он, судя по всему, даже не использовал. Пока остальные проводили зачистку, этот делал свои дела за их спинами.

Рядом с ним, на бетонном полу лежал еще и пистолет. Свинцов был так увлечен, что не услышал звуков моих шагов.

Я замер стоя за углом, тихо наблюдая. Ну, теперь-то понятно, куда он делся, пока Горин развлекался. Тихо обходил бункер, искал нужную лабораторию и хранилище. И, судя по всему, нашел. Очевидно, что это тоже часть операции — сейчас он пытался вскрыть его, чтобы забрать из сейфа что-то важное. Однако, скорее всего, это не главное. Главное то, над чем ранее работал мой отец и что сумел как-то защищить в свое отсутствие. Не сложно предположить, что главную цель они оставили «на потом». Вот только пока не ясно, что приоритетнее, моя ликвидация или результаты работы моего отца?

Удивительно, но осторожность такого человека как Свинцов, в данный момент почему-то отступила на второй план. Он что, был настолько уверен в майоре Горине и наемниках, что даже мысли не допустил, что этого может быть мало?

Я сделал шаг, намеренно громко ступив на металлический лист. Свинцов вздрогнул, резко обернулся. Увидел меня — и лицо его исказилось. Не страхом даже, а какой-то непонятной злобой.

— Громов⁈ — заорал он, хватая пистолет. — Ты что, все еще жив⁈

Выстрелы прошили воздух. Пули защелкали по бетонной стене где-то за моей спиной, выбивая крошку. Я прыгнул за угол, прижался. Оружия у меня не было, только нож.

— Горин уже мертв! — громко крикнул я. — Бросай оружие и я сохраню тебе жизнь!

— Врешь! — Свинцов на мгновение замешкался, а потом начал стрельбу из автомата.

По характерным приглушенным звукам было понятно, что это хорошо знакомый мне ВАЛ. Противник стрелял, почти не целясь, хаотично поливая пространство очередями. Ну, таким образом он ничего не добьется, только истратит боезапас.

— Врешь! — повторил Свинцов. — Он профессионал!

— Да, да… И этот профессионал подорвал сам себя, как трус. Не хотел сдаваться.

Свинцов замолчал. Я слышал его дыхание — тяжелое, прерывистое. Лязганье металла. Очевидно, что он перезаряжал автомат.

— Ну, Громов! Ты настоящая заноза в заднице! — заорал он, и в голосе его послышалась какая-то странная ненависть. — Причем, редкая! От тебя же одни проблемы! Жаль, что в Афгане тебя не прикончили, тогда бы у нас и не было всей этой возни!

— В Афгане меня пытались убить другие, куда более опасные люди!

— Тьфу! Ты даже не представляешь, во что ты влез! — голос его сорвался, потом снова окреп. — Калугин и дургие важные люди строили новую систему! Да, антисоветскую, но умную, гибкую! Которая позволила бы поменять страну так, чтобы будущее было другим! Сблизить нас с Европой, с Америкой. А такие как ты, все развалили. И ладно бы ты остановился, но ты полез дальше!

— Калугин был предателем, — сказал я спокойно. — Крысой, что точила сердце Советского Союза изнутри. Как и Беркутов.

— Да что ты понимаешь! — гневно заорал он. — СССР со времен Брежнева гниет изнутри, его все равно бы развалили! Мы просто ускорили этот процесс, изменили его. И мы были бы вознаграждены! А ты, герой хренов, встал на пути. Тебя надо было убрать еще тогда, в Пакистане.

Какую именно операцию он имел в виду, сложно сказать. Я был в Пакистане не один раз, как сам, так и со своей группой. А еще я не понимал, почему они не ливидировали меня раньше, по-тихому. Ведь у них была масса возможностей — снайпер, подрыв СВУ, яд. Да что угодно. Зачем все нужно было так усложнять?

— Так чего же ты, убирай! — просто, но с вызовом сказал я, стоя за углом и соображая, как быть дальше.

Да, я не просто так не стал подкрадываться к нему ранее, пока он возился с сейфом. Мог бы, хотя это и не гарантированно. Возьми я его сразу — вряд ли бы что-то от него добился бы. Зато вот так, поддерживая его мнимую уверенность в том, что он сейчас контролирует обстановку, толкая и цепляя морально, выводя на нужный мне диалог, можно было попробовать узнать правду. А взять его я сумею и после.

— Я здесь, один. Выходи. У тебя все для этого есть! Патроны, они, все-таки не вечные!

Он не вышел. Продолжал стрелять короткими очередями, не жалея патронов, словно бы не слышал моих слов. Пули крошили бетон, визжали рикошетами. Я пригнулся, соображая, где раздобыть оружие. Взять Калашников у Морозова? Возможно, но это нужно перебежать в другую лабораторию, отыскать его. Это время, которого у меня сейчас не было.

И вдруг из темноты, откуда-то сбоку, выскочила темная фигура с пистолетом в руках.

Саблин. Черт возьми, это же Саблин! Он что, освободился?

Как он это сумел? Перетер их об острый угол ящика? Перерезал осколком стекла? Это возможно — в убежище Козырева было достаточно мусора. Может, быть его плохо связали или же сама веревка была плохой? Неважно.

Старший лейтенант выскочил и зачем-то побежал прямо к Свинцову, размахивая здоровой рукой, счастливый, как нашкодивший пес. Такое поведение я мог объяснить лишь тем, что отчаявшийся Саблин умудрился освободиться, но не нашел лучшего решения, чем присоединиться к тому, кто ранее отдавал ему приказы! Трус, обезумевший от страха.

Однако, он был вооружен. Пистолет в руке. Чей? Да хрен его знает! Неужели он застрелил Козырева?

— Товарищ Свинцов! Я здесь! Я с вами! — орал он, спотыкаясь и чуть ли не падая. — Это я! Я верен Беркутову! Я все сделаю, помогу вам!

Свинцов обернулся. Увидел бегущую к нему тень. В руке у него был автомат. Он растерялся — это было видно даже в полумраке по мимике и манере движения. Может, он и не узнал Саблина. А может, его пальцы сами дернули спусковой крючок. Или это был нервный спазм. Не важно.

Короткая очередь ударила приближающегося Саблина прямо в грудь. Всего три-четыре пули.

Тот упал, не добежав пяти-шести шагов до Свинцова. Пистолет вылетел из его руки и упал совсем рядом со мной.

— Дурак, — тихо сказал я, глядя на неподвижно лежащего молодого офицера, глупо предавшего то, за что он должен был бороться. — Нахрена ты выскочил?

Свинцов тоже смотрел на тело Саблина. Молча. Потом что-то произнес. Руки дрожали. Автомат трясся в руках, но опускать ствол ВАЛа он не собирался.

Грохнул выстрел. Одиночный. Из Калашникова.

Морозов. Только у него был такой автомат.

Он стоял в проеме лаборатории, опираясь плечом на стену. Бледный, но смотрел твердо.

Пуля попала Свинцову в ногу, чуть ниже колена. Он вскрикнул, пошатнулся, упал на колено, неловко прижимая автомат к груди. Я осторожно выглянул из-за угла.

— Ах вы суки, — прошипел Свинцов, оглядываясь.

Вдруг, техник Козырев оказался совсем рядом. Он вынырнул откуда-то из полумрака, словно призрак. В руках — старый деревянный табурет. Скорее всего, из его убежища. Подскочил со спины, размахнулся и со всей силы опустил его на голову Свинцова.

Хрясь!

Дерево треснуло. Стул рассыпался на куски.

Свинцов тяжело рухнул лицом в бетон, даже не вскрикнув. Автомат выпал, с металлическим лязгом упал на холодный бетонный пол. Цель была гарантированно обезврежена, причем так, как я даже не рассчитывал. Мои товарищи по несчастью подоспели на помощь как раз вовремя.

— Хороший удар, — похвалил я техника.

— Я случайно, — тихо ответил Козырев, как-то грустно глядя на обломки табурета. — Хотел только оглушить. А он жив?

Поверженный Свинцов лежал без движения. Волосы на голове в крови, глаза закрыты. Я потрогал пульс — нормально, живой. Оглушен, но жив. Такие твари живучие, просто так не свалишь.

— Свяжите его, — сказал я. — Только крепко. Да, кстати, а Саблин… Как он вообще освободился?

— Я не знаю. Наверное, как-то перерезал веревки.

— А пистолет у него откуда? — спросил я, поднимая ствол, что ранее был у старлея. Это был «Макаров». Ни у кого из нас не было такого ствола. Значит, нашел в убежище Козырева? Странно!

Пока Козырев и врач возились со Свинцовым, я быстро обошел ту часть бункера, где мы ранее разместили ловушки. Прошел через параллельный заваленный стройматериалами коридор и вышел к главному входу. Здесь все было как и раньше. Двинулся в том же направлении, что те, кто пришел сюда по мою душу.

У первой ловушки, лежал один из горе-наемников — тот, которого зацепило взрывом газового баллона. Лицо и кожа рук были в ожогах, кожа пузырилась, глаза закрыты. Форма тоже обожжена, воняло горелым. Он слабо стонал, шевелил губами, просил пить. Рядом валялся автомат.

— Помогите мне, — прошептал он, услышав мои шаги.

Я посмотрел на него почти без презрения. Обычный наемник. Ничего особенного. Просто человек, который добровольно, за деньги пришел меня убить. А ведь мог этого и не делать.

— Наемник. Ты сам выбрал этот путь и совершил крупную ошибку. Ничего личного.

Я перешагнул через него и пошел дальше.

— Помогите! — крикнул он вслед. — Не оставляйте!

Я остановился, обернулся. Удивленно хмыкнул.

— А на что ты рассчитывал? Хотел заработать — получи и результат. А я не медсестра. Жди того, кто отдавал тебе приказ.

Я двинулся дальше. Дежурное освещение работало нормально, поэтому видимость была куда лучше, чем ранее.

Второго наемника нашел дальше по коридору — того, которому ломом перебило ключицу и ребра. Он лежал на боку, тяжело дыша, и смотрел на меня мутным взглядом.

— Воды, — тяжело прохрипел он.

— Кто тебя нанял? — жестко спросил я.

— Человек, в Архангельске… Имени не знаю. Мы не спрашивали. Деньги взяли вперед, работа после. Нам сказали, что нужны опытные люди устранить проблему.

— М-м-м… Теперь ты понимаешь, какую ошибку совершил? Не нужно было сюда лезть!

Он горько усмехнулся.

Я развернулся и ушел. Пусть лежат, это не мои проблемы. Знали, куда шли. Знали, что подобное неприемлимо. Мне их не жалко.

Далее я вернулся в центральный зал. Убедился, что Свинцов явился сюда в компании всего трех человек. Как-то слабовато, учитывая интерес Беркутова к моей кандидатуре.

Я сидел на ящике, глядя на пляшущие языки пламени. Свинцова привязали к трубе. Пришел в себя он довольно быстро, минут через двадцать пять-тридцать. Очнулся и сразу же уставился на меня растерянным взглядом.

— Где я? — тихо прохрипел он.

— Да все там же, — сказал я. — На «Объекте-82». Однако, я вам не завидую…

Он попытался дернуться, но веревки держали крепко. Посмотрел на Козырева в углу, на Морозова с перевязанной рукой. На врача, который менял ему повязку. Он как-то сразу понял, что помощи ждать неоткуда.

— Ты проиграл, Свинцов, — продолжил я. — Горин мертв. Твои наемники скоро к нему присоединятся — сейчас они валяются в коридорах и подыхают от ран. Вопрос только во времени. Беркутов следующий.

— Беркутов не проигрывает, — прохрипел он. — Беркутов всегда находит выход. Ты его не знаешь.

— Да? Ну вот и узнаю. Когда вернусь в Москву.

— Ты не вернешься, — он усмехнулся — криво, болезненно. — Тебя там уже похоронили, Громов. Легенда готова. Герой-изгой, спятивший на почве потери отца. Твоя карьера практически закончена, ты теперь никто!

Я подошел к нему, наклонился, заглянул в глаза. В них был животный страх, причем глубокий. Он боялся не меня. Он боялся, что я уже дошел до правды, которую мне знать не положено.

— Слушай, давай так… Рассказывай, — усмехнувшись, сказал я. — Все, что знаешь. Я же все равно заставлю. Не захочешь, ну… Будет больно. Очень больно. А потом, когда я устану, Козырев продолжит. Помнишь такого? Он давно уже на вас зуб точит, вы же ему все жизнь испортили!

Свинцов угрюмо молчал. А я ждал.

— Что ты хочешь услышать? — наконец выдавил он.

— Все. С самого начала. Как вы познакомились с Беркутовым. Как влезли в НИИ «Гроза». Что вам нужно на этом объекте. Зачем вам мой отец. И главное, зачем вам я.

Он молчал, потом тяжело вздохнул. Заговорил сбивчиво, глотая слова, но говорил правдиво.

Я это чувствовал. Эту правду не придумаешь.

— Беркутов пришел в «Грозу» в шестьдесят девятом, — начал он, глядя в пол. — Потом и я. Начинали с младшего научного. Потом он быстро пошел вверх. Связи, деньги, нужные знакомства. Он умел договариваться. С кем надо — с теми, кто наверху.

— Американцы тоже приложили к этому руку? — спросил я.

— И американцы, и немцы. Он не различал. Ему было важно, чтобы платили. А платили хорошо. Сначала продавал мелкие разработки. Потом вышел на крупные заказы. Но теперь все изменилось. Крах Калугина все испортил, больше некому продавливать ту систему, что он создавал. Мы с Беркутовым решили сбежать в Штаты. Здесь больше нечего ловить, слишком опасно стало. А изотопный источник питания, что разработал твой отец — это золотое дно. Автономный, почти вечный. Никаких дозаправок, никаких перебоев. Военные, космос, подводные лодки — потенциал огромный.

— Продолжай!

— Твой отец был гений, — нехотя признал Свинцов. — Он создал схему, которую никто не мог повторить. Беркутов подсуетился, подписал бумаги от своего имени. Твой отец стал просто исполнителем. А потом они разругались. Громов узнал, что разработки продаются на Запад. Устроил скандал. Беркутов хотел его убрать, но не успел — Сергей сбежал в ГДР. Увез секреты с собой. Оставил здесь прототип, который без него, просто хлам. Железяка. Мы считали, что привлекая тебя, сможем вытащить из норы твоего отца.

— Чушь. Здесь другое. Но продолжай, интересно послушать.

Он молчал несколько секунд, потом продолжил.

— Беркутов нашел покупателей. Заинтересовалось ЦРУ. После того, как мы все достанем, объект нужно было уничтожить, чтобы следов не осталось. Вообще. Но без ключа Громова сделка не состоится. Беркутов думал, что ты знаешь код. Или сможешь его узнать у отца. Или… Мы не знали, как все произойдет. Да и других вариантов не было.

— Зачем вы вообще меня сюда тащили? Зачем эта экспедиция? Приманка? Повод? Что?

Свинцов поднял голову, посмотрел мне в глаза.

— Ты — живой свидетель, — сказал он. — Хорев тебя уважает. ГРУ тебя знает. Если бы ты исчез, это заметили бы. А если бы ты «сошел с ума» и погубил экспедицию, а потом погиб — это уже легенда. Понятная. Читаемая. Твоя семья получила бы похоронку. Никто бы не копал. Но ты не захотел сдохнуть.

— Надо было сразу меня пристрелить, — сказал я. — У вас же был шанс. Еще в Москве.

— Тогда было нельзя, — он покачал головой. — Нужно было по-другому. Саблин должен был подтвердить легенду.

— Саблин теперь мертв. Ты определил его судьбу.

— Я знаю, — он усмехнулся. — Я его застрелил. Сам не понял как.

Я замолчал. В голове шумело. Как же все это сложно и запутано!

— Зачем ты вообще связался с Беркутовым? — спросил я. — У тебя же были деньги. Должность. Статус.

Свинцов посмотрел на меня долгим взглядом. В глазах его вдруг мелькнуло что-то человеческое. Стыд? Жалость к себе?

— Деньги кончаются, Громов, — тихо сказал он, продумывая ответ в деталях. — А мой статус здесь, в Союзе, это просто пыль. НИИ «Гроза» скоро перестанет существовать. Беркутов же предложил больше. Гражданство США. Роскошный дом. Счет в швейцарском банке. Я уже многое повидал, а тут такой подарок. Мне нечего терять.

— Честь, — сказал я. — Родина. Присяга. Это для тебя что-то еще значит?

Он не ответил.

Я отошел в сторону. Взял из костра обгоревшую щепку, посмотрел, как она тлеет.

— Где теперь Беркутов? — спросил я.

— В Москве. Ждет сигнала об окончании нашей операции. Если мы не вернемся — запустит запасной план. Уничтожит все связи, уйдет в подполье. Тебе его не найти!

— Найду, — уверенно произнес я. — С твоей помощью. Вы прилетели сюда на вертолете, так ведь?

Вчера он штурмовал укрепы на ЛБС. Сегодня — окоп 1941-го, «Наган» в руке и немецкие танки впереди. Выжить мало. Надо ломать историю. https://author.today/reader/589165

— Может быть, — тихо ответил Свинцов, глядя на меня волчьим взглядом. — В километре от бункера, на плато. Экипаж получил команду ждать нас там. Если в течении пяти часов я или Горин не появимся, они улетят! Они не будут вам подчиняться!

— Это мы еще посмотрим! — хмыкнул я, посмотрев на Козырева.

Техник выглядел уставшим, но теперь он явно был спокойнее, чем раньше. Выпитая водка давно уже выветрилась, однако глаза уже не бегали, как у загнанного зверя. Все-таки прошло не так много времени, чтобы человеческий разум пострадал достаточно сильно. Он был вполне вменяем. Когда вернемся на материк, ему наверняка окажут помощь специалисты и у него все будет хорошо.

Я перевел взгляд на Морозова — он тоже держался бодрячком, несмотря на ранение. Врач сделал все возможное, учитывая те возможности и условия, в которых мы оказались.

— Собирайтесь, — громко заявил я. — Время пришло. Мы уходим. Пятнадцать минут на сборы.

Козырев издал какой-то странный звук и уставился на меня растерянным взглядом.

— Уходим? Но куда?

— На материк, в цивилизацию. Но сначала, нужно добраться до острова Хейса. На базе полярников есть мощная радиостанция, рядом порт и если я правильно понял, неподалеку их должно ждать отдельное судно.

Я посмотрел на Свинцова, но тот промолчал. Лишь скривился в дерзкой ухмылке.

Услышав это, Козырев замер. Потом медленно покачал головой.

— Нет, я не пойду. Не зачем. Там меня больше никто не ждет, Громов. Ни семьи не осталось, ни друзей. Родственники какие-то в Воронеже были, но я много лет не поддерживал с ними связей. Даже и не знаю, остался ли там кто-нибудь. У меня же всегда… Всегда на первом месте была только работа, а потом командировки в НИИ. А теперь я и там не нужен, особенно после всего, что тут произошло. Я брошенный пёс.

— Зря ты так считаешь, — уверенно возразил я. — Ты человек, в ещё живой свидетель. Ты видел, что здесь творилось и знаешь, кто такой Беркутов. В курсе, чем здесь занималась «Гроза», какие были нарушения и что произошло. Твое слово — это весомая улика, а вот без тебя расследование точно будет топтаться на месте. Все может затянуться на месяца, если не годы. Этот так называемый институт уже давно прогнил насквозь, а виноват в этом только один человек — Беркутов.

— Ерунда. Меня не станут слушать! Я всего лишь техник, который тронулся умом. Но как раз это я хорошо понимаю… Если бы вы не появились здесь, я бы окончательно тронулся бы умом.

— Не переживай, я сделаю так, чтобы тебя услышали, — твердо сказал я. — И к тому же, ты не один, бояться нечего!

Козырев посмотрел на меня долгим, хотя и неуверенным взглядом. Потом посмотрел на Морозова, который сидел на ящике, все так же прижимая к груди перевязанную руку. Затем на врача, который застегивал свой рюкзак. На связанного Свинцова. Последний был мрачнее тучи — еще бы, для него такой финал означал конец всему. Беркутов ему помогать не станет, для него куда важнее своя шкура. Да только вряд ли все будет так просто — у него наверняка есть запасной план на тот случай, если операция по моей ликвидации провалится. У таких людей всегда есть последняя лазейка.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Я пойду с вами. Но только если ты гарантируешь, что меня не посадят в дурдом. Не хочу до конца своих дней сидеть в комнате с белыми стенами.

— Гарантирую, — ответил я. — Слово офицера.

Да, для гражданского человека это практически ничего не значило — так, красивые слова. Вот только и я такими словами просто так никогда не разбрасывался.

Он кивнул, поднялся и направился к шкафу в углу своего убежища.

Я понимал, что время работает против нас, поэтому нужно было скорее покинуть остров Рудольфа и выдвигаться на материк. Беркутов в Москве ждал сигнала от Свинцова, однако он не будет ждать вечно. Если Свинцов не выйдет на связь, запустится запасной план, который не сулит для меня ничего хорошего. А это значит, что нас могут попытаться остановить как-то еще или даже подставить. Здесь нужно проявить осторожность.

Я собрал оружие. Два специальных автомата и пара пистолетов — один «Стечкин», второй «Макаров». Патроны собрал у нейтрализованных наемников — пять магазинов к «ВАЛу», два магазина к пистолету. К пистолету Саблина, который тот выронил во время своего бегства, запасных магазинов не было. Макаров, все-таки. Не ходовой ствол в таком климате. Взял нож, одну гранату.

Конечно, после того, как группа зачистки Свинцова была нейтрализована, осталось много и другого оружия, но сейчас оно было просто ни к чему. Врач — не боец, даже ствол брать в руки не хотел. Морозов поколебался и отказался от потрепанного Калашникова, однако новые автоматы были ему незнакомы. В итоге я отдал ему привычный для чекиста пистолет Стечкина.

Теплые вещи — полярные комбинезоны, рукавицы, шапки, утепленные ботинки. Козырев собрал остатки провизии и взял пару фляг с водой. На всякий случай. А из убежища он вышел не только с рюкзаком, но и с огромным чемоданом. Настолько тяжёлым, что его пришлось тащить волоком.

— Не понял. А это еще что такое? — спросил я.

— Прототип разработок, над чем работал Сергей Громов. Именно это нужно Беркутову, но без изобретателя, никто не сможет это использовать так, как задумывалось. Нужно забрать это с собой. А если придется, то и уничтожить.

— Хорошо, согласен!

Свинцова мы подняли на ноги, еще раз хорошенько обыскали. Я предполагал, что у него должна быть какая-то связь с вертолетом, что доставил их на остров. Скорее всего, это либо радиомаячок, либо портативная радиостанция, бьющая не более чем на десять-пятнадцать километров.

Так и оказалось. Радиостанция. Новая и весьма компактная разработка иностранного производства. Даже для этого времени — в прошлой жизни я с такими только в начале девяностых столкнулся.

— У вас где-то в этом районе должен быть свой человек! — заявил я, глядя на пленного противника. — Тот, кто глушил нам связь, а заодно мог оказывать вам поддержку. Скорее всего, остров Хейса или любой другой, в пределах зоны покрытия архипелага. Кто это был? Откуда?

— Чушь, — скривившись, отозвался тот. — На острове Хейса у нас никого нет. Я ничего об этом не знаю.

— Ты врешь, — улыбнувшись, произнес я, демонстративно доставая пистолет из кобуры. — Но это не важно. Кто бы там ни был, он совсем не ждет, что вы вернетесь обратно не одни. Так ведь? Эффект неожиданности. На этом моменте мы и сыграем. А сейчас ты вызовешь вертолет сюда! И без необдуманных поступков, да? Скажешь пилоту, что операция завершена, а вам нужна эвакуация на соседний остров. Понял?

— Я-то понял. Но ничего не получится. Они спросят про Горина, — ответил он, тяжело дыша.

— Чушь! — отмахнулся я. — Горин никто, расходный материал, которым Беркутов просто прикрылся. Пилоту по факту все равно, кого эвакуировать. Тем более, твой статус намного выше. Сообщишь, кто Горин погиб, а вам нужна эвакуация, потому что… Ну, скажем, что реактор на объекте нестабилен и может произойти авария.

Свинцов нахмурился.

— Ты сумасшедший, Громов. Всегда ходишь по краю… Они не поверят!

— Возможно, — ответил я. — Но они поверят, просто потому, что ты один из организаторов всего этого. Пойми ты, все просто. Ты либо будешь делать, что я сказал, либо я просто пристрелю тебя здесь и сам выйду сначала на экипаж вертолета, а потом и на Беркутова. Я найду способ, так как всегда добиваюсь своего. Однако заметь, у тебя еще есть шанс остаться живым и выйти из этой истории как нейтральная сторона. Пока еще я на многое могу закрыть глаза, по большому счету. Но времени мало. Думай.

Около сорока секунд он размышлял, взвешивал все за и против. Затем Свинцов все-таки взял рацию, дрожащими пальцами настроил нужную частоту. Нажал кнопку вызова.

— Чайка, я Буревестник. Прием.

Шипение. Потом голос — спокойный, деловой.

— Вас слышу, Буревестник. Это Чайка. Прием.

— Операция завершена. Есть потери, но задание выполнено. Есть угроза взрыва, нужна срочная эвакуация. Поднимайте вертушку и живо сюда!

— Понял вас, Буревестник. Поднимаемся в воздух. Время ожидания — пять-семь минут.

— Принял. Отбой.

Связь оборвалась. Свинцов опустил рацию.

— Они прилетят, — негромко сказал он. — Пилот проинструктирован. Но они доставят нас только на остров Хейдса, дальше машина не полетит.

— Дальше нам и не нужно, — ответил я. — Там экспедиционный корабль, на якоре.

Собрав все необходимое, мы вышли из бункера. Холод ударил в лицо, но ветер то стихал, то возобновлялся снова. Небо было темно-серым, почти черным, хотя на горизонте уже брезжила бледная полоса — полярный день, хотя и короткий, давал о себе знать. Мы двинулись к вертолету, ведя за собой связанного Свинцова. Козырев и врач несли рюкзаки, тяжелый чемодан и помогали ковыляющему рядом Морозову.

Вертолет Ми-8 уже стоял на льду примерно в сотне метрах от бункера на достаточно ровной площадке, защищенной от ветра торосами. Неущий винт еще был в движении, хотя двигателя заглушили. Пилот — молодой парень в утепленном летном комбинезоне — увидел нас, выбрался наружу. Второй пилот остался в салоне.

— Ну, чего встали! Или вам особое приглашение нужно?

Мы быстро добрались до вертушки. Не было тут никакой засады, никто нас не пытался арестовать. Мы погрузили раненого, связанного Свинцова завели последним. Я занял место рядом с ним, держа в поле зрения.

— А что происходит? — спросил второй пилот, глядя на Свинцова. — Вы кто?

— Все в порядке. Я капитан Громов, Вооруженные Силы СССР. Просто этот человек плохо себя вел, пришлось принимать крайние меры. Летим к острову Хейса. Как понял?

— Да без проблем. Мне все равно, куда и с кем.

Взлетели как по инструкции — погода тоже благоволила. Внизу проплывали льды, торосы, черные скалы других островков. Через пару минут справа показалось темно-желтое пятно — второе судно на воздушной подушке, то самое, на котором сбежали Бауманов и Осипов. Оно стояло вмёрзшее в лед, брошенное. Света не было, признаков жизни тоже. Для меня оставалось загадкой, куда же делся напарник Бауманова, Осипов?

Ми-8 пролетел неподалеку от судна на небольшой высоте, метров в двадцать. Я убедился — это то самое судно, судя по характерному желтому цвету. Вот только почему оно здесь, да еще и брошено⁈

Бауманов остался в бункере, теперь уже навсегда. А Осипов мог быть где угодно — узнать о его судьбе было не у кого. Да и какая мне разница? Он, как и те наемники, сам выбрал эту дорогу.

— Летим на остров Хейса, — сказал я пилоту. — Нечего зря время терять. На связь с базой полярников не выходить. Соблюдай режим тишины.

— Хорошо, но нужно сделать небольшой крюк, — ответил он, бросив взгляд на штурманскую карту. — На восток, ближе к морю. Зайти оттуда, так порывы ветра будут меньше. Так безопаснее, да и лишний шум ни к чему.

Прошло минут десять. Вертолет и впрямб сделал небольшой крюк, затем спокойно сел на лед в двухстах метрах от базы полярников. Солнце только-только показалось над горизонтом, светило совсем тускло, но давало достаточно света, чтобы разглядеть строения — несколько домиков, ангары из гофрированного железа, вышку связи, снегоходы, занесенные снегом. Над центральным зданием развевался флаг СССР. На крыше рядом я заметил антенны — мощные, военные. Моя догадка подтвердилась, глушили отсюда. Ага, мы уже ближе к цели. Но кто?

— Много людей на базе? — спросил я у пилота.

— Штат — вроде бы, десять человек. Все полярники, которые зимуют здесь уже не первую неделю. Еще переменный состав. Всего четырнадцать человек, больше не предусмотрено.

— Вооружены?

— Не знаю. Но охотничьи карабины наверняка есть. На тот случай если белый медведь прорвется или решит сделать что-нибудь необдуманное. Боевого оружия там точно нет.

— Хорошо!

Когда двигатели встали, я вышел из вертолета первым. Автомат висел на плече, но я держал его стволом вниз, чтобы никого не провоцировать лишний раз и не создавать нервную обстановку. За мной вышли врач и Козырев. Свинцова пока что оставили внутри под присмотром экипажа и Морозова.

— Держитесь рядом, — сказал я своим, глядя на главный вход. — Не суетитесь. И вообще, держитесь естественно. Идем к начальнику базы, поговорим. Оценим обстановку здесь. Очень велика вероятность, что здесь есть человек Беркутова.

Мы прошли метров сто, пользуйся прокопанными дорожками. Нас уже заметили. Из домика вышли двое в меховых комбинезонах, с карабинами в руках. За ними третий, в красной куртке. Я поднял руку.

— Капитан Громов, ВС СССР. Экспедиция с острова Рудольфа, старшим у нас был Сухов. Случилось непредвиденное. Мне нужно срочно связаться с материком.

Они переглянулись. Один, пожилой, с седой бородой, сделал шаг вперед, навел на меня ствол карабина.

— Это исключено. У нас указание арестовать вас. До выяснения обстоятельств.

— О, как! Это еще почему? — спросил я.

— Мне не сообщили. Просто выполните мое указание и никто не пострадает. Хорошо?

— Громова арестовать! — вдруг послышался голос того, что был в красной куртке. У него тоже был карабин в руках.

Я узнал этого человека — видел его тут раньше, еще когда наша экспедиция только-только покинула остров на двух СВП. Кажется, это здешний начальник связи.

— Прапорщик Кравченко? — спросил я, уже понимая, что происходит. — Я вас помню!

— Так и есть, — ответил тот. — А вы, я смотрю, живы, товарищ капитан? Странно. Мне доложили, что у вас возникли проблемы. К вам есть вопросы.

— Кто доложил?

— Неважно. Оружие на снег, руки за спину! Давайте без глупостей. Я знаю, что вы за человек.

— Вы не имеете права, — начал врач, но его грубо перебили.

— Имею, — отрезал Кравченко, смерив того недобрым взглядом. — Приказ с материка. Громов — военный преступник, его психическое состояние нестабильно. Советую не рыпаться и не лезть туда, куда не просят! Руки держать так, чтобы мы их видели!

Остальные полярники тоже держали меня на прицеле, хотя по глазам было видно, что они плохо понимают, что происходит. В их понимании я не был преступником, особенно учитывая тот факт, что они знали моего отца.

Тем не менее, я медленно кивнул. Спокойно снял автомат с плеча и опустил его на снег рядом с собой. Затем так же положил и кобуру с пистолетом. Нужно признать, что я не ожидал такой встречи — считал, что человек Беркутова уже испугался и сбежал. А тут прям народная дружина собралась, под командованием купленного связиста. Я мог бы оказаать сопротивление, но зачем? Это не бойцы, они тут ни при чем. Их просто сбили с толку. Будем решать проблему мирно, деликатно.

Козырев и врач тоже подняли руки.

— Свяжитесь с Москвой, — сказал я, намеренно растягивая время, а заодно и прощупывая здешнюю обстановку. Также я хотел показать, что наивен и прост. — Там подтвердят, что я действовал по специальному заданию. Думаю, это недоразумение.

— Связи больше нет, — усмехнулся Кравченко. — Помехи, знаете ли. Арктика.

Он махнул рукой. Из домиков вышли еще трое, с карабинами. Нас окружили.

— Обыскать их, — приказал Кравченко.

Узнав, что Свинцов в вертолете, он поторопился его освбодить. Меня тем временем под конвоем повели на базу, но не дошли. Свернули на половине пути и подвели к отдельному одноэтажному зданию. Оно стояло чуть в сторону, к нему шел электрический кабель, протянутый от центрального здания. Что у них тут, изолятор?

Вряд ли, конечно. Скорее всего, это склад. На полярных базах тюрем нет и быть не может. Это ни к чему.

Склад был старым, но достаточно прочным, частично занесенный снегом. По сути — это просто укрепленный каркас, сверху обшитый листами толстого гофрированного железа, с бетонным полом и одной крохотной лампочкой под потолком. Внутри — ящики, бочки с горючим, стеллажи с инструментами. Внутри холодно, стены кое-где покрыты инеем. Единственная дверь, тяжелая, снаружи амбарный замок.

— Лучше здесь, чем там! — сказал мне один из них. — У нас тут черт знает что творится!

— Я вас понял.

Они заперли меня внутри, а сами ушли.

Шаги и голоса постепенно стихли. Я остался один, но скорее всего, это ненадолго. Мне предоставили шанс.

Нужно спешно перехватить инициативу, пока они не связались с Беркутовым и не получили новые инструкции относительно меня и остальных. Хорошо, что Кравченко принял именно такое решение — это его первая и последняя ошибка. Таких как я нельзя бросать без охраны. Хорошо, что полярники сохранили здравый смысл и вопремя поняли, что происходит что-то не то.

Веревка на руках была обыкновенной, такую перерезать не сложно. Света тут было мало — лампочка далеко, да и та слабая. В полумраке я нащупал стену, прошел вдоль нее, наткнулся на стеллаж. Край металлической полки был острым, не заусенец, просто угол. Я начал тереть об него веревку.

На это ушло минут шесть-семь. Когда она сухо лопнула, я потер запястья, разминая онемевшие пальцы.

Осмотрелся. На стеллажах — канистры, ящики с инструментами, какие-то тросы, цепи. В углу — старый бензиновый генератор, нерабочий. Тут и там белые плотные тюки и мешки. На стене — огнетушитель. Больше ничего.

Дверь была крепкой, с внешним засовом. Я присмотрелся в щель между дверью и косяком. Снаружи — луч света от лампы на вышке связи. Замок большой, крепкий. Отсюда его не открыть, даже будь у меня отмычка. Но этого и не требовалось. Строение явно не приспособлено для того, чтобы держать тут людей. Просто склад. Здесь полно изъянов, если все хорошо осмотреть.

И верно. Вскоре, в дальнем углу я заметил небольшое деревяное окно, сплошь промерзшее. Выбить его не составило труда. Через него же и выбрался наружу.

Склад стоял чуть в стороне от основных построек. До медпункта — метров пятьдесят, до домика связи чуть ближе. На вышке кто-то был — я видел там силуэт. Но он смотрел в другую сторону, куда-то на море. Вертолет одиноко стоял там же, где и сел ранее. Людей снаружи не было. Значит, Свинцова освободили и он уже внутри. Наверняка попытаются вызвать на связь Беркутова. Ведь их операция по всем пунктам пошла не по плану.

Нужно попасть в центральное здание, но чуть позже.

Я пригнулся, забежал за угол склада. Хорошо бы раздобыть оружие.

Я двинулся к медпункту — деревянному домику с красным крестом на двери. Заглянул в окно. Внутри горел свет. Морозов лежал на койке, врач сидел рядом, перевязывал ему плечо. Козырев стоял у печки, грел руки. Охранников не было — только один полярник с карабином, сидел на стуле у входа и смотрел на их действия. Видно было, что ему все это не по нраву.

Я резко распахнул дверь, заскочил внутрь. С ходу выбил у него оружие из рук. Он даже не собирался сопротивляться.

— Громов⁈ — изумленно произнес он.

— Тихо, без глупостей. Ты не понимаешь, что тут происходит! Где Свинцов и Кравченко?

— В домике связи. Я не буду мешать, я на вашей стороне. Сухов был моим другом. То, что тут происходит не укладывается ни в какие рамки. Кравченко поднял бунт, есть те, кто с ним заодно.

— Ясно. Значит, поможете нам восстановить справедливость. Морозов, ты идти можешь?

— Могу, но самочувствие у меня хреновое. Что-то меня совсем подкосило. Карабин заряжен?

— Шесть патронов.

— Маловато.

— Ничего, этого хватит. Просто отвлеките остальных, хотя бы ненадолго. Мне нужно как можно скорее обезвредить Кравченко.

Я объяснил им простой, но действенный план. Козырев и врач поднимают шум у склада, где меня ранее заперли — стучат в бочки, кричат. Морозов ждет здесь, при необходимости прикрывает. А я скрытно выдвигаюсь к цели — домик связи. Полярник показал, как туда пройти коротким маршрутом.

Когда поднялся шум, почти все обитатели базы бросились к складу, а я воспользовался моментом и прошмыгнул по прокопанной дорожке до домика связи. Я решительно влетел внутрь, ударом ноги распахнув дверь — она отскочила с такой силой, что находящийся за ней Кравченко отлетел в сторону, ударившись головой о стену.

Свинцов стоял у окна. Увидел меня, он открыл рот — но не успел даже вскрикнуть. Рывок, удар в челюсть. Он рухнул на пол, перевернув стоящий на краю стола горячий чайник. Тот опрокинулся, кипяток ошпарил Свинцова так, что тот заорал благим матом. Неловко выхватил пистолет.

Выстрел. Еще один.

Одна пуля прошла мимо меня, вторая же срикошетила и попала точно в блок связной аппратуры. Завоняло жженой изоляцией. Что-то затрещало внутри.

— Дурак! — крикнул я, резко выбивая у него ствол из руки. Тот с грохотом откатился в центр помещения.

Хорошо, что домик маленький и тесный — будь тут больше пространства, хрен бы я сумел их раскидать так быстро. А тут все получилось само собой, я и сам не ожидал.

Свинцов, кряхтя от боли, неловко вскочил, но я ударом ноги снова отправил его на пол. Кравченко же попытался напасть на меня со спины, но получил мощный удар локтем точно в нос, отчего тот громко хрустнул. Связист ничком рухнул на пол, ударившись затылком и видимо лишившись чувств.

Я схватил обескураженного Свинцова за воротник, приставил к голове его же пистолет.

— Слушай сюда, крыса! Ты выйдешь к полярникам и скажешь им правду, — твердо сказал я. — А иначе я тебе еще что-нибудь прострелю! Ну?

— Громов, ты уже проиграл… Все твои жалкие попытки, они ни к чему… А, черт!

— Заткнись и делай то, что я говорю! — процедил я, ударив его под ребра. — Вставай, живо! На выход!

Однако едва мы оказались снаружи, ко мне подбежал перепуганный врач.

— Максим, у нас проблемы! В прямой видимости неизвестный корабль. Флаг не советский…

— Да твою мать! — выругался я, сплюнув на деревянный пол. — Отойди!

Поколебавшись пару секунд, я решительно выволок Свинцова на крыльцо домика связи. Ветер ударил в лицо — холодный, даже обжигающий. Врач отскочив в сторону, стоял в недоумении и хлопал глазами.

— Корабль, — повторил он. Губы его дрожали. — За ледяным мысом. Его даже отсюда видно.

Я посмотрел в том же направлении. Присмотрелся. И верно — метрах в трёхстах от берега, за полосой битого льда, среди чистого пространства выделялся характерный силуэт. Достаточно большое экспедиционное судно, с большой и высокой надстройкой, напоминающей боевую рубку. На мачте почему-то не было никакого флага. Ни советского, ни американского. Вообще никакого. И это странно.

Подобное можно было трактовать как угодно, вплоть до каких-нибудь пиратов. Или американских «друзей», которые нам вовсе не друзья. Земля Франца-Иосифа это советская территория, вторжение сюда иностранного судна без соответствующего на то разрешение — нарушение границы. А такое чревато серьезными последствиями.

— Да я понял уже, — процедил я, оценивая обстановку. Свинцов неосторожно оперся на простреленную ранее ногу, вскрикнул от боли, пошатнулся и упал на колени. Я схватил его за воротник, рывком поднял, прижал к стене и посмотрел на него требовательным взглядом. — НУ! Что ты об этом знаешь?

Свинцов молчал. Губы его тряслись, будто бы он не мог решиться — говорить или нет.

Быть может, он и не знал ответа. Я видел это по глазам — в них плескалось недоумение. Что, Беркутов предпринял какой-то иной шаг, о котором Свинцов не знал? Или же…

— Это случайно не те, кто обещал главе «Грозы» несметные богатства? — спросил я, наклоняясь к его лицу. — Люди из ЦРУ, да? Американцы?

— Я не знаю, — выдавил он. Голос его сел, превратился в хрип. Сглотнул. — Беркутов не посвящал меня во все детали. Сказал только, что у него есть надёжные партнёры, которым нужен прототип, что разрабатывался в бункере. Они должны были подойти, но уже позднее. Забрать образцы и вывезти их с территории Союза. Морем это сделать проще всего. Людей они тоже обещали забрать.

— Каких еще людей?

— Нас.

Я выпрямился. В голове пронеслась мысль — холодная, циничная. Значит, Беркутов планировал эвакуировать своих подельников, а меня и остальных бросить здесь подыхать? Запустить легенду, которая все с ног на голову переворачивает, очерняет мое имя и имя моего отца. Выставляет меня, героя-разведчика, участника многих боевых операций в плохом свете? А чтобы скрыть все следы, он дал команду своим упырям — Бауманову и Осипову взорвать все вместе с бункером. Хороший план. Продуманный и мерзкий. Вот же тварь.

— Сколько у нас есть времени? — спросил врач, уже догадавшись, что ничего хорошего новая информация не сулит.

— Не знаю, — ответил я, затем переадресовал вопрос Свинцову. Ведь как ни крути, а он первый заместитель Беркутова и должен быть если не в курсе всего, то многого.

— Они были на связи с Кравченко. Если увидят, что что-то не так, вступает в дейстие план «Б»!

Что это означало, догадаться не сложно. Силовой метод. Потом тут сложно будет что-то разобрать, так как следы подчистят, добавят нужные улики, что исказят реальность до такой степени, что ничего и не докажешь уже.

Я сунул пистолет в карман, вышел на крыльцо. Порывы ветра трепали мой комбинезон, в глаза летели мелкие колючие снежинки. Неизвестный корабль визуально не двигался, стоял на месте. Скорее всего, на остров отправят катер или какой-нибудь баркас.

— Максим, что будем делать? — спросил врач. Голос его дрожал, как натянутая струна.

Проблемы навалились разом, словно огромный снежный ком. Их нужно было решать по мере поступления.

— Сначала закончим здесь, — ответил я, не оборачиваясь. — С полярниками. Потом разберёмся с гостями.

Я подошел к Свинцову, ухватил его за капюшон и потащил наружу. Снова неосторожно встав на раненую ногу, тот зашипел от боли. Заметил, что к нам движутся другие полярники, видимо сообразившие, что шум на складе был просто шумом.

Кравченко пошевелился на полу, гзастонал. Я сунул пистолет в руки врача.

— Следи за ним! Если что, стреляй!

— Но я же… — растерянно пробормотал тот.

— Да забудь ты про свою клятву Гиппократа! — оборвал я его, указав на Свинцова пальцем. — Он бы тебя пристрелил не задумываясь! Ты для них — просто препятствие на пути! Что, все проблемы должен только один я разгребать?

Врач кивнул. Взял пистолет, навел на Свинцова. Я бросил взгляд обратно в домик связи.

Кравченко кое-как сел, потирая голову. Лицо, особенно под носом, все было в крови. Я подошел, резко встряхнул его так, что у того даже зубы защёлкали. Поднял на ноги, толкнул к выходу.

— Ну что, товарищи! — сказал я, переводя взгляд с одного на другого. — Сейчас вы, товарищ Свинцов, выйдете к полярникам и скажете им правду. Что я не преступник. Что ваши приказы относительно экспедиции и тех, кто прибыл с острова Рудольфа — все полная чушь. Ахинея чистой воды. Чтоих сбили с толку, ввели в заблуждение. Это ясно?

— Да пошёл ты, — прохрипел Кравченко, сплёвывая кровь. — Ты ничего им не докажешь. У меня есть телеграмма с материка. И приказ. С нужными подписями и согласованиями.

— Липовые, — сказал я. — Просто мусор.

— Это мы еще посмотрим, кто кого… Щенок!

Я ударил его в бок, точно по ребрам. Он согнулся, захрипел, выронив из кармана какую-то бумажку. Я поднял её, не глядя сунул в карман.

— Не геройствуй, прапор. Ты мелкая пешка, которой пользуются, пока можно. Твои хозяева из «Грозы» бросят тебя здесь, как только увидят, что дело провалилось. Свинцов, ты ведь знаешь, что я прав?

Свинцов молчал. Я посмотрел на него. В его взгляде было что-то непонятное…

— Подтверди, или я прострелю тебе вторую ногу прямо сейчас и скажу, что ты пытался бежать. Кому они поверят, мне или трупу? Моего отца тут знают, выслушают. Мне есть, что сказать.

— Ты не выстрелишь, — прбормотал он. — Я тебе нужен.

— Нужен, верно. Но я могу тебя тащить и волоком. До вертолета-то недалеко, да?

— До материка он не долетит!

— А нам этого и не нужно! — усмехнулся я. — Поднимусь в воздух, проверю эфир. Поблизости, особенно учитывая время года должны быть экспедициионные суда. Да меня и патрульный корабль пограничников устроит. Представляешь, сколько передо мной откроется возможностей? Причем, разом! Отсюда, как следствие, прямая связь с Кремлем!

Тот нервно дернул плечом, отмахнулся.

Я вытащил нож, что все еще валялся у меня в кармане, приставил его к горлу Свинцова. Холодный металл коснулся тонкой кожи, скользнул по щетине. Он вздрогнул, зажмурился.

— Ладно, — выдавил он. — Ладно. Ты прав. Для Беркутова все, кто замешаны в этом деле — всего лишь расходный материал. Забрать должны только меня и Горина. Уже за границей СССР, в Норвегии запланирована встреча с Беркутовым. После того, как мы доставим прототип, в ЦРУ будут искать Сергея Громова. А Беркутов больше не вернется в Союз.

— Я даже не удивлен. План Барбаросса прям. Хорошо, это мы тоже будем иметь в виду. А сейчас, вперед.

Я толкнул его к двери. Он вышел, хромая и щурясь от порывов ветра. Я за ним.

Полярники близко подходить не стали. Они столпились у небольшого ангара, держа карабины наизготовку. Кто-то из них уже понял, что на базе происходит какая-то ерунда, кто-то ещё колебался. А кто-то был настроен решительно.

Я вытолкнул Свинцова вперёд, на середину площадки.

— Говори! Ну!

Он тяжко вздохнул, затем заговорил. Сбивчиво, иногда проглатывая слова, но говорил правду.

Что экспедиция была подставной. Что Беркутов — хитрый и коварный враг. Что я действовал по заданию, а все приписанные мне обвинения в фиктивной телеграмме — все чушь. Что Кравченко поднял смуту не просто так, он напрямую работает на врага СССР и по приказу свыше глушил связь с островом Рудольфа.

Полярники, несмотря на завывания ветра, слушали. Их бородатые лица хмурились, они переглядывались друг с другом. Один из них, пожилой, с седой бородой, наконец опустил карабин. Потом перекрестился.

— Теперь все ясно. А ты сам, Громов? — спросил он, посмотрев на меня ясным взглядом. — Что ты скажешь?

— Скажу, что мы все с одной стороны, — ответил я, глядя ему в глаза. — Кравченко и Свинцов — враги Союза. Не мои личные, они и ваши тоже. Они намерены продать секреты страны за деньги. За пустые обещания. Сбежать, прихватив с собой то, что принадлежит стране. Я пришёл остановить их. Помогите мне.

Повисла напряженная пауза.

— Я с тобой, — вдруг сказал один из молодых полярников, тот, что стоял у медпункта. Он шагнул вперёд, опустил карабин. — Я слышал о тебе. В Архангельске брат рассказывал. Он десантник, говорил, что ты герой Афганистана.

— Я тоже, — добавил второй, коренастый, без шапки и со спутанными волосами на голове. — Сухов был моим другом. Если его убили — я хочу знать правду, зачем и почему. И я хочу, чтобы виновные получили по заслугам!

— Стоять! — вдруг крикнул Кравченко, вырываясь из рук врача. — Никуда вы не пойдёте! Это приказ! Я здесь старший!

— Семеныч, гнида ты продажная! Кто тебя старшим-то назначил, а? — спросил пожилой полярник, делая шаг вперёд. — Это же ты нашего начальника отравил и в лазарет отправил! Я бы тебе голову открутил, вот этими руками… Жаль, у меня доказательств нет!

Кравченко не нашелся что ответить. Он затравленно огляделся — обстановка менялась прямо на глазах.

Семеро уже на нашей стороне. А людей, готовых его поддержать, оставлось всего трое. Один молодой, с горящими глазами, сжимающий карабин как единственную надежду. Еще двое — странные, с подозрительными мордами. Я видел их лица — на них читалась не уверенность, а отчаяние. Они уже понимали, что выбрали не ту сторону, но сдаваться не собирались. Решили идти до конца… Почему-то у меня было смутное подозрение, что они с криминальным прошлым.

— Я себя сам назначил, — заявил Кравченко. Голос его даже не дрогнул. — Мне надоело гнить здесь. Пять лет в этой промерзлой дыре. А они пообещали вывезти меня. Деньги. Новую жизнь. Дом в тёплых краях. Свободу, без всяких границ, как у нас в стране! Там, в Америке, все иначе! Лучше!

— Жалкий предатель, — сказал пожилой полярник с такой ненавистью, что я почувствовал её кожей. — И ты, и твои подельники. Черти вы продажные!

Один из троих, молодой, с рыжими усами, вдруг вскинул карабин и выстрелил. Пуля просвистела над головой врача — я услышал, как воздух свистнул у самого уха, — и впилась в деревянную стену домика. Дерево треснуло, мелкие щепки брызнули в стороны.

— Ах ты сука! — вскрикнул кто-то. Я не разобрал кто. Прозвучало еще несколько выстрелов, причем с разных сторон.

Люди разбегались, как тараканы. Ничего толком не разобрать.

Но опытный глаз выделил главное — люди Кравченко стремились освободить прапорщика, потому что без него — не было цели. С самозарядными карабинами Симонова, в таких-то условиях, особо не повоюешь, но я сразу понял — эти двое с военным прошлым. Наверняка застали Афган, по крайней мере, самое его начало.

Я выглянул из-за угла. Молодой снова выстрелил, я едва успел уклониться. Где-то справа раздались знакомые звуки выстрелов — точно, это Стечкин. Морозов! Он бил из лазарета! С третьего или четвертого раза он попал — молодой, что слепо поверил Кравченко, вдруг охнул и упал на спину, разом утратив весь свой боевой пыл.

Кто-то из стрелявших перебегал к другой позиции, пригибаясь, петляя. Я вскинул пистолет, дал несколько прицельных выстрелов. Пуля задела бегущего по ноге, чуть выше колена. Он упал, закричал, покатился по снегу, оставляя кровавый след. Второй замер, пытаясь перезарядиться. Не вышло. Заклинивший карабин выпал из рук, повис на ремне.

— Не стреляйте! — заорал бородатый. — Сдаюсь! Сдаюсь!

— Бросай оружие, — сказал я, выходя из укрытия.

Он сразу же бросил. Я подошёл, пнул его в сторону, велел лечь лицом вниз. Он лёг, не сопротивляясь.

— Осталось двое, — сказал я. — Кравченко и Свинцов.

Кравченко, воспользовашись поднявшимся шумом и знанием местности, попытался бежать — рванул в сторону, к правому проходу, ведущему с базы к вертолету. Внезапно подскользнулся и грохотом упал, при этом громко вскрикнув. Ага, кажется, он что-то себе повредил. Не боец, хотя все еще очень опасен.

Я подошёл, двинул ему ботинком по ребрам, затем поднял за шкирку. Заломил руки за спину. Он взвыл от боли, досады и злости, но я не ослабил хватку. Врач бросил мне верёвку, мы связали обоих — Кравченко и Свинцова.

— В домик связи, — приказал я. — Запереть. Под охрану. Если пошевелятся, ликвидировать. Как при попытке к бегству. Ясно?

Пожилой полярник кивнул. Он и ещё двое взяли пленных, увели. Остальные стояли, смотрели на меня — кто с надеждой, кто с уважением, а кто-то все еще с недоверием.

— Что теперь? — спросил коренастый.

— Теперь, прибывшие гости, — ответил я, кивая в сторону моря. — Вы в курсе, что там за корабль?

— В журнале прибывающих судов на сегодня ничего нет! — покачал головой седой. — Такого раньше не было! Судно еще и без флага!

Мы направились к береговой линии. Судно было ближе, чем раньше.

Оказалось, что по направлению к берегу уже двигался катер с людьми. Кажется, они тоже были вооружены!

Ну, ясно — это точно не наши спасатели! Тёмные куртки, вроде бы даже автоматы, никаких опознавательных знаков. Лица закрыты масками-балаклавами. Через несколько минут они высадились на лёд, рассыпались цепью, но дальше не пошли. Просто заняли позиции, хранили молчание. Смотрели.

Потом один из них — высокий, широкоплечий — поднял руку — в ней зажат белый платок.

Я ответил, показывая, что оружие у меня тоже есть, но применять его я не хочу.

— Не стрелять, — сказал я своим. — Ждите. Если что, отстрелять боезапас и потом уносите отсюда ноги!

Я медленно пошёл вперёд. Ветер выл, сыпал мелкий снежок, изредка под порывами бил в лицо ледяной крупой. Темно-серое небо сливалось с горизонтом, и казалось, что мы стоим на краю земли, сразу за которым — пустота.

Человек, шедший первым, был выше остальных. Явно командир или старший группы. Он нёс флаг — не развевающийся, просто свёрнутый в трубку. Я не узнал его. Но что-то в его походке, в том, как он держал плечи, в наклоне головы, показалось мне знакомым до боли.

Он остановился в двадцати метрах. Поднял руку, снял маску.

Я замер от неожиданности.

Это же Сергей Громов. Мой отец.

Бородой оброс, лицо в морщинах, щёки впали, глаза уставшие. Видно было, что он давно не спал. Недосып — это страшная штука. Много раз сталкивался с последствиями недосыпа — порой, они бывают страшными.

— Отец? — выдохнул я. Голос мой едва не дрогнул. — Откуда ты здесь?

— Максим? — в свою очередь, удивился он. — Но как?

Но смотрел с явным удивлением. Долго, внимательно, не отрываясь. Потом шагнул вперёд, и остальные двинулись за ним.

— Стоп, не так быстро! — крикнул я, вскидывая пистолет. Ствол смотрел в его сторону, но я целился мимо. Сжимал рукоять так, что костяшки побелели. — Кто вы такие? Что вы делаете на территории СССР?

— Максим, — сказал он. Голос его был хриплым, с каким-то надрывом, как у человека, который долго молчал.

— Вот значит, где ты пропадал все эти годы, да? — громко пробормотал я. Казалось, сейчас вместо меня, взрослого мужика, говорил другой я. Молодой, не опытный и подверженный эмоциям. — Ну, теперь я вижу эту Арктику. Да, здесь есть на что посмотреть!

— Я не мог сказать раньше! Зачем вам с матерью лишние проблемы?

— Ну да, ну да… А эти кто такие? — я указал на тех, кто прибыл с отцом.

— Немцы. Из лаборатории, где я последние месяцы работал. Коллеги. Охрана. Они ранее были здесь в числе персонала, а потом помогли мне сбежать. Меня они поддерживали все время.

— Зачем ты здесь?

— Ну, сам подумай… — сказал он. — За прототипом. За правдой по Беркутову. Пора поставить точку в этой мрачной истории. И чем быстрее, тем лучше.

Я опустил пистолет, убрал его в карман. Не потому, что поверил всем его словам. Сергей Громов не плохой человек, он — плохой муж. И плохой отец.

— Ты знал, что меня пошлют на север? — поинтересовался я.

Он покачал головой. Потом тихо сказал:

— Догадывался. Беркутов — та еще тварь. Он не успокоился бы, пока не заполучил бы в свои руки все, что ему нужно. Он хотел тебя уничтожить, но причина какая-то иная. И мне она неведома.

— Ну, ясно. Поэтому ты пришёл сюда с вооружёнными людьми на иностранном судне? На советскую территорию? Ты представляешь, сколько правил вы нарушили, причем самым варварским способом⁈

— Нет у меня выбора, сын. Я без документов. Я — не нужный человек для этой страны. Но я жив. И я хочу всё исправить. Пока ещё не поздно. Пока есть такая возможность. Уже исправляю.

Мы стояли друг напротив друга. Ветер выл, снег кружил. Вокруг нас застыли полярники, немцы, Козырев, врач, Морозов. Все смотрели на нас.

— Ты очень похож на мать, — вдруг сказал Сергей. — Такой же упрямый. Таким же взглядом смотрела она, когда спорила со мной. Она знала, что я был вынужден уйти. Но принять так и не смогла.

Я кивнул. Потом он внезапно шагнул ко мне, крепко обнял. Я ответил, хотя и не сразу. Не уверенно, медленно.

— Давай только без этих сентиментов, — сказал я, отстраняясь. — Расскажи мне все, что здесь случилось! Вот как есть, все с самого начала!

Он кивнул. Я повернулся, пошёл к базе. Он — за мной. Остальные остались снаружи — полярники и немцы, как два враждебных лагеря, замерли друг напротив друга, но оружие все опустили. Кто-то закурил.

Мы сели за стол в домике связи. Рядом лежал связанный Кравченко, в углу, надутый словно индюк, сидел Свинцов, опустив голову.

— Максим, — вдруг произнес он, посмотрев на меня задумчивым взглядом. — Вот скажи мне… Ты веришь в судьбу?

Я не ответил. Глядя в стол, ждал продолжения.

Сергей тоже несколько секунд молчал, потом потер лицо ладонями. Пальцы у него дрожали — не от холода, от чего-то другого. Я видел, как он хочет что-то сказать, но не решается. Что-то важное, чего нельзя выразить в двух словах. Возможно, у нас будет длительный разговор, который расставит все точки на «И». А может и нет.

— Ты веришь в судьбу, Максим? — переспросил отец.

Я поднял взгляд, посмотрел на него внимательным взглядом.

— Нет, — ответил я. — Не в этой жизни. Свою судьбу человек вершит сам, это вполне по силам.

Он вздохнул. Снова помолчал несколько секунд. Потом начал — медленно, будто собирал слова по кусочкам.

— А я вот начал верить. Пришлось. Потому что иначе не объяснить, как мы встретились в этом богом забытом месте, да еще и после всего, что произошло ранее. После того, как вы отказались ехать со мной в ГДР, после того, как я вынужден был уехать сам. Помнишь? Я тогда вас уговаривал, думал, вы согласитесь. Ведь в Германии лучше, безопаснее. Я не хотел, чтобы мое прошлое вас нкак-то коснулось. А все к этому и шло…

— Тебя наше с мамой настоящее не коснулось! — с досадой в голосе перебил я. — Много чего. Ты вообще в курсе, что у тебя недавно внук родился? В курсе, что у меня жена в Москве, а?

— Внук? — его лицо вдруг изменилось до неузнаваемости. Совершенно очевидно, что подобного он точно не ждал. Видимо считал, что раз я человек военный, да еще и в постоянных командировках, то у меня нет на это времени. Сейчас на лице была смесь крайнего изумления, радости и чего-то еще, непонятного.

— Да. Егором зовут. Два с лишним месяца назад родился.

— Ох… Сколько же я пропустил! — Сергей опустил голову, с досадой посмотрел на свои руки. Видно было, что он переживает этот эмоциональный момент, потому что все действительно прошло мимо него. Да только что толку это изображать⁈ Все уже произошло! Будь он на связи, хотя бы, можно было сообщить новость. А он уехал, не оставив ничего. Никаких контактов.

— Я все помню, — продолжил я, вновь вернувшись к предыдущему вопросу. Голос мой был ровным, но внутри всё сжалось от объема того, что мне хотелось высказать. — А ты ничего тогда не объяснил. Просто снова исчез, как и в прошлый раз. И знаешь, что самое смешное?

— Что?

— Что мы тут встретились совершенно случайно! — ответил я, хотя, возможно, этого говорить и не стоило. — Не возникни такая ситуация, ты бы еще несколько лет не появлялся бы! Человек невидимка, вроде существует, но когда нужен — тебя нет. Ай, ладно…

Он опустил голову. Плечи его дрогнули.

— Я не хотел, — тихо сказал он. — У меня не было иного выбора.

— Угу… Выбор есть всегда, — ответил я. — Вместо семьи, ты выбрал работу. Или себя. Не знаю, что тобой движило, когда ты уехал в первый раз. Да это уже и не важно. Важно, что ты просто взял и уехал. И не писал. Не звонил. Не приезжал. Даже когда Егор родился… Вот так жизнь и проходит! Ты ссылаешься на Беркутова, мол, это все его вина… Но что сделал лично ты, чтобы восстановить семью?

Сергей молчал. Руки его лежали на столе, сцепленные в замок. Я видел, как побелели костяшки.

— Я не знал. Я боялся, — сказал он наконец. — Не за себя. За вас. Беркутов страшный человек, а ведь внешне по нему и не скажешь. Догадавшись, что меня не достать из ГДР, он нашел бы вас. Такой ни перед чем не остановится! Разве не он сделал все, чтобы привлечь тебя к этому заданию? Какова была вероятность, что именно тебя выдернут для этого, очень странного задания, да не абы где, а за полярным кругом? И ведь Беркутов знал, чем тебя зацепить… У него почти получилось!

— С ним — все ясно. Вопрос в тебе. Именно из-за опасности, страхов, которые ты себе придумал, именно поэтому ты не позвонил? Ни разу?

— Поэтому.

— А сейчас? — я наклонился вперед. — Что изменилось сейчас? Ты ведь не просто так сорвался сюда из ГДР, так? Полагаю, было непросто организовать такую экспедицию, да? Да еще и со всеми необходимыми разрешениями, а?

— Ты прав. Я знал, что они и в тебя вцепились. Узнал недавно, у меня еще остались коллеги в Москве, благодаря которым я и узнал всю эьу информацию.

— Беркутов нашел меня. Через Хорева. Через контакты своей «Грозы» с Министерством Обороны. Так что твой страх был напрасным. Пустышка. Или нет?

Сергей не ответил. Он опять смотрел на свои руки. Потом перевел взгляд на меня.

— Я не знаю, что ответить…

— Ну, конечно, не знаешь. Все произошло само собой, хорошо еще, что ты решился действовать. А продолжать отсиживаться в Берлине или где ты там был. Тьфу, вот не хотел я всего этого говорить, да накопилось…

— Я понимаю, Максим. Как мать? — спросил он. Голос его дрогнул.

— Все хорошо, — сказал я. — Жива и здорова. В Батайске. Работает в школе, в управлении. Периодически приезжает, помогает Лене с Егором.

— Передай ей… я не знаю… что я…

— Ничего я ей не передам, — перебил я. — Сам скажешь. Нейтрализую угрозу в виде Беркутова, для тебя не будет больше препятствий. Главное, за старое снова не возьмись. Не убегай никуда. Она ведь наверняка думала, что с тобой уже что-то случилось. А ты был там, сидел и ждал.

— Я не сидел. Я работал. На страну, ради науки. Хотя, наверное, в это сложно поверить.

— Сложно, — я усмехнулся, но беззлобно. Просто горько. — На страну, которая от тебя отказалась? Которая поверила Беркутову? Которая списала тебя в расход? Ты пробовал бороться?

— Я верил, что когда-нибудь все изменится. Что борьба? С такими людьми как Беркутов, бесполезно. Хрен своротишь.

— Ну, ты дождался. Изменилось.

— Изменилось, — кивнул он, посмотрев мне в глаза. — Я здесь. Ты здесь. Мы вместе работаем над решением одной и тоже проблемы, которая мешала много лет. Я свои ошибки знаю, понимаю. И больше всего хочу их исправить. Это уже изменение.

Я не ответил. Просто посмотрел на него долгим, пронизывающим взглядом. Словно хотел просканировать, что там у него внутри. Правду ли он говорит или это только для того, чтобы сгладить углы.

— Рассказывай про объект, — сказал я, резко сменив тему. — Что ты там делал последние три года и почему Беркутов за тобой так рьяно охотился. Давай только по делу. Без лишней шелухи. Все, как есть. Раз уж у нас выдалось немного времени.

Он откинулся на спинку стула, прикрыл глаза. Я видел, как под веками двигаются зрачки — он вспоминал. Каждую деталь. Каждый разговор. Каждое обстоятельство.

— «Объект 82» строили в шестидесятых. Совместный проект с немцами и еще с кем-то, уже и не помню. Одна из идей, над которыми я работал, подразумевала создать автономный изотопный источник питания. Чуть ли не вечный. Чтобы он работал десятилетиями без сложного обслуживания. Минимальный контроль. Для маяков, для метеостанций, для военных баз в Арктике. Всвве шло нормально, но потом, по инициативе Беркутова, программу закрыли. Денег не стало, интересы сместились в другую область. В 84-м объект законсервировали, меня отправили в ГДР. Тогда все было сделано так, словно кто-то не хотел, чтобы подобные работы велись в Союзе. Я продолжил работу здесь, но возможности были ограничены. оказалось, что Беркутов не успокоился — он и сюда запустил свою загребущие руки. Он уже тогда нашел покупателей — через ЦРУ, через научный комитет института. Ему нужен был работающий прототип, с перспективой запустить куда более мощный источник, чем-то, что у меня было на бумаге.

— Козырев говорил, что в 87-м программу восстановили. Ты вернулся, но не один, а с коллегами из первоначального состава. Так?

— Да, вернулся. — вздохнул он. — Меня убедили, причем так, словно Беркутов не имел к этому отношения. Он действовал через третьих лиц, таких как Свинцов. Мне сказали, что всё изменилось, что теперь мы доведем проект до ума и передадим на благо страны. Что больше нет необходимости сидеть в Германии, после успешной работы будет возможность вернуться домой. Ведь тогда, я приезжал тайно. Никто об этом не знал.В общем, я поверил. Дурак. Приехал, но не сразу увидел, что ничего не изменилось — тревожные моменты появлялись постепенно. А потом он появился, с предложением все продать. И держать рот на замке. Я отказался, пошли угрозы. Тогда я сбежал, хоть это было и не просто. Ночью, на снегоходе. Потому что понял — как только он получит мои разработки, меня уничтожат. Как свидетеля. несколько ученых действительно пропали.

— Успел что-то вывезти с собой?

— Только часть чертежей. И то, что у меня в голове. А прототип остался на острове Рудольфа. Я защитил его, чтобы им никто не мог воспользоваться. А вывести из строя не решился — боялся, что изотопы поведут себя нестабильно. Все было в дикой спешке. Но после этого ходу в Советский Союз для меня не было. Он это прекрасно понимал. И я не удивлюсь, если они наблюдали за тобой. Следили за успехами, ждали — вдруг я появлюсь на горизонте.

— Зачем ты сюда вернулся? Чтобы его забрать?

— Нет. Скорее, чтобы уничтожить. — Он быстрым взглядом посмотрел на Козырева, потом снова на меня. — Если прототип попадет к Беркутову или американцам, его можно использовать даже как оружие. Не прямое, как бомба, — другое. Он даст энергию для военных систем. Для спутников, для подводных лодок, для систем ПВО. Представь, что у противника появляется источник питания, который не кончается годами. Это меняет баланс, Максим. И Беркутов понимал, что за такое его ждут большие перспективы… Я слышал, что произошло с Калугиным! Так вот, Беркутов — один из них. И я считаю, что тебя привлекли для того, чтобы отомстить. Заодно и мне, чтобы помнил.

Он замолчал. Я ждал.

— Я не знаю, зачем ты ему понадобился, — сказал он наконец. И голос его стал тише. — Думаю, это все-таки месть. Мне. За то, что я сбежал. За то, что лишил его крайне перспективной сделки. За то, что осмелился перечить и пошел против его воли. Он не умеет прощать. Но я чувствую — здесь есть что-то еще. Что-то, о чем не знает никто!

— Месть, — повторил я. — Он поставил на карту жизни двенадцати человек, чтобы отомстить тебе?

— Двенадцать? — он удивился. В глазах мелькнуло что-то — Намного больше. Намного. Весь институт разваливается. Гроза уже не та, как раньше. Сейчас это просто сборище пиджаков, которые протянули свои щупальца везде, куда только можно. И Беркутов все это дело покрывает. Если он сбежит, все развалится само по себе.

— Есть и дргие жертвы, о которых ты не знаешь. Четверо людей из моей экспедиции погибли от яда, одного застрелили, двое пропали без вести. Остальные — даже не знаю…

— Я не знал, Максим. Честно. Я не знал, что он так далеко зайдет. Я думал, он остановится. А людей… Людей он не тронет, потому что хоть какая-то совесть у него есть. Но я снова ошибся — он способен творить страшные вещи, просто потому, что ему так надо. Что он так решил. Вот почему я боялся за вас!

— Ты плохо знал Беркутова, — сказал я. — Или знал, но почему-то боялся признаться самому себе.

— Ты прав, — тихо сказал он. — Боялся. Все эти годы боялся.

В домике повисла тишина. Только ветер выл за стеной, да слышались голоса тех, кто стоял снаружи.

— Прототип сейчас у Козырева? — спросил Сергей, глядя на техника.

— В специальносм чемодане, — ответил я. — Козырев как-то демонтировал его и забрал из убежища, когда мы уходили. Думаю, он тоже думал над тем, чтобы его уничтожить!

— Я могу его увидеть?

Подумав, я медленно кивнул. Постучал в окно. Дверь открылась, вошел Козырев. Чемодан стоял на крыльце, покрытый свежими снежинками.

— Заносить?

Я кивнул. Техник вышел, затем затащил огромный и тяжелый чемодан внутрь помещения. Открыл его. Сергей долго смотрел на сложный металлический цилиндр с ребрами охлаждения, какими-то блоками по бокам, платами и проводами. Потрогал какое-то устройство, проверил датчики.

— Все в норме, — сказал он. — Хотя, нужен полный цикл проверок.

— Сергей! Его надо уничтожить, — вдруг твердо заявил Козырев. — Прямо сейчас.

— Да. Я согласен. Слишком эта штука проблемная. Время еще не пришло.

— Сейчас? — спросил я.

— Лучше позже, — он покачал головой. — В глубоком месте, когда отойдем от архипелага. Максим, я прибыл сюда на судне, а оно единственное в этих водах, что может без проблем доставить нас в Архангельск. По пути, я отправлю его на дно. Искать потом, это все равно, что иголку в стоге сена!

— Раз ты принял такое решение, значит, оно обосновано. Ты создатель и если оно представляет опасность, значит, так и есть. Значит, отправляемся в Архангельск.

— То есть, ты согласен? — он посмотрел на меня с удивлением. — Не будешь отговаривать?

— Согласен. Я мыслю рационально. К тому же, у меня не было приказа возвращать на материк какие-либо секретные прототипы. Из-за того, что этот высокотехнологичный цилиндр — опасная вещь, а в стране сейчас есть люди которые могут его отобрать, я не хочу еще больше нагнетать обстановку вокруг этой истории.

Сергей кивнул. Закрыл чемодан.

Подготовка прошла очень быстро — никто не возился и не копался. Пленных Кравченко и Свинцова заперли в одной из кают, к двери приставили наблюдателя. Я рассчитывал передать обоих компетентным органам, чтобы сразу начинать разбирательство. Уж я прослежу, чтобы это дело не развалилось само собой. Но главное не это, главное сейчас Беркутов. И то, что он уже успел натворить по отношению к экспедиции, что вместе со мной убыла на остров Рудольфа.

Корабль отчалил через час. Мы шли малым ходом, обходя торосы и плавающие скопления льда. Сергей стоял на палубе, охраняя свой чемодан. Его решительности можно было позавидовать — не каждый инженер сможет так легко принять решение уничтожить свое творение. А ведь он над ним не один год работал.

Я не подходил к нему — не хотел говорить. Смотрел на лед, на серое небо, на редких птиц.

На вторые сутки пути, ближе к утру, я проснулся от резкого сквозняка. Дверь в нашу каюту была приоткрыта. Я выглянул в коридор, затем поднялся на палубу.

Было еще темно, хотя полярная ночь тут проявлялась в куда меньшей степени. Свистел ветер, порывы били в лицо, но я почти сразу увидел отца. Он стоял у борта, придерживая чемодан на опоре леерного ограждения.

— Стой! — крикнул я, перекрывая вой ветра.

Он обернулся. Глаза его блестели — от ветра, от напряжения.

— Опусти чемодан.

— Прототип не должен попасть ни к кому. Ни в Министерство Обороны, ни куда-либо еще. Понимаешь? Я создал его. Я и уничтожу.

— Ты обещал, что утопишь его в глубоком месте.

— Здесь подходящее место. Свидителей нет. Глубже? Не нужно! Его все равно никто его не найдет! — видно было, что этот вопрос его сильно беспокоит, а потому он стремится как можно скорее осуществить то, что задумал. По глазам было видно. Хотя, его поведение и вызывало у меня тревогу.

Он разжал руки. Чемодан тяжело перевалился через ограждение, зацепился углом за палубу, а после упал в воду. Прямо на ходу. Булькнул, исчез в темной пучине. Сколько тут до дна — даже не важно.

— Зачем? — спросил я. — Что за нетерпение?

— Потому что, — дрожащим голосом ответил он. — Что ты передумаешь, что остановишь меня. Что я сам не решусь. Что мы привезем его в Москву, и там он попадет не в те руки. Прототип действительно представляет опасность, а у меня нет уверенности, что его удастся сохранить. Я не хотел рисковать. Когда придет время и я буду уверен, я начну заново. Как положено. И не где-то во льдах, а в институте. В нормальных условиях.

Я отвернулся. Что тут добавить? Он принял решение, он его исполнил. Обсуждать тут было нечего. Да, у него какая-то странная одержимость, которой я не заметил раньше. Наверное, так и должно быть. А может и нет. В любом случае, уже все сделано.

Вернувшись в нашукаюту, я закрыл дверь. Лег на койку. Сергей еще некоторое время пробыл на палубе, потом вернулся. Мы не разговаривали почти до самого Архангельска.

В пятидесяти километрах от порта, нас остановили пограничники. Долго проверяли документы, все разрешения. Беседовали с экипажем. Когда увидели мое удостоверение, отношение сразу изменили. У Сергея документов не было, но я заверил старшего офицера, что все в порядке. Вопрос закрыли. Пленных — Свинцова и Кравченко — приняли под охрану. Лучше, если их доставят отдельно. Мало ли что они исполнят?

Затем нас сопроводили в порт. Без проблем встали на якорь, на том же катере нас доставили на берег.

Нашел портовое отделение КГБ. Все объяснил. Попросил связь с Москвой.

Набрал номер Хорева. Были какие-то неполадки — долго соединяли. В динамике шипело, трещало. Но после третьего гудка послышался знакомый голос.

— Здравия желаю, товарищ генерал-майор. Это Хорек.

— Громов? — в голосе чувствовалось легкое удивление. Но так было ясно — он ждал моего звонока. Голос его хотя и был строгим, но в нем слышалось и некоторое облегчение. — Ты где?

— В Архангельске. В порту. Операция пошла не по плану. Совсем. У меня есть много материала доя расследования. Есть пленные, свидетели. Мой отец тоже здесь. Живой.

— Сергей Громов? — Хорев удивился. — Как ты его нашел?

— Он сам нашел меня. Но это не важно. Товарищ генерал, нужно срочно инициировать задержание человека по фамилии Беркутов! И нет, он не генерал-майор. Вас ввели в заблуждение.

— Докладывай. Вкратце.

Я рассказал всё. Коротко, без эмоций. Как отравили некоторых членов экспедиции, как погибли люди, как я оборонялся в бункере, как мы захватили помощника Беркутова, товарища Свинцова, как на остров прибыли немцы. Про прототип и его ликвидацию я промолчал. Говорил минут десять. Хорев слушал, не перебивая.

— Так, — сказал он севшим голосом, когда я закончил. — Ну, у меня тоже есть новости. Беркутов сбежал, Максим. Десять часов назад, отдельным бортом. Куда-то в Варшаву. Забрал документы, уничтожил архивы, сжег все записи. Вместе с ним пропало еще несколько человек, но одного уже нашли. Мертвым. Уходя, Беркутов устроил пожар в собственном кабинете.

— Сука! — выругался я. — Кто-то его предупредил! Он не мог знать, что я плыву на материк!

— Ты прав. Но это может быть кто угодно. Как выяснилось, у него во многих направлениях были свои люди. Связи. Мы проверяем, но это займет время. Пока рано что-то утверждать.

— Полагаю, он и мне как-то уже успел подгадить?

— Успел, — Хорев выдержал паузу. — Но вовремя вмешался твой друг, Алексей Савельев. Через своего начальника, Черненко. Комитетские перехватили дезинформацию на своем уровне, не дали ей уйти дальше. Можно сказать, чудом.

Я выдохнул с облегчением. Впервые за много дней. Но как ни крути, а это только половина дела. Неизвестно, что уже успел натворить Беркутов, куда он отправился и что еще намерен сделать! Такие люди как он — непредсказуемы. Черт возьми, второй Калугин!

Сейчас у меня был только один единственный шанс узнать, где именно искать беглеца и действовать нужно было наперед. Прямо сейчас.

— Товарищ генерал, у меня есть возможное решение. Я перезвоню!

Я повесил трубку. Нужно было допросить Свинцова — он единственный, кто осведомлен обо всех возможных действиях Беркутова. Хорошо, что-то пограничное судно, где содержали Свинцова и Кравченко, также прибыло в Архангельск.

Я знал, что мне нужно было сделать!

Давайте добьем лайки до 1500?)