Группа замерла. Все смотрели на нас: кто с тревогой, кто с недоумением, кто с тупой, свинцовой усталостью. Последним, казалось, было уже всё равно, кто прав, а кто виноват.

Я стоял напротив Веденина. Он был выше меня на полголовы, но сейчас смотрел снизу вверх — из-за того, что я стоял на небольшом возвышении. Лицо майора было серым от пыли. Глаза красные, воспалённые. Он устал. Очень устал.

— Это окончательное ваше решение? — спросил я. — Возвращаемся?

Веденин помедлил. Потом кивнул.

— Да.

— Я вас понял.

— Очень хорошо, — сказал он. — В таком случае, сдайте всё ваше оружие, товарищ прапорщик.

Я нахмурился. Однако ни одна мышца не дрогнула у меня на лице. Я просто продолжал смотреть майору в глаза.

— На каком основании?

— На том основании, что я командир группы.

— Командир группы имеет право потребовать у подчинённого сдать оружие в случае, если подчинённый представляет угрозу для личного состава или операции, — сказал я. — Вы считаете, что я представляю угрозу?

— Я не обязан перед вами отчитываться.

— По уставу любой приказ должен быть обоснован.

Веденин сжал челюсть. Я видел, как у него напряглись желваки.

Майор неплохо меня изучил. Видимо, читал личное дело. А более вероятно — слышал то, что обо мне говорят.

Мда… Слава идет впереди меня. И если солдаты пересказывают друг другу безобидные байки о том, как я в одиночку захватил сына душманского вожака в первый день службы или заманил духов в ловушку собственными портянками, то офицеры, особенно из КГБ, обсуждают другое. Они обсуждают то, как я поднял мятеж на Шамабаде, когда ГРУ пыталось сделать из заставы приманку для Призраков. Или то, как без приказа пустился в самоволку за Стоуном на Катта-Дуване.

И, несомненно, Веденин знал все эти истории обо мне. Знал и перестраховался, чтобы я не ушел и сейчас.

— Разбираться с законностью моего приказа будут потом, — проговорил Веденин. — А сейчас вы выполните его. Сдайте оружие. Если не хотите, чтобы вас арестовали прямо здесь.

Я молчал. Потом тихо, почти спокойно, спросил:

— Вы бы все равно заставили меня сдать оружие, если бы сочли задачу по спасению моего брата невыполнимой?

— Моя группа уже несёт потери, — он кивнул на Мальцева, лежавшего без сознания на плащ-палатке. — Больших потерь я не допущу.

— Ну конечно, заставили бы.

— Вы сами ответили на свой вопрос.

Я покачал головой.

— То, что вы делаете, товарищ майор, — не лучший способ вербовки. Искандаров будет недоволен.

Веденин застыл. Сначала в глазах у него мелькнуло удивление — искреннее, почти детское. Потом оно сменилось злостью. Тяжёлой. Холодной.

Синица нахмурился. Крест, сидевший у камня с перевязочным пакетом в руках, замер без движения. Чёрный перевёл взгляд с меня на Веденина и обратно. Фокс стоял чуть поодаль, опустив глаза, и молчал. Он уже знал, куда ветер дует. Громила тоже молчал, но смотрел на меня так, будто хотел что-то сказать и не решался.

Веденин медленно, очень медленно втянул воздух носом.

— Сдайте оружие, товарищ прапорщик. Это приказ.

Я смотрел на него несколько секунд. Потом кивнул.

— Раз уж вы всё решили, я не стану ни уговаривать, ни переубеждать вас. В этом нет смысла. Ведь так?

— Так, — бросил Веденин сквозь сжатые зубы.

— Хорошо.

Я снял автомат. Положил его на землю у своих ног. Потом отстегнул кобуру с пистолетом. Положил сверху. Выпрямился.

— Фляжку тоже, — сказал Веденин.

Я замер. Рука сама собой коснулась ремня, где висела фляжка с оманом.

— Сдайте вашу фляжку.

Веденин знал, что в ней. Он, видимо, тоже понял, что без омана далеко я не уйду.

Я медленно отстегнул фляжку. Подержал её в руке. Потом бросил на землю рядом с оружием.

Фляжка глухо стукнула о камни. После наступила тишина, которая показалась мне густой. Даже звенящей.

Я поднял глаза на Веденина.

— Это всё?

— Всё, — сказал он.

Я развернулся и пошёл прочь. За спиной у меня остались лежать автомат, пистолет и фляжка с горьким отваром, который держал меня на ногах последние сутки.

Я не обернулся.

Крест держал в руках мой автомат и фляжку. Он не положил их на землю и не протянул мне. Просто застыл, будто только что услышал простой бред раненого, а не приказ офицера.

Синица стоял рядом. Лицо у него было спокойное, но пальцы правой руки нервно разминали ремень автомата, висящего на плече. Лысый хмурился.

— Клин, ты чего творишь? — тихо спросил Синица. — Майор приказал разоружить Дагдара. А ты чего? Куда ты лезешь против субординации?

— Да, лезу, — ответил Мальцев невозмутимо. — Крест, отдай ему оружие.

Крест по-прежнему не пошевелился.

— Ты сам под трибунал хочешь? — Лысый шагнул ближе. — Под монастырь себя подводишь. Если майор узнает, чего ты тут затеял, он с тебя шкуру спустит, когда вернётся. Ты это понимаешь?

Мальцев поморщился. И непонятно было, от слов Лысого или от боли в ноге. Нога, к слову, у него снова закровоточила, и Крест, который до этого менял повязку, теперь стоял без движения, сжимая в руках моё оружие.

— Он прав, — сказал я старлею.

Мальцев перевёл взгляд на меня.

— Идея так себе, — продолжал я. — Ты нарываешься на неприятности. Кроме того, никто не обязан выполнять твой приказ, Клин. Не пори горячку. Тем более из-за меня.

— Я не из-за тебя, — ответил он. Голос был слабый, но ровный. — Я приказал вернуть бойцу его оружие, пока мы находимся на чужой вражеской территории. Безоружный боец — обуза для группы. Хватит меня и моей простреленной ноги. А всё остальное — не моё дело.

При последней фразе он посмотрел мне в глаза. И я понял. Формальный предлог. Прикрытие. Он давал мне шанс, но делал это так, чтобы в случае разбирательств виноватым остался только он один.

— Кроме того, — Мальцев опустил глаза, но почти сразу снова поднял. Принялся обводить взглядом остальных бойцов. — Приказ Барса не законный и не обоснованный. И любая комиссия это подтвердит. У него нет никаких оснований отдавать такое приказание. Никаких, кроме его собственных домыслов.

— Основание будет, если он уйдет, — кивнул на меня Синица.

— Это будут уже мои проблемы, — ответил я, мельком глянув на спецназовца.

Синица поджал губы.

— Из-за брата, значит.

— И это тоже мои проблемы.

На щеках Синицы заиграли желваки. Он коротко кивнул. Без слов. Потом отвёл взгляд и тихо выругался.

Лысый хотел ещё что-то добавить, но Крест вдруг качнул головой, опустился на корточки и положил автомат на землю рядом со мной. Сверху легла фляжка. Лысый, помедлив, отстегнул от пояса мою кобуру с ПМ и положил туда же.

— Дело ваше, — пробормотал он, отходя.

Я поднял автомат. Повесил на плечо. Пристегнул кобуру. Взял фляжку. Открутил крышку, сделал глоток. Оман был горький, холодный, и он сразу начал работать — сердце забилось чаще, мир стал резче.

Громила стоял поодаль и смотрел на меня, переводя взгляд с моего лица на Мальцева и обратно. Было видно, что у него в голове что-то не укладывается. Он открыл было рот, но Фокс тронул его за плечо, и Громила промолчал.

Горохов стоял чуть дальше, скрестив руки на груди. Он был мрачен. Смотрел на меня исподлобья и ничего не говорил.

Мальцев полез в нагрудный карман. Достал сложенную карту — свой экземпляр, с пометками, которые он делал ещё перед выходом с заставы. Рука у него дрожала. Он протянул карту мне.

— Возьми. Тебе нужнее.

Я взял. Сунул за пазуху.

— Спасибо.

Громила подошёл первым. Долго ничего не говорил. Потом молча вытянул из кармана разгрузки пару запасных магазинов к АК и протянул мне. Я взял. Тогда он полез в вещмешок, вытащил пачку галет и банку тушёнки.

— Жри потихоньку, Сань. А то загнёшься.

— Уж даже и не знаю, как бы я без твоих харчей до Махди дотянул, — улыбнулся я.

— Иди ты в баню, — буркнул он и отвернулся.

Фокс подошёл следом. Протянул мне компас — маленький, советский, с потёртым стеклом и царапинами на корпусе.

— Север там, — сказал он, и сразу задавил чуть было не возникшую на лице, очень горькую улыбку. — Дальше сам разберёшься.

— Разберусь. Спасибо.

Я убрал компас в карман. Горохов не двигался с места. Стоял теперь, уперев руки в бока, и смотрел куда-то в сторону. Но когда я уже собирался уходить, он вдруг шагнул ко мне, отстегнул от пояса флягу с водой и молча сунул мне в руку. Я взял. Наши взгляды встретились на секунду. Он кивнул — коротко, почти незаметно. Я ответил тем же.

Я обвёл их всех взглядом. Говорить что-то громкое сейчас было глупо. Да и никто этого не ждал. А я и не собирался говорить ничего такого.

— Увидимся, — только и обронил я. А потом просто пошёл к большим камням, росшим у самой тропы. Тропы, что вела отсюда на Тишак.

Фокс сидел на склоне, привалившись спиной к валуну, и смотрел вниз, в ложбину. Солнце уже перевалило за полдень, и тени от камней стали длиннее. Ветра почти не было. Здесь стояла вязкая, неприятная тишина. Такая возникает, когда не были сказаны все слова, которые нужно было бы сказать. Возникает, когда времени сказать эти слова уже не осталось.

Селихов ушёл минут десять назад. Фокс проводил его взглядом до первых скал и потерял из виду. Прапорщик двигался быстро, пригнувшись, и ни разу не обернулся.

Теперь Фокс смотрел на тех, кто остался.

Веденин вернулся с высоты через пару минут после ухода Селихова. Чёрный шёл за ним, неся рацию. Майор, едва ступив в ложбину, обвёл группу взглядом, и Фокс увидел, как у него изменилось лицо. На нём не отразилось ни удивления, ни злости. Просто оно стало на тон жёстче. Селихова среди бойцов не было. И это обстоятельство объясняло майору всё и сразу.

Он подошёл к носилкам Мальцева. Сел рядом на камень. И заговорил — тихо, почти не разжимая зубов. Фокс не слышал слов. Но видел, как Мальцев, бледный и мокрый от пота, смотрит на майора снизу вверх и отвечает. Коротко. Без оправданий.

Веденин говорил долго. Потом замолчал. Мальцев что-то ответил. Майор резко поднялся, шагнул в сторону, но снова сел. Он был в ярости, но ярость эту он держал внутри, и от этого она казалась ещё тяжелее.

Синица сидел у ручья и проверял автомат. Крест и Лысый возились с раненым плечом последнего, и оба молчали. Чёрный занял позицию на склоне и смотрел вдаль. Все делали вид, что ничего не произошло. Но напряжение висело в воздухе, как густой, щиплющий глаза дым от костра.

Громила подсел к Фоксу. Долго ничего не говорил. Потом сплюнул под ноги и тихо, чтобы никто не услышал, начал:

— Не сдюжит он один. Без связи. Без нормальной еды. Да ещё и раненый. Ему, всё ж, через перевал идти, — Громила отвернулся, когда Фокс ничего не ответил. Потом стал ковырять носком кеда в сухой земле. — Наш Селихов, хоть и кремень. Но он всего-то человек.

— Знаю, — ответил Фокс.

— Надо было мне с ним идти, — решил Громила.

— Он бы тебя не взял.

— Знаю, — повторил Громила чужое слово и замолчал.

Они сидели так некоторое время. Потом Громила поднялся и пошёл к своему пулемёту, который лежал на плащ-палатке. Фокс остался один.

Горохов сидел поодаль. Он слышал их разговор и теперь смотрел на Фокса мрачно, исподлобья. Фокс поднялся и подошёл к нему.

— Нам нужно поговорить, — сказал он.

— О чём?

— О Селихове.

Горохов поморщился.

— Даже и не думай, Фокс. Он сам так решил. Сам ушёл. Если мы пойдём следом — нам конец. Трибунал. А я не позволю своим шеи на плахи класть.

— Он тоже свой, — сказал Фокс.

— Он чужой, — отрезал Горохов. — Он всегда был чужим. Пришёл на заставу, всё перекуевдил и всё поломал. Ты забыл, как он тебя гонял? Как меня при всех мордой в грязь ткнул?

— Я помню, — сказал Фокс. — И помню, как он меня вытащил из-под камнепада. Как он тебя защитил от особистов. И как он сейчас Мальцева на себе тащил, хотя мог бросить.

Горохов отвёл глаза.

— Он всегда рисковал ради нас, — не унимался Фокс. — Рисковал службой. Рисковал жизнью. И ему плевать было, что я сам по дурости полез под камни. И что сам ты первый на него кинулся драться, а потому и чуть на губу не загремел. Он…

— Я ему благодарен, — сказал Горохов тихо, но всё же резко. Так, будто хотел заставить Фокса замолчать. Так, будто от слов снайпера ему становилось не по себе. — Но я не поведу своих под трибунал. Если тебе надо — иди. Я тебя держать не буду.

— Я тебя и не спрашиваю, — сказал Фокс. — Я только хочу, чтобы ты подумал. Он бы рискнул ради любого из нас. Ты это знаешь.

Горохов резко встал. Глаза у него сузились, на скулах заходили желваки.

— Ты мне тут не распотякивай! — рявкнул он. — Я сам знаю, кто тут рискнул бы, а кто нет!

Громила, услышав крик, обернулся. Синица поднял голову от автомата. Даже Веденин на секунду отвлёкся от Мальцева.

Фокс не отступил. Стоял и смотрел на Горохова спокойно, без вызова.

— Может, хватит? — тихо спросил он.

Горохов выдохнул сквозь зубы, развернулся и пошёл прочь. Фокс проводил его взглядом. Он не злился на Битого. Он понимал: тому страшно. Не за себя — за людей. И в чём-то Горохов был прав. Уйти означало совершить воинское преступление. Но оставить Селихова означало совершить преступление товарищеское. И тут каждый решал сам, какое для него тяжелей.

Фокс вернулся на своё место у валуна. Опустился на землю. Почувствовал спиной холод камня. Он устал так, что даже мысли двигались медленно, словно сквозь густую патоку.

Стоун сидел неподалёку. Всё в той же позе — плечи опущены, голова втянута, взгляд в землю. Фокс даже не сразу понял, что американец на него смотрит. Просто вдруг услышал тихий голос:

— Хочешь помочь Селихову?

Фокс замер. Медленно, очень медленно повернул голову. Стоун не изменил позы. Он по-прежнему сидел, ссутулившись, глядя в землю. Со стороны могло показаться, что он вообще не шевелился.

— Молчи, американец, — тихо, почти беззвучно ответил Фокс.

Он огляделся. Громила возился с пулемётом. Крест и Лысый о чём-то негромко переговаривались у носилок. Синица, закончив с автоматом, набивал магазин патронами. Веденин всё ещё сидел у Мальцева. Никто не смотрел в их сторону.

Стоун чуть повернул голову. Теперь Фокс видел его глаза — светлые, цепкие, умные. Они совершенно не вязались с обликом грязного, заросшего оборванца.

— Давно ты догадался? — спросил Стоун, и в голосе его прозвучало не удивление, а скорее любопытство. — Очень интересно.

Фокс промолчал.

— Ты ведь не скажешь им, — продолжил Стоун. — Ты уже мог это сделать. Но не сделал. Значит, у тебя есть причина. Я прав?

— Чего тебе надо? — спросил Фокс, глядя прямо перед собой.

Стоун помолчал. Потом заговорил снова, и голос его стал ещё тише:

— Если мы представим, что один советский солдат хочет помочь своему товарищу, и ещё хочет уговорить своих друзей помочь ему… То один американец знает, как это провернуть.

Фокс обернулся и посмотрел на Стоуна в упор.

— Что?

На губах Стоуна появилась тень улыбки — едва заметная, в уголках рта. Он отвёл взгляд и снова уставился в землю.

Фокс хотел сказать что-то резкое. Потом передумал. Потом снова открыл рот, но слова застряли в горле. Он смотрел на Стоуна и понимал: этот человек знает что-то. Что-то важное. И он только что предложил помочь — не из альтруизма, конечно. Из собственных интересов. Но разве это сейчас имело значение?

Он поднялся. Медленно, чтобы не привлекать внимания. Обошёл валун, за которым только что сидел, и остановился, глядя на тропу, ведущую прочь из ложбины. Туда, где скрылся Селихов. За его спиной сидел Стоун и молча ждал ответа.

Я шёл уже около часа. Оман работал — сердце билось часто и ровно, голова была ясной. Боль в боку никуда не ушла, но отступила на задний план, превратилась в тупой, ноющий фон, к которому я уже привык.

Тропа петляла между скалами, то забирая вверх, то снова спускаясь в низины. Солнце уже начало клониться к западу. До темноты оставалось часа три, и за это время мне нужно было добраться до перевала.

Я обходил стороной открытые участки. Двигался скрытно, от камня к камню, используя каждую складку местности. Духи могли быть где угодно. После того, что случилось на Тишаке и в распадке, весь район наверняка подняли по тревоге.

Тишак я увидел издалека. Он лежал в низине, всё в той же каменной чаше, окружённой серыми скалами. Но теперь он не был пуст. Там копошились люди. Много людей.

Я присел за большим валуном и достал бинокль. Линзы были потёртые, но видимость оставалась хорошей.

На стоянке суетились духи. Десять, может, двенадцать человек. Одни собирали оружие, оставшееся после утреннего боя. Другие грузили на лошадей тела — видимо, своих убитых. Третьи просто стояли на постах, водя стволами по окрестным склонам. Командовал высокий, жилистый моджахед с перебитым носом. Он ходил между группами, что-то выкрикивал, махал рукой.

Мне нужно было пройти мимо. Дорога к базе Махди лежала как раз через этот участок, и обойти его не представлялось возможным — слева отвесная стена, справа осыпь, по которой не пройти быстро и незаметно. Только вперёд, прижимаясь к скалам.

Я убрал бинокль и начал спускаться.

Двигался медленно. Шаг — замер. Ещё шаг — замер. Камни шуршали под сапогами, но ветер, гулявший по склону, заглушал звуки. Духи были заняты делом и не смотрели по сторонам. Я пробирался вдоль самой стены, прячась за крупными обломками скалы, и с каждым метром становилось яснее: я могу проскочить.

Когда я спустился и оказался очень близко к Тишаку, то услышал голоса.

Они доносились с ближнего ко мне края Тишака, где в тени от скалы стояла небольшая группа людей. От основной массы духов их отделяло метров пятьдесят. Я же находился от группы едва ли в шести-семи. Я замер за камнем. Аккуратно выглянул, стараясь остаться незамеченным.

Четверо моджахедов держали под руки человека. Невысокого. Щуплого. Тот упирался, пытался что-то объяснить, но его не слушали. Я узнал его сразу. Это был Латиф. Тот самый дурачок, который просил нас помочь Шер-Аге, а потом вытащил наган у ручья, когда Громила отошёл вперёд по тропе.

Но откуда он тут взялся? Как сумел ускользнуть с заставы? Это было в высшей степени странно.

Однако с ним обходились скорее как со случайным пленным, а не союзником. И это обстоятельство добавляло вопросов.

Его привели к человеку, который стоял особняком от остальных.

А я просто продолжал наблюдать, рассматривая этого человека.

Высокий. Сухой. С военной выправкой. Одет в чистое, хорошо отглаженное полевое обмундирование, подозрительно похожее на советское. Никакого чапана. Никакой чалмы. На ногах — качественные сапоги, на поясе — кобура со Стечкиным и нож в ножнах. Лицо смуглое, восточное, но гладко выбритое. Только аккуратные, ровно подстриженные усы над верхней губой. Угольно-чёрные, как и короткие волосы на непокрытой голове.

Я нахмурился.

Этот человек не выглядел как душманский полевой командир. Он выглядел как советский офицер восточного происхождения, который только что вышел из штабной палатки.

Я прижался к камню и стал смотреть внимательнее.

Высокий подошёл к Латифу. Духи почтительно расступились. Он остановился в двух шагах и некоторое время просто смотрел на пленного. Потом заговорил. Громко, чтобы перекричать очередной неудобный порыв ветра. И по-русски.

— Здравствуй, дорогой мой Латиф. Давно не виделись.

Голос у него был мягкий. Вкрадчивый. Без угрозы. Говорил он грамотно — никакого акцента, никаких ошибок. Так говорят люди, которые либо выросли в русскоязычной среде, либо много лет в ней вращались.

Латиф вздрогнул. Дёрнул головой, будто его ударили.

Потом забубнил что-то неразборчивое. Он говорил тихо, слова его до меня не доносились.

Высокий жестом приказал духам отпустить его. Те без колебаний выполнили приказ. Отошли на несколько шагов. Авторитет у этого человека был, видать, непререкаемый.

— Я знаю, — сказал высокий. — Ты всегда был глупым, но не злым. Расскажи, где Шер-Ага?

— Не вели меня наказать, — тут же, взмолившись, громко выкрикнул Латиф и буквально бухнулся на колени, — не вели наказать меня, почтенный Карим-Паша! Я хотел ему помочь! Хотел его спасти! Клянусь Аллахом хотел! Но не смог!

«Карим-Паша, — подумал я, — значит, это и есть вожак банды, в которой состоит Шер-Ага».

Этот человек выглядел необычно на фоне своих подчиненных. Он выглядел как советский офицер. И держался как советский офицер. Мог ли Карим-Паша быть им в прошлом? Или может, он обучался в СССР, а потом состоял в афганской армии? Даже возможно. Однако узнать что-либо еще я не мог. Не было ни времени, ни подходящих обстоятельств.

Тем не менее, Карим-Паша вежливо попросил Латифа встать с колен. Когда неведомо как оказавшийся здесь афганец поднялся, Карим-Паша увлек его за собой. Вместе они уходили всё дальше. Я видел, как они миновали край Тишака и скрылись за большим навесом сакли.

Я выждал ещё пару минут. Духи на стоянке продолжали свою работу — грузили тела, собирали оружие, перекликались на дари. Никто не смотрел в мою сторону.

Пора было двигаться.

Я поправил ремень автомата и начал пробираться вдоль скальной стены, огибавшей Тишак с востока. Здесь было меньше постов, и тени от камней уже стали достаточно длинными, чтобы укрыть человека. Солнце клонилось к западу. До темноты оставалось часа два, и мне нужно было успеть пройти как можно дальше, пока видно тропу.

Я двигался медленно. Ветер гулял в скалах и заглушал лишние звуки. Камни под сапогами почти не хрустели. Я прижимался к скале, сливаясь с её тенью, и с каждым метром уходил всё дальше от стоянки.

Первый патруль я заметил издалека. Трое духов шли по тропе, что вилась чуть ниже. Они не смотрели по сторонам и разговаривали между собой. Я присел за валуном и дождался, пока они пройдут. Второй патруль, конный, проскакал по дну ущелья минут через десять. Эти тоже не заметили меня.

Я уже почти миновал опасный участок, когда услышал оклик.

— Hey! You! Russian!

Голос был тихий. Хриплый. Он доносился откуда-то справа, из-за груды крупных камней, лежавших чуть выше по склону. Я замер.

— Are you alone? What are you doing here? Help me!

Я медленно, не делая резких движений, повернулся. Прижался спиной к скале и оглядел склон.

Под большим валуном, наполовину скрытый его тенью, лежал человек. Человек залег за камнями. Он приподнялся на руках и оглянулся так, будто хотел оценить, где же душманский патруль. Потом, пригнув голову, помахал мне рукой.

Я нахмурился.

Неизвестный мог быть опасен. И все же он чего-то от меня хотел. Но главное — это был американец. И стоило его проверить.

Я очень медленно, очень аккуратно стал пробираться к нему меж камней, держа оружие наготове.

Когда приблизился, смог рассмотреть незнакомца внимательнее.

Он был грязный. Очень грязный. Светлые волосы потемнели от пыли. Лицо покрыто коркой засохшей крови и грязи. Одет он был в американскую полевую форму. Накинул грязную, рваную куртку поверх футболки. На куртке — нашивка с фамилией. Я прищурился: «LAWRENCE».

Значит, Лоуренсом тебя звать, — подумал я.

Я быстро огляделся. Патруль ушёл. Склон был пуст. Я шагнул еще ближе к раненому, держа его на мушке.

Он лежал на боку, подтянув ноги к животу. Одна рука была прижата к груди, вторая безвольно лежала на земле. Когда я приблизился, он попытался приподняться, но тут же застонал и рухнул обратно. Глаза у него были мутные, но живые. Цепкие. Он смотрел на меня так, как смотрит человек, который уже попрощался с жизнью, но вдруг увидел шанс на спасение.

Странно было, что он успел продержаться здесь столько времени, да еще и в таком состоянии. Хорошо спрятаться он явно не мог. Однако, по всей видимости, и духи не очень-то внимательно обыскивали окрестности. Видимо, у них были другие дела. И другие заботы.

— Не стреляй! Не стреляй, я безоружен! — простонал он на английском, с трудом поднимая руки.

Я внимательно оценил его с головы до пят. И опустил автомат.

— Ты русский, — вновь заговорил он на английском языке. — Я видел твою форму. Ты один? Что ты здесь делаешь?

— Тебя это не касается, — ответил я по-русски.

Он не понял. Тогда я перешёл на английский: Shut up. Lie still.

Он затих.

Я опустился на корточки рядом с ним. Первым делом проверил, нет ли у него оружия. Провёл руками по поясу, по карманам, по щиколоткам. Ничего. Ни пистолета, ни ножа. Только пустая кобура на бедре.

Американец при этом пыхтел и постанывал. Кривился от боли, но не возражал.

Потом я осмотрел его ноги. Обе были сломаны. Переломы закрытые, но тяжёлые. Левая голень — чуть выше щиколотки, правая — в районе колена. Кости не торчали наружу, но конечности уже распухли и посинели. Он не мог идти. Даже ползти, судя по всему, мог только с трудом.

— How? — спросил я, кивнув ему на ноги.

— Fell, — ответил он. — From the rocks. Yesterday. Or today. I don’t remember.

Он говорил отрывисто, экономя силы. Я смотрел на него и размышлял. Передо мной был враг. Один из тех, кто гнался за Стоуном, кто убивал людей Махди, кто устроил бойню на Тишаке. Один из тех, кто убил Тихого. Он пришёл в эту страну, чтобы сделать чёрную работу и получить за неё деньги. И вот теперь он лежал здесь, беспомощный, как придавленная камнем змея.

— А-а-а. Упал значит.

— Please, — сказал он. — Help me.

Я засопел.

Я полез в вещмешок. Достал банку тушёнки, пачку галет. Потом — перевязочный пакет и шприц-тюбик с промедолом. Такие выдают спецназу КГБ, и Веденин перед выходом распределил их по бойцам. Я не знал, сколько у меня ещё впереди, но одну дозу мог потратить.

Лоуренс увидел шприц-тюбик и замер. Глаза у него расширились. Он узнал его.

— Morphine? — спросил он.

— Promedol.

— Same thing. Give me.

Американец напрягся, закряхтел и сощурился от боли. И все же жадно потянулся ко мне за тюбиком.

Я убрал руку.

— Не так быстро.

— What? — удивился он.

— Сначала ты расскажешь мне все, что знаешь. Что здесь случилось? Что с работорговцем?

— I… I don’t understand! — покачал он головой. — I don’t understand what you’re saying! Just give me that damn syringe!

С этими словами американец напрягся еще сильнее, и подполз ближе, стараясь дотянуться до шприца.

Я убрал его снова.

— Tell what happen here? — спросил я. — Тогда получишь обезбол.

Тогда американец затараторил. Он говорил быстро, бегло. Мне сложно было понять все, но суть я уловил: все как говорил покойный Гаррет. Их главный — Мэддокс, вспылил из-за Стоуна и убил одного из людей Махди. Тогда закрутилось.

— Махди? — спросил я.

Американец некоторое время смотрел на меня своими красноватыми от усталости и боли глазами. А потом быстро сказал: Gone.

Значит, сам работорговец ушел, — подумал я. — И может быть жив. Это плохо.

— Так, ладно, — сказал я.

Потом снял колпачок и помог ему сделать укол. Игла вошла в бедро, и через несколько секунд его лицо начало разглаживаться. Боль отступала. Он с облегчением выдохнул.

Потом жадно схватил банку тушёнки, которую я открыл ножом, и начал есть руками. Пальцы у него дрожали так сильно, что он несколько раз ронял куски. Потом взял галеты. Потом попросил воды. Я дал ему фляжку. Он пил долго, захлёбываясь и проливая воду на грудь.

Я сидел рядом и молча смотрел. Нашивка «LAWRENCE» мелькала у меня перед глазами.

Американец, увлеченный тушенкой, казалось, напрочь забыл обо мне. Он просто ел и ел, жадно впихивая в рот дрожащие, вымазанные жиром пальцы.

Тогда я поднялся.

— No! — он тут же дёрнулся и схватил меня за штанину. — Wait!

Я посмотрел на него сверху вниз.

— Take me with you. Please — взмолился он, чтобы я взял его с собой.

— Нет, — не колеблясь ответил я.

— You can’t just leave me here!

— I can.

Я знал, кто этот человек, но не испытывал к нему никакой злобы. Это было бессмысленно. Кроме того, информация, которой он поделился, вряд ли поможет мне с братом. Но взять его с собой я не мог.

Он задышал чаще. Что-то в его лице изменилось. Страх, который до этого был приглушён болью и шоком, вдруг проступил отчётливо. И вместе с ним — злость.

— If you don’t help me, — сказал он тихо, — I will scream.

Я смотрел на него.

— I will scream, — повторил он. — The Afghans will come. They will kill us both. Take me with you, or we both die here!

Он не шутил. Я видел это по его глазам. Он действительно готов был закричать, чтобы душманы убили нас обоих.

Человек, который уже попрощался с жизнью, а потом вдруг получил шанс спастись, может пойдёт на всё, чтобы этот шанс не упустить. Даже на подлость. Даже на угрозу.

— Вот как? — холодно спросил я и опустился рядом с ним на корточки. — Закричишь, значит?

Американец застыл, глядя мне прямо в глаза. Он дрожал всем телом, но взгляда не отводил.

— Ну давай, — холодно проговорил я. — Кричи.

Саша сидел у стены своей секции, вытянув ноющую от ремня ногу. Ремень на щиколотке, пусть его и застегнули не туго, все равно натёр кожу почти до крови. Однако Саша уже не обращал на это внимания.

Боль стала частью этого места. Такой же, как запах гнилой соломы, как привкус пыли на языке, как далёкие крики надсмотрщиков, доносившиеся из-за ворот.

Вечерело. Тени от навеса стали длиннее, и двор постепенно погружался в серые сумерки. Самад дремал в соседней секции, свернувшись калачиком на куче тряпья. Нур-Мухаммад сидел, привалившись спиной к решётке, и безучастно смотрел перед собой. Хабиб не спал. Он сидел, выпрямившись, и смотрел в сторону ворот.

Саша уже научился различать настроение старика по едва заметным движениям. По тому, как он держит плечи. Как медленно или быстро перебирает пальцами край своей одежды. Сейчас Хабиб был напряжён. Пальцы его лежали неподвижно на коленях. Спина прямая. Взгляд прикован к воротам.

— Что такое? — тихо спросил Саша.

Хабиб не ответил. Он слушал.

Саша тоже прислушался. Сначала ничего. Потом — голоса. Громкие. Злые. Кто-то кричал на дари, срываясь на визг. Крики доносились не от главных ворот, а с заднего двора. Там, где обычно проходили только надсмотрщики и слуги.

Саша повернул голову и увидел Махди.

Работорговец появился из-за угла сакли. Он шёл быстро, почти бежал. Одежда на нём была грязная — на рукаве тёмное пятно, подол халата забрызган чем-то бурым. Лицо блестело от пота. Он кричал на своего помощника, высокого жилистого моджахеда с перебитым носом. Кричал громко, брызгая слюной, и размахивал руками.

Саша никогда не видел Махди таким. Всегда спокойный. Всегда вальяжный. Всегда с этой его мягкой, почти доброй улыбкой, от которой становилось тошно. Сейчас улыбки не было.

— Что он говорит? — спросил Саша, не отрывая глаз от работорговца.

Хабиб помолчал. Потом заговорил — тихо, почти шёпотом:

— У него что-то пошло не так. Был бой. Он потерял людей. Много людей. Говорит, что еле унёс ноги.

— С кем бой?

Хабиб вслушался. Махди продолжал орать. Помощник стоял, опустив голову, и не отвечал.

— С американцами, — сказал Хабиб.

Саша нахмурился. Потом перевёл взгляд на старика.

— И что будет теперь?

Хабиб долго молчал. Махди тем временем перестал кричать на помощника и теперь метался по двору, как зверь в клетке. Он то хватался за голову, то снова начинал что-то говорить, но уже тише, словно сам себе.

— Он боится, — сказал Хабиб. — Карим-Паша знает, что всё пошло не по плану. Махди нарушил договор. Он обещал одно, а случилось другое. Теперь он ждёт, что Карим-Паша придёт сюда. И он не знает, что будет делать.

Карим-Паша… Саша часто слышал это имя. Надсмотрщики упоминали такого человека. Однако Саша не знал, кто он. Да и, честно говоря, ему было совершенно неинтересно. До этого момента.

— Думаешь… он убьёт его? — спросил Саша.

— Может быть. А может, потребует плату. Такую, что Махди не сможет заплатить. А для торговца это одно и то же.

Саша смотрел на мечущегося работорговца и чувствовал, как внутри поднимается что-то холодное. Злорадство? Нет. Скорее, спокойное удовлетворение. Этот человек продавал людей. Продавал его. И теперь его собственный мир рушился.

— Значит, у них там всё развалилось, — сказал Саша.

— Да, — ответил Хабиб. — И это плохо.

— Почему? Пусть грызутся.

Хабиб медленно повернул голову и посмотрел на Сашу. Глаза у него были тёмные. Усталые. Понимающие.

— Когда такой человек, как Махди, теряет контроль над всем, — сказал он, — он ищет, как его вернуть. А если не находит — ищет на ком сорвать злость, чтобы снова почувствовать себя хозяином.

Саша хотел что-то сказать, но осёкся.

Махди перестал метаться. Он стоял посреди двора, тяжело дыша. Потом медленно, очень медленно повернул голову. И посмотрел прямо на клетки.

Махди увидел их. Они смотрели на него. Все четверо. Старик — слишком спокойный. Русский — слишком внимательный. Двое других — испуганные, но тоже смотрели. Они слышали его крик. Они видели его грязную одежду. Его потное лицо. Его слабость.

Внутри у Махди что-то оборвалось.

Он не мог контролировать то, что произошло на Тишаке. Не мог контролировать Стоуна, который оказался хитрее. Не мог контролировать американцев, которые сначала убили его человека, а потом перебили половину охраны. Не мог контролировать Карим-Пашу, который уже знал о провале и, возможно, уже ехал сюда, чтобы спросить с него за всё, что случилось вчера.

Но здесь, в своем имении, он всё ещё был хозяином.

Эти люди, сидевшие в клетках, должны были бояться его. Должны были опускать глаза, когда он проходит мимо. Должны были молить о пощаде. А они смотрели. И старик смотрел так, будто знал всё, что на душе у Махди. Будто видел Махди насквозь.

Махди решительно направился к клеткам. Несколько надзирателей и его помощник последовали за ним. Остановился он напротив Хабиба.

— Ты, — сказал он тихо. — Ты всегда был слишком умным для раба.

Хабиб не ответил. Он сидел, выпрямившись, и смотрел на Махди в упор. Глаза у него были спокойные. Усталые. В них не было ни страха, ни подобострастия. Только терпение. Бесконечное, как горы, терпение человека, который давно всё понял и давно всё принял.

Это спокойствие задело Махди сильнее любого оскорбления.

— Что ты думаешь? — спросил он, приближая лицо к деревянной решётке. — Что ты думаешь обо мне?

— Всё в руках Аллаха, — ответил Хабиб.

Голос у него был спокойный. Без вызова. Без эмоций. Просто без страха.

Махди почувствовал, как внутри закипает ярость. Он ждал страха. Ждал, что старик начнёт оправдываться, просить прощения. А услышал спокойствие. И это спокойствие показалось ему презрением.

— Ты никто, — проговорил он, и голос у него дрогнул. — Ты всегда был никем. Ты жив только потому, что я позволял тебе жить.

Хабиб молчал.

— Ты думаешь, что ты мудрый? Думаешь, что всё понимаешь? — Махди уже почти кричал. — Ты — раб. Старый, грязный раб, которого никто не купит. Ты стоишь меньше, чем дохлый ишак. И если я захочу, тебя не станет прямо сейчас.

Хабиб чуть наклонил голову. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Как будет угодно Аллаху, — сказал он.

Махди отшатнулся от решётки. Повернулся к надсмотрщикам. Лицо у него было перекошенное от злобы.

— Вытащите его, — сказал он. — И накажите. Так, чтобы остальным было всё понятно.

Саша увидел, как надсмотрщики двинулись к секции Хабиба. Один откинул щеколду. Второй вошёл внутрь, грубо отвязал ремень от стены и рывком поднял старика на ноги. Хабиб не сопротивлялся. Он даже не смотрел на них.

— Не трогайте его! — крикнул Саша и бросился к решётке.

Он вцепился пальцами в деревянные прутья, пытаясь просунуть руку. Но прутья были слишком узкие. Один из надсмотрщиков обернулся и, не глядя, ударил палкой по решётке. Саша отдёрнул руку. Палка ударила снова — на этот раз прицельно, по пальцам. Саша зашипел от боли, но не отступил. Он смотрел, как Хабиба выволакивают во двор и бросают на землю.

Старик упал на бок. Попытался подняться, но надсмотрщик толкнул его ногой. Хабиб снова упал.

Первый удар пришёлся в спину. Сапогом. Хабиб крякнул, но не закричал. Второй удар — палкой по рёбрам. Третий — снова сапогом, теперь в живот.

Саша вцепился в решётку так, что побелели костяшки пальцев. Он видел, как Хабиб сворачивается в клубок, прикрывая голову руками. Видел, как надсмотрщики бьют его методично, без спешки, будто делают свою обычную работу. Один бил палкой. Второй — сапогами. Махди стоял поодаль и смотрел. На лице его больше не было злости. Теперь оно было спокойным. Почти удовлетворённым. Он снова чувствовал себя хозяином.

Саша перевёл взгляд на Самада. Парень отвернулся к стене. Он не плакал — просто зажмурился и вжался в угол, обхватив себя руками. Плечи у него дрожали.

Нур-Мухаммад сидел неподвижно. Глаза его были открыты, но взгляд ушёл куда-то внутрь, словно он отрезал себя от происходящего. Только пальцы одной руки медленно, ритмично сжимали и разжимали край рубахи.

Хабиб перестал двигаться. Его тело лежало на земле, и надсмотрщики, ударив ещё пару раз, остановились. Один из них наклонился, проверил пульс. Потом выпрямился и что-то сказал Махди.

Махди кивнул. Развернулся и пошёл прочь.

Надсмотрщики подхватили Хабиба под руки и затащили обратно в секцию. Бросили на пол. Заперли решётку.

Саша опустился на колени у решётки, разделявшей его секцию и секцию Хабиба. Просунул руку сквозь прутья. Не дотянулся.

Хабиб лежал на земляном полу. Грудь его тяжело вздымалась. Изо рта текла тонкая струйка крови. Глаза были полузакрыты. Он дышал. Но дыхание было слабым. Болезненным. Таким, будто Хабибу что-то сломали внутри.

— Хабиб, — позвал Саша. — Хабиб…

Старик не отвечал.

Саша сидел у решётки и смотрел на него. Он не мог ничего сделать. Только смотреть.

Время тянулось медленно. Свет за воротами почти угас. Во дворе зажгли факелы. Оранжевый свет заплясал на стенах саклей и высоких стенах забора, на пыльной земле, на неподвижном теле старика.

Самад больше не дрожал — он заснул или сделал вид, что заснул, свернувшись в углу своей секции. Нур-Мухаммад сидел, закрыв глаза, и беззвучно шевелил губами. Молился.

Хабиб открыл глаза. Медленно. Очень медленно. Он нашёл взглядом Сашу.

Губы у старика дрогнули. Он хотел что-то сказать. Саша подался вперёд, почти вжавшись лицом в решётку. Но с губ Хабиба сорвался только слабый, сиплый выдох. Грудь его поднялась в последний раз. И опустилась.

Саша долго сидел неподвижно. Потом медленно убрал руку, которую всё ещё держал между прутьев. Сел, привалившись спиной к стене. Закрыл глаза.

И вспыхнул, резко, зло. Он вскрикнул, изо всех сил ударив кулаком об пол камеры. Схватился за голову, стискивая зубы так, что они заскрипели.

— Этот сукин сын сдохнет, — прошипел Саша, когда немного успокоился. — Клянусь жизнью… Этот сукин сын сдохнет.

Я смотрел на американца. Он смотрел на меня. И в глазах его я видел что-то вроде удивления, смешанного с сомнением. Он вряд ли понял мои слова. Однако совершенно точно понял намерения.

Пальцы его, вцепившиеся в мою штанину, дрожали. Он облизал губы. Но пальцев не разжал.

— You’re crazy, — прошептал он. — You’re fucking crazy…

Я ничего не ответил.

— You would really let them kill us both.

— Давай кричи, — холодным тоном напомнил я.

Он выдохнул. Протяжно, с присвистом. Потом откинулся на камень и закрыл глаза.

— You’re getting me out of here, got it?

— Нет, не заберу.

Я выпрямился. Посмотрел на него сверху вниз. Он лежал, тяжело дыша, но по-прежнему не сводил с меня взгляда. Этот шантажист, может, и понял, что его блеф не сработал. Но до сих пор не верил в это. До сих пор надеялся, что я отступлю.

Он, кажется, что-то почувствовал. Даже открыл рот, когда я нагнулся к нему. Но среагировать не успел. Я коротко, без замаха, ударил его прикладом в висок. Всего лишь один раз. Тело его тут же обмякло. Голова бессильно упала на землю.

Я приложил пальцы к его шее. Пульс был. Слабый, неровный, но был. Я не убил его. Просто вырубил. Если повезёт, очнётся через несколько часов. Если не повезёт — тоже невелика потеря.

Я подобрал с земли пустую банку из-под тушёнки, фляжку, которую он уронил. Всё это убрал в вещмешок. Огляделся. Патрулей по-прежнему не было.

И тогда я просто пошёл дальше.

Тропа уводила меня всё выше. Я шёл быстро, насколько позволял бок. Оман ещё действовал. Я чувствовал, как он работает. И это чувство казалось мне теперь совершенно нормальным. Нормальным было, что звуки казались отчётливее и громче. Что окружающий мир — чётче. Мои собственные движения — быстрее и экономнее. Даже к собственному, ускоренному стуку сердца и тяжёлой голове я привык.

Ненормальным казалось другое — то, как я себя чувствовал, когда отвар мало-помалу начинал отпускать. Когда тело приходило в норму. И тогда это ощущалось как чудовищное, ненормально сильное похмелье.

Я знал, что когда я откажусь от этого снадобья, будет тяжело. Знал и смирился с этим ещё тогда, когда идея об этой траве пришла мне в голову. Я готов был принять любые последствия употребления отвара.

Какими бы они ни были.

Темнело. До перевала оставалось ещё несколько часов ходу, но я понимал: к ночи не успею. Придётся где-то укрыться и ждать рассвета. Идти по горам в темноте, одному, по тропе, которую я знал только по карте, было глупо. Но и ждать слишком долго я не мог. Где-то там, за перевалом, в поместье Махди, сидел мой брат.

Я шёл и думал о нём. О том, что скажу, когда найду. О том, что сделаю с теми, кто его держал. Думал и понимал, что не чувствую ни злости, ни ярости. Только холодную, спокойную решимость. Я приду. Я найду его. Я вытащу его оттуда. И плевать, сколько людей для этого придётся убить.

Темнота сгустилась быстро. Я шёл, пока мог различать тропу. Когда стало совсем темно, нашёл небольшую расщелину между двумя скальными плитами, забрался внутрь и сел, привалившись спиной к холодному камню.

Я застыл, наблюдая, как обломки разлетаются по округе. Падают во двор и за высокий забор, заставляя зевак в страхе бежать прочь.

Большой, двухэтажный дом не рухнул от взрыва. Бабахнуло где-то на первом этаже, разрушило стену, разметало крышу. Почти весь второй этаж был уничтожен.

Где бы ни был сейчас Саша, я надеюсь, он оказался не рядом со взрывом.

Нужно было торопиться.

Я спустился с гребня быстро. Ноги сами несли меня вниз, хотя бок уже не просто ныл — он буквально орал о том, что нужно передохнуть. Остановиться. Но я не мог позволить себе передышки прямо сейчас. Я просто не думал об усталости. Всё моё внимание было сосредоточено только на том, что происходит впереди.

Кишлак встретил меня переполохом. Люди бежали по узким улочкам, кричали что-то на дари. Какая-то женщина тащила за руку двоих детей, не обуваясь, прямо по пыльной дороге. Старик с фонарём стоял у мечети и смотрел в сторону поместья. Никто не обращал на меня внимания. Я был для них чужаком, вооружённым человеком, но сейчас, в этой суматохе, им было не до меня.

Я миновал окраину кишлака. Поместье Махди стояло на отшибе, отделённое от основного поселения невысоким каменистым пустырём. Отсюда его было видно целиком — высокая стена из сырцового кирпича с фронта, массивные ворота. Сторожевые вышки по углам связывал деревянный забор. Ворота были распахнуты. У входа толпились люди — в основном местные жители, которые прибежали на пожар. Кто-то тащил ведро с водой, но внутрь не заходил. Все просто стояли и смотрели.

Я обошёл поместье слева. Здесь, с тыльной стороны, не было никого. Каменная стена здесь встречалась с деревянной. И деревянная часть оказалась ниже, чем камень спереди. В одном месте, на стыке, в ней зиял пролом — видимо, кто-то уже успел поработать до меня, сломав доски, связывающие дерево с кладкой. Видимо, бежал, спасаясь от пожара. Я пролез внутрь, стараясь не задеть больной бок о края пролома.

И оказался в аду.

Жар ударил в лицо сразу. Главная сакля пылала. Хозяйственные постройки пылали. Пылали жилища подкулачников Махди — небольшие сакли. И пламя освещало весь двор — ярко, неровно, подрагивая от порывов ветра. Чёрный дым стелился низко, застилая землю, и от него першило в горле. Глаза немилосердно слезились. Пахло гарью, горелым деревом и ещё чем-то — сладковатым, тошнотворным. Горелым мясом.

Я присел у стены, прижавшись к ней спиной. Достал один из двух оставшихся ИПП, вскрыл и наскоро сделал себе повязку на лицо, чтобы не надышаться дыма. Автомат держал наготове. Потом осмотрелся.

Тут и там во дворе лежали тела. Одни точно были людьми Махди. Но другие… По правде говоря, сначала я решил, что переполох здесь начал Карим-Паша, успевший добраться до работорговца раньше меня по дороге и конным ходом.

Вполне логично было ожидать, что раз уж заговор их провалился, командир разбойников (слово «главарь» с Пашой совсем не вязалось), станет точить зуб на работорговца.

Однако некоторые из погибших не походили на моджахедов.

— Рабы, — догадался я. — Рабы вырвались из клеток. Но как?

Кто-то из них ещё шевелился. Кто-то полз к стене, оставляя за собой тёмный след. Кто-то лежал неподвижно, раскинув руки. У хозяйственных построек, в дальнем конце двора, шла вялая перестрелка. Я слышал короткие очереди, крики на дари, звон разбитого стекла.

Если раньше здесь и кипел настоящий бой, то теперь, когда двор пылал огнём, от него остались одни только отголоски. Большая часть враждующих либо погибла, либо спаслась, либо всё ещё пыталась спастись.

Я двинулся вдоль стены. Шаг. Ещё шаг. Пригибаясь, перебегая от тени к тени. Пламя за моей спиной ревело, и этот рёв заглушал мои шаги.

Я искал брата.

Всматривался в лица убитых. Вглядывался в тех, кто ещё двигался. Искал русского парня в грязной одежде. Похожего на меня.

Саши нигде не было.

Я двинулся дальше вдоль стены. Дым стелился по земле, забивал ноздри, лез в горло. Где-то справа, у хозяйственных построек, продолжали стрелять. Короткие очереди. Одиночные хлопки. Крики.

Я перешагнул через тело, судя по крепкой палке в его руках, надсмотрщика. Потом ещё через одно — молодой парень в грязной одежде, сжимающий в мёртвой руке обломок доски. Раб. Дрался до конца.

И тут я услышал крик боли.

Тихий. Слабый. Он доносился откуда-то слева, из-за перевёрнутой телеги, валявшейся у стены. Я пригнулся и двинулся на звук.

Он лежал у самой стены, поджав ноги к животу. Совсем ещё мальчишка. Худой, черноволосый, с тонкой шеей и большими, испуганными глазами. Одежда на нём была в крови. Он зажимал живот обеими руками, и между пальцев у него сочилось тёмное.

Я опустился рядом. Он перевёл на меня взгляд. Губы у него дрогнули.

— Саша… — прошептал он. — Это… Ты… Саша?

Я замер.

Он смотрел на меня и видел брата. Я понял это почти сразу. Мальчишка, кем бы он ни был, знал Сашу. В темноте, при неровном свете пожара, парень смог рассмотреть моё лицо. И решил, что я — это мой брат.

— Саша… — повторил он. — Я пришёл обратно… Пришёл за тобой…

Я молчал.

— Нур-Мухаммад не захотел… Он… Убежал… — продолжал парень точно в полубреду. — А я… я захотел…

Парень закашлялся. Его молодое, тёмное и чумазое лицо исказила гримаса боли.

— Ты… Ты убил его? Мы… Мы можем уходить?

Я не понял, о ком он. Но всё равно ответил:

— Да. Убил.

Он выдохнул. Глаза у него закрылись, и на лице на секунду проступило что-то похожее на покой.

— Хорошо… — прошептал он. — Хорошо…

Я достал из вещмешка последний перевязочный пакет. Разорвал прорезиненную упаковку. Скомкал содержимое и прижал к его животу. Кровь сразу пропитала ватную подушку. Слишком много крови. Слишком быстро она впитывалась в подушку.

— Всё будет хорошо, — проговорил я. — Скоро всё кончится.

Он не ответил, только быстро-быстро закивал. Дышал он часто, поверхностно. Потом снова открыл глаза.

— Ты говорил… вернёшься, — проговорил он. — Я ждал… Ты вернулся…

— Вернулся, — сказал я.

Он попытался улыбнуться. Вышла гримаса боли.

— Уходи, — прошептал он. — Спасайся… Там ещё люди Махди… Уходи…

— Куда они пошли?

— Они… Они пошли спасать своего хозяина…

Он с трудом поднял руку. Указал на объятый пламенем большой дом работорговца.

— Но раз ты здесь… У них не получилось…

И тогда я сложил два и два.

Саша, работорговец Махди… Неужели мой брат пошёл убивать Махди? Это было странно. Странно, потому что совсем на него не похоже. Я не знаю, сделал ли Махди что-то моему брату, но Саша был не из тех, кто привык мстить.

Когда я снова глянул на парня, он уже не слышал. Глаза у него застыли, остекленели. Дыхание остановилось.

Я закрыл ему глаза. Поднялся.

И посмотрел туда, где в дальнем конце двора, за стеной огня и дыма, виднелся силуэт горящего хозяйского дома. Пламя уже охватило то, что осталось от крыши. Балки рушились одна за другой. Но в окнах ещё мелькали тени.

Я поправил автомат и пошёл туда. Сквозь огонь.

Только бы Саша уцелел после того взрыва.

Вокруг ревел огонь.

В большой, безвкусно обставленной на стыке европейской и арабской культуры комнате стоял почти непроглядный дым.

В центре комнаты, перед обширными полками и большими стеллажами с книгами, громоздился массивный стол красного дерева. Саша, сидевший у косяка широкой двери, мельком заглянул в комнату. Из-за стола тут же открыли огонь из пистолета.

Саша выругался и снова спрятался за косяком.

Он был там. Прятался за столом. Не мог выйти, потому что Саша загнал его в угол. Но он был не один. С работорговцем оставался его охранник. Это он пытался застрелить Сашу только что.

Правда, раньше охранников было двое. К счастью, один не выдержал, испугался огня и попытался вылезти в единственное маленькое окошко в кабинете Махди. Саша снял его, потратив одну из четырёх оставшихся пуль. Тело душмана, успевшего вылезти наружу на треть роста, так и осталось висеть в окне, преградив путь.

Саша выругался. Прокрутил барабан нагана. У него осталось три пули и почти не осталось времени. Нужно было как-то действовать. Что-то делать.

Саша не решался тратить патронов. Он попытался было забежать в кабинет, чтобы подобраться поближе и зайти сбоку, спрятавшись за большим креслом, но душман снова открыл по нему огонь из-за стола.

— П-падла… — выругался Саша. Потом закашлялся от дыма. В горле сильно першило.

Он осмотрелся. Пламя уже прогрызало потолок в большой комнате, где он прятался. Это было что-то вроде гостиной.

Не успел Саша заметить на потолке огонь, как перегородка между этажами не выдержала и обгоревшее стропило рухнуло на большой, по европейской моде обеденный стол, развалив его начисто.

Саша почему-то подумал, что Махди был большим поклонником западной и европейской культуры. Потом поругал себя за неуместную мысль.

За ней пришла другая, более подходящая моменту:

«Надо шевелиться, — подумал он. — Нужно что-то делать, иначе сгорю тут к чертям собачьим».

Саша тряхнул головой, стараясь выбросить мысли о смерти. Раз уж он пережил этот чёртов взрыв газа на кухне, разве ж не переживёт какого-то пожара? Тем более, когда цель так близко.

Когда он снова приготовился действовать: хотя бы выглянуть, хотя бы выстрелить в сторону ненавистного врага, за столом началась какая-то возня.

Саша действительно выглянул, но лишь на пол-лица, чтобы посмотреть, что же там происходит.

За столом ругались. Кто-то кричал: хриплый, каркающий голос орал на дари так, будто бы ругался. Ему отвечал другой, тоже хриплый, но высокий и мерзкий. Писклявый, несмотря на то, что мужской.

Саша даже моргнуть не успел, как из-за стола выскочил душман и кинулся к окну, стараясь спастись. Он вцепился в висящий в окне труп и напрягся, силясь освободить от него единственный спасительный выход.

Саша не терял времени даром: он выстрелил. И промазал в дыму. Душман вздрогнул, присел на полусогнутых и принялся палить по Саше из своего ТТ.

Саша успел юркнуть за укрытие. Один, второй, третий выстрел. Потом ругань. Потом грохот отброшенного пистолета.

«У него кончились патроны».

Саша выглянул снова. Душман судорожно пытался вытянуть из окна труп. Саша прицелился, едва различая мушку сквозь пелену слёз, вызванную дымом, и выстрелил.

Душман выгнулся дугой, когда пуля угодила ему между лопаток. Он грохнулся на пол, задрожал так, будто его сковала судорога.

— Попался, голубчик… — с трудом проговорил Саша сквозь кашель.

Только когда он поднялся на ноги, то почувствовал, что уже успел надышаться дыма. Голова гудела и болела так, будто его огрели пудовой гирей по темени.

И всё же он двинулся вперёд. Двинулся почти на ощупь, такой тут стоял дым. Зашагал нетвёрдым шагом к Махди, сжавшемуся за столом.

— Саша! Сашка, ты где⁈ — раздался за спиной сдавленный, приглушённый гулом пламени крик.

Саша обернулся.

На фоне стены огня стояла фигура. Высокий, худощавый, широкоплечий мужчина с автоматом, буквально на ощупь шёл сквозь дым.

— Саша!

— Паша⁈ — спросил Саша и удивился тому, каким хриплым и чужим получился собственный голос.

— Сашка! — Мужчина ускорился.

Он с трудом, на ощупь, миновал объятое пламенем стропило, огонь с которого уже перекинулся на стену.

Саша почему-то только сейчас почувствовал, как горит от жара лицо. Подумал почему-то, что бровей у него, наверное, уже нет.

Глупая мысль. Но такие порой приходили к Саше в момент серьёзного нервного напряжения.

На миг ему показалось, что он видит и слышит галлюцинацию. Что уже до такой степени надышался дыма, что отказывает мозг.

А потом человек приблизился. Это был Паша.

Худой, в грязном, рваном маскхалате, лицо скрыто почерневшей марлевой повязкой. На груди автомат.

— Сашка!

— Паша!

— Скорей! — Пашка махнул рукой, — уходим! Сейчас здесь всё рухнет к едрене-фене!

Саша было шагнул к брату. Ему показалось, что он и сам ещё не до конца верит, что это действительно Паша… Паша… Пришёл за ним… Это значит… Здесь советские войска? Они прибыли спасти его? Они сейчас штурмуют горящую базу Махди?

А потом все эти мысли как ветром сдуло. Даже не так… Скорее, выжгло огнём.

Саша застыл на полушаге.

— Нет, — сказал он. Потом едва заметно указал сжатым в руке револьвером на большой стол. — Нет, Паша. Здесь Махди.

Мы смотрели друг на друга.

Огонь ревел где-то позади, в гостиной. Там уже рухнула очередная балка, и сноп искр взметнулся к потолку. Дым застилал комнату, и я с трудом различал дальнюю стену с книжными стеллажами. Но это всё было где-то там. Не здесь. Здесь стоял мой брат.

Он стоял в нескольких шагах от меня, у входа в кабинет. Прикрывал лицо рукавом.

Он похудел. В первый раз на службе, после девятки я видел его широкоплечим, крепким, набравшим массу на десантовских харчах. Теперь он выглядел иначе. Одежда на нём висела мешком — грязная, рваная, прожжённая в нескольких местах. Левое плечо было разодрано, и сквозь дыру виднелась тёмная от копоти кожа. Отросшие волосы свалялись, стали серыми от пепла. Лицо осунулось. Под скулами провалились тени. Глаза слезились от дыма. Он часто моргал. Но смотрел прямо на меня. И в этом взгляде было что-то такое, отчего я не мог отвести глаз.

Он был живой. Стоял передо мной. Дышал. И больше ничего не имело значения.

— Ты долго, — сказал он.

Голос у него был хриплый. Сорванный. Наверное, от дыма. А может, и нет. Я ответил не сразу. Ещё несколько мгновений просто смотрел на него, привыкая к новому облику моего брата. Смотрел на его грязное лицо. На его опалённые брови. На его руку, которой он прикрывал нижнюю часть лица от дыма.

— Я торопился, — сказал я.

И это было всё. Два слова. Но он услышал в них то, что я не мог сказать. Он кивнул.

Мы не обнялись. Не похлопали друг друга по плечам. Просто стояли. И этих нескольких мгновений было достаточно. Достаточно, чтобы я понял: он жив. Достаточно, чтобы он понял: я пришёл. Всё остальное — потом.

— Господа! — сказал кто-то и закашлялся. — Господа русские!

Голос раздался откуда-то сбоку, из-за стола. Я повернул голову.

Из-за массивного стола красного дерева, в дальнем конце кабинета, высунулся человек. Он был крупный. Грузный. Одет в дорогую, но сейчас грязную и изорванную одежду. Борода тёмная, с проседью. Лицо в крови — она текла откуда-то из-под волос, заливала лоб и щёку. Он держался обеими руками за край стола, будто боялся, что ноги его не удержат. Я сразу понял, кто передо мной, хоть никогда в жизни и не видел этого человека.

Это был работорговец Махди.

— Я могу заплатить! — заговорил он по-русски. Хорошо. Грамотно. С акцентом, но без ошибок. Потом закашлялся. Закрутил головой, пытаясь проглядеть дым. — Много денег! Очень много! Вы даже не представляете, сколько у меня золота! Я отдам всё! Всё, что захотите! Только… Только… кхе-кхе… Не убивайте… Помогите выйти отсюда.

Я посмотрел на Сашу. Саша посмотрел на меня. На Махди мы глянули почти одновременно — один короткий, одинаковый взгляд двух близнецов, в котором не было ни интереса, ни злости. Скорее лишь брезгливость. Усталая брезгливость.

Махди продолжал говорить. Слова сыпались из него, как сухой горох из старого мешка. Он предлагал золото. Потом — информацию о Карим-Паше. Потом — связи в Пакистане. Потом — что-то ещё, что я уже не слушал. Его голос слился в монотонный, далёкий шум. Как жужжание мухи за окном.

— Я не могу сейчас уйти, — проговорил Саша сдавленно и закашлялся.

— Он тебе должен? — спросил я, глядя на брата и немного помолчав.

Саша перевёл взгляд с меня на Махди. Потом обратно на меня.

— Да.

— Тогда давай быстрее.

Я остался стоять, где стоял. У двери. С автоматом в опущенных руках. Я понимал: это не моё дело. Он должен сделать всё сам. Если я вмешаюсь сейчас, если сделаю это за него, что-то в нём сломается. Что-то, что держало его все эти дни и недели. Что-то, что помогло ему выжить.

Саша двинулся к столу. Шёл тяжело. Прикрывал лицо рукавом, дым выедал ему глаза. Я видел, как он пошатывается, но не останавливается. Он был слаб. Гораздо слабее меня. Но шёл. Спина прямая. Плечи развёрнуты. Шаг хоть и шаткий, но всё ещё крепкий.

Махди видел, как Саша приближается. Его голос изменился. Сначала в нём была надежда. Он думал, что я остановлю брата. Что он сможет откупиться и в этот раз, как, видимо, откупался всегда. Что у него есть шанс.

Потом надежда исчезла, сменилась торгом. Он заговорил быстрее. Начал сыпать цифрами. Называть имена. Обещать. Потом, когда Саша подошёл вплотную и достал наган, Махди осёкся на полуслове. Глаза у него расширились. Он попятился. Упёрся спиной в стеллаж с книгами. Книги посыпались на пол.

— Прошу… — прошептал он.

Саша наставил пистолет. Махди, глядя в чёрный зрачок ствола, медленно, с величайшим трудом, опустился на колени.

— Пощади… Я сделаю всё, что ты хочешь… Всё…

Саша смотрел на него сверху вниз. Долго. Очень долго. Его лицо было холодным. Таким холодным, каким я его никогда не видел. Он опустил наган.

— Слишком лёгкая смерть, — сказал он тихо, почти без выражения. — Для такой свиньи.

Он убрал пистолет за пояс. Достал нож. Махди увидел лезвие. И, кажется, только сейчас понял, что выхода у него больше нет. Что ему не спастись.

Он задрожал всем телом. Затрясся так, что у него застучали зубы. Саша схватил его за грудки, рванул на себя. Работорговец заскулил, попытался отпрянуть, но Саша держал крепко. Я увидел, как брат подносит лезвие к подбородку Махди. Как надрезает кожу на щеке.

А потом Саша просто взял и пырнул работорговца в бедро, прямо сверху. Таким ударом не убить. Можно лишь ранить. Но главное — заставить страдать.

И Махди страдал. Я видел, как он вздрогнул и принялся корчиться в Сашиных руках. Как запищал, словно девчонка.

Я зашагал к Саше. Остановился в паре метров.

— Саша! — позвал я, силясь пробраться сквозь дым. — Заканчивай с ним! Нужно уходить!

Саша не обернулся. Он медленно, почти нежно, извлек нож из раны. Грязные шаровары работорговца вмиг помокрели от крови, и явно не только от нее. Махди заливался криком, стараясь зажать рану руками. Саша не давал ему это сделать. Вместо этого поднес окровавленный нож к лицу.

— Ты привык видеть чужую кровь, да? — зашипел он сквозь зубы. — Посмотри теперь на свою!

Сзади, в гостиной, что-то с грохотом рухнуло. Я обернулся на миг: новая пылающая балка пробила пол. Огонь уже подбирался к кабинету. Времени почти не оставалось.

Я шагнул к ним. Оттолкнул Махди в сторону. Тот повалился на пол, и тут же впился в бедро трясущимися руками. Я встал между ним и Сашей. Заглянул брату в глаза.

— Что ты делаешь?

— Он мучал здесь людей! — закричал на меня Саша. Голос у него сорвался на высокой ноте. — Он мучал меня! Этот пёс не заслуживает даже пули!

— И ты решил его пытать? Для чего? — нахмурился я. — Ради удовольствия?

— Он убил Хабиба! — Саша уже не кричал. Он почти рыдал. Глаза у него покраснели, губы дрожали. Он сжимал нож так, что побелели костяшки пальцев. — Он мучал всех этих людей… Их продавали… Детей продавали… Убивали на его глазах! А он сидел и пил чай… Он…

— Ты решил его пытать? — повторил я жестко.

— Я… — Саша осекся. Опустил голову. Потом закашлялся.

Я поднял автомат. И нажал на спуск. Прогремели три одиночных выстрела. Махди дёрнулся и затих.

Саша застыл. Он смотрел на тело. Лицо у него было белое, как бумага. Рот приоткрылся. Он хотел что-то сказать, но не смог. Слова застряли в горле.

Я схватил его за плечо. Сжал сильно, до боли. Он вздрогнул и поднял на меня глаза.

— Обижаться на меня будешь потом, — приблизился я к нему почти вплотную, чтобы пересилить страшный вой огня. — Сейчас нужно выжить. Понял?

Он смотрел на меня. В глазах у него стояли слёзы. Но он кивнул.

— Тогда пошли. Быстро.

Я схватил Сашу за плечо и потащил за собой. Он не сопротивлялся. Шёл, спотыкаясь, прижимая рукав к лицу. Каждый вдох давался ему с трудом. Он кашлял — сухо, надсадно, сгибаясь пополам.

Мы выбрались из кабинета в гостиную. Здесь было ещё хуже. Дым стоял сплошной стеной, и я почти ничего не видел. Где-то впереди, там, где был коридор, а за ним выход, уже ревело пламя. Оно успело перекинуться на стены, вырывалось из прохода в гостиную и теперь ползло по потолку, лизало деревянные балки, и те обугливались на глазах.

— Пригнись, — бросил я Саше.

Он пригнулся. Я пошёл первым, выставив руку вперёд, нащупывая путь. Автомат болтался на ремне. Бок горел. Оман ещё работал, но теперь я чувствовал только боль. Ту самую, которую заглушал последние часы. Она возвращалась. Медленно. Неотвратимо. И затмевала собой даже жар пожара, который я ощущал каждой клеточкой кожи.

Мы добрались до другого выхода из гостиной в какую-то комнату. Точнее, до того места, где он был. Теперь здесь громоздились обугленные балки. Они рухнули с потолка и перекрыли проход наглухо. Между ними пробивались языки пламени. Жар ударил в лицо так, что я отшатнулся.

— Что там? — прохрипел Саша за моей спиной.

— Завал. Назад.

Я развернулся. Крыша первого этажа проседала. Я слышал, как трещат балки над головой — протяжно, угрожающе. Ещё немного, и всё рухнет. Я схватил Сашу за руку и потащил обратно в кабинет.

Огонь уже был и здесь. Он пробивался из дверного проёма, ведущего в соседнюю комнату. Книжные стеллажи занялись, и пламя жадно пожирало страницы, превращая их в чёрную, скручивающуюся труху.

— Сюда, — сказал я и подвёл Сашу к окну.

Оно было единственным выходом наружу. В нём, застряв на треть роста, висело тело охранника. Голова и плечи торчали снаружи. Торс и ноги — здесь, в кабинете. Труп застрял намертво.

— Помоги сдвинуть его, — сказал я.

Саша не ответил. Он сполз по стене и сел на пол, привалившись спиной к ещё не тронутой огнём кладке. Глаза у него были полузакрыты. Грудь ходила ходуном. Он надышался дыма и теперь почти не соображал.

Я оставил его на секунду. Вцепился в тело охранника. Потянул. Труп не поддался. Он застрял прочно — плечи застряли в проеме, одежда задралась и зацепилась за острые осколки стекла, торчащие из рамы. Я рванул сильнее. Никакого результата.

— Саша! — позвал я.

Он не пошевелился.

Я приблизился к нему. Опустился на корточки. Взял его за плечи и встряхнул.

— Саша! Вставай!

Он открыл глаза. В них стояла муть. Он смотрел на меня и, кажется, не узнавал.

— Вставай! Нам нужно вытащить его из окна. Слышишь? Без тебя я не справлюсь. Вставай!

Он закашлялся. Согнулся пополам. Потом с трудом поднялся на ноги, опираясь на мою руку. Его шатало. Но он встал.

— Держи его за плечи, — сказал я.

Мы вцепились в тело вдвоём. Я тянул за ноги, упираясь сапогом в стену под окном. Саша тянул за руку и правое плечо, которое было снаружи — схватился, куда смог дотянуться. Труп не двигался.

— Ещё раз! — крикнул я. — Давай!

Мы потянули снова. Я чувствовал, как дрожат мои руки. Бок пульсировал болью. В глазах темнело. Саша кашлял и задыхался, но тянул.

Тело чуть поддалось. Совсем немного. Сантиметр. Может, два.

— Ещё! Давай!

Одежда охранника затрещала. Что-то хрустнуло — то ли его кость, то ли дерево рамы. И труп ввалился в комнату, упав прямо на нас. Мы с Сашей, приваленные грузным телом, разом упали на горячий глиняный пол.

Я с трудом столкнул с себя труп. Саша, приваленный его ногами, просто лежал.

Я бросился к нему, снял тяжелые, неудобные, словно обмякший мешок ноги трупа. Схватил Сашу за плечи.

— Вставай!

Вместо слов, Саша закашлялся.

— Я уже… Не могу… Я… Я ничего не вижу…

— Вставай! Надо идти!

С трудом я поднял Сашу, закинул его руку себе на плечи.

Огонь ревел так, а жарило настолько сильно, что я понимал — оборачиваться нет смысла. Пламя уже рядом.

— Давай! Ты первый! — я подтащил Сашку к окну. — Ещё чуть-чуть! Сейчас будет легче, ну?

Он с трудом полез в окно. Я подталкивал брата сзади. Помог ему перекинуть ногу так, чтобы не порезаться об осколки.

К счастью, Саша был гораздо худее крепкого охранника, застрявшего в окне, а потому пролез без серьёзных проблем.

Он перевалился головой вниз, я протолкнул ему вторую ногу и Саша рухнул под цоколь строения.

Я полез следом. Напоследок оглянулся на бушующее пламя.

Оно уже съело третью часть комнаты. Я уже видел, как от жара занимается одежда на трупе работорговца.

Тогда я пропихнул плечи, подтянулся, наплевав на то, что маленькие осколки режут руки. И вывалился головой вниз, упав рядом с Сашей.

Какой-то мерзкий камень угодил между лопаток, когда я рухнул на спину. И без того задушенное дымом дыхание спёрло окончательно. Несколько мгновений мне понадобилось, чтобы продышаться.

Я с трудом поднялся. Глянул на Сашу.

Брат просто лежал, слабо шевелясь на земле. Надо мной бушевало пламя. Это горели остатки крыши и второго этажа.

Не теряя времени, я схватил Сашу под мышки и оттащил от дома.

Теперь огонь ревел уже передо мной. Дом Махди пылал, как гигантский факел. Крыша уже окончательно провалилась. Стены трещали. Во дворе тоже горело — хозяйственные постройки, сакли охраны, конюшня. Но здесь, у стены, было тише. Здесь можно было дышать.

Я опустил Сашу на землю. Сам опустился рядом. Привалился спиной к холодной каменной кладке. Посмотрел на горящий дом.

— Всё… кончилось… — проговорил я.

Мой голос прозвучал глухо. Словно чужой.

Я перевёл взгляд на брата. Он лежал на спине. Глаза были закрыты. Лицо бледное, покрытое копотью и грязью. Грудь не вздымалась.

— Саша? — позвал я.

Он не ответил.

Я подполз к нему. Схватил за плечи. Встряхнул.

— Саша.

Тишина.

Я хлопнул его по щеке. Раз. Второй. Сильно. Голова мотнулась, но глаза не открылись. Я припал ухом к его груди. Сердце билось. Слабо, не ровно, но билось.

— От сука… — прошипел я, отстранившись. — Нет… Сейчас ты у меня не умрёшь… Понял?

С этими словами я разорвал грязную рубаху у него на груди и принялся делать искусственное дыхание.

Саша закашлялся, и я отпрянул от него.

Он кашлял грубо, надсадно, выгнувшись дугой. Потом перевалился набок и его вырвало слизью. Упав на спину, Саша задышал — часто, рвано, но задышал. Я приподнял его голову. Его красные глаза открылись. Взгляд был мутный, пока еще пустой, но главное, мой брат был жив.

— Тихо, — сказал я. — Тихо. Слышишь меня?

Взгляд его как-то резко сфокусировался и скакнул на меня. Скакнул так, будто Саша испугался. Кажется, он не до конца понимал, где он и что с ним. Потом, когда глаза его немного прояснились, он быстро-быстро закивал, все еще стараясь откашляться.

— Вставай. Надо идти.

Он попытался подняться. Не получилось. Я поднырнул ему под руку и помог встать. Саша висел на мне всем весом. Ноги у него подкашивались, и он едва ли мог переставлять их. Саша всё ещё был где-то на границе сознания и обморока. Глаза его то открывались, то снова закатывались под веки. Он что-то бормотал — тихо, неразборчиво. Кажется, про Махди. И что-то про какого-то Хабиба. Я его почти не слушал. На это сейчас не было времени.

Я огляделся.

Двор поместья освещало пламя пожара. Огонь плясал на стенах хозяйственных построек и саклей. Дым стелился низко, ветер не успевал уносить его к небу. Тут и там лежали тела погибших и умирающих. Со стороны главных ворот, выходящих на кишлак, доносились голоса. Много голосов. Я повернул голову.

Люди заходили во двор. Это были местные. Жители кишлака. Кажется они немного осмелели, когда поняли, что бой внутри закончился и теперь, решились войти во двор. Кто-то нёс ведро с водой, кто-то просто глазел по сторонам. Они жались друг к другу, неуверенно топтались у входа. А потом среди них появились вооруженные люди. Я сходу насчитал человек пять или шесть. Они расталкивали зевак, выкрикивали приказы, размахивали руками, отгоняли местных от горящих саклей.

Я прижался спиной к стене. Саша по прежнему висел у меня на плече.

— Пойдем, — проговорил я тихо, — Надо поскорее убираться отсюда.

Он не ответил. Только качнул головой, и непонятно было, стало ли это движение ответом, или же Саша просто пытался выгнать туман из головы.

Я сделал шаг вдоль стены. Потом ещё один. Мы двигались медленно, прижимаясь к каменной кладке. Я искал глазами путь к задним воротам. Если пройти у догорающей конюшни, можно было обогнуть горящую саклю и выйти к дальней стене. Там, я помнил, были еще одни ворота.

И тут я увидел еще кое-что — увидел командира, этих вооруженных людей.

А то, что это был именно командир, я догадался сразу.

Он стоял у главных ворот. Человек не суетился, не размахивал руками, как остальные его подчиненные. Даже не кричал. Он просто стоял и смотрел, как его люди организовывают пожаротушение. Высокий. Сухой. С военной выправкой.

Я не видел его лица в дыму. Не видел одежды — лишь силуэт и фигуру. Но я узнал его. По тому, как он держался. По тому, как жестом подозвал к себе одного из своих людей и что-то коротко приказал, не глядя на подчинённого.

Это был тот самый Карим-Паша.

Он стоял метрах в пятидесяти от нас, и к счастью, смотрел куда-то в другую сторону. Не мог он в этом дыму, в этой суматохе заметить двух пытающихся спастись советских солдат.

Я замер. Саша застонал, болтая головой.

— Стой. Тихо, — шикнул ему я.

Карим-Паша развернулся и пошёл куда-то вглубь двора. Его люди продолжали командовать местными, которые очень нехотя выплескивали ведра с водой, стараясь затушить самые незначительные очаги пламени.

Я выждал ещё несколько секунд. Потом потянул Сашу за собой.

— Пошли. Быстро.

Мы двинулись к задним воротам. Шли, прижимаясь к стене. Я старался держаться в тени. Саша спотыкался, но шёл. Один раз он чуть не упал, и я удержал его, схватив за плечо.

У задних ворот тоже были люди. Двое местных тащили ведра с водой. Другие организовали цепь и передавали друг-другу новые ведра. Рядом с ними стоял вооружённый дух с автоматом на плече. Он смотрел в нашу сторону, но, кажется, ничего не видел — дым здесь был особенно густым.

— От сука… — выругался я, но сразу взял себя в руки. — Так. Ладно…

Здесь пройти было нельзя. Однако, я помнил, что существовал еще один выход — та дыра в заборе, сквозь которую я попал сюда. И если повезет — мы сможем выйти там.

Я развернулся. Сложность состояла в том, что теперь нам придется пересечь открытый участок двора, чтобы добраться до каменного фрагмента стены.

Здесь, во дворе, все еще было достаточно дымно. Гарь драла горло, сильно щипало глаза. И это было как нашим преимуществом, так и опасностью для нас. Ведь враги здесь слепы как и мы, но проблема в том, что Саше нужно больше свежего воздуха.

А это значило, что медлить все равно нельзя.

Я торопливо потащил Сашу через двор, стараясь держаться ближе к нетронутым огнем постройками и обходить те, что горели. Мы шли быстро, насколько могли. Саша спотыкался, но я не давал ему упасть.

По пути я увидел, как душманы проверяют тела. Один из них наклонился над раненым рабом. Тот пытался ползти, но дух добил его ножом. Раб затих. Дух двинулся дальше, к следующему телу.

Саша, кажется, даже не заметил этого. Он был слишком слаб.

Мы добрались до бреши. Я присел. Выглянул наружу. Темнота. Склон. Никого не видно.

Я уже собрался проталкивать Сашу, когда услышал торопливые шаги. Приближавшихся было несколько. Они бежали вдоль стены с наружней стороны. Я схватил Сашу за плечо, прижал к стене, зажал ему рот ладонью. Он дёрнулся, но я сжал сильнее.

— Молчи, — прошептал я ему в ухо. — Ни звука.

Он замер.

Снаружи, пробегали духи. Я видел сквозь дыру их ноги — сапоги, сандалии, чьи-то босые ступни. Они что-то кричали на дари. Кого-то тащили. Местный, судя по одежде. Его грубо волокли по земле. Он упирался, но его не слушали.

Я ждал. Считал до десяти. Потом до двадцати. Снаружи наконец-то стало тихо.

— Все, ушли, — сказал я. — Лезь.

Саша с трудом протиснулся в дыру. Я помог ему, подталкивая сзади. Он пролез и рухнул на землю с той стороны. Я пролез следом, больно задев боком острый край доски. Выбрался. Подхватил Сашу. Он уже не пытался идти сам. Просто висел на мне.

Я потащил его прочь от поместья. В темноту.

Я стоял у шалаша, держа автомат обеими руками, и смотрел на двух волков и странного человека, что пришел с ними.

Звери сидели у кромки леса метрах в пятнадцати от меня. Глаза у обоих отливали зеленоватым блеском в сумерках.

Все трое «гостей» стояли неподвижно, будто вовсе и не были живыми. Казалось, подойди ближе, и фигуры волков превратятся в причудливо растущие кусты, а человека — в обломанный, сучковатый остов старого дерева.

К сожалению, я знал, что так только кажется. И передо мной реальная картина.

Потом человек приблизился на несколько шагов, опередив волков.

Он двигался не спеша, но и не крадучись. Шагал открыто, словно имел на это право.

Когда он приблизился, я смог немного рассмотреть его. Одет незнакомец был в чапан. Голову он обмотал арафаткой. На поясе висел нож в самодельных ножнах. Лицо его даже в темноте показалось мне грубым. Глаза его, казалось, блестели на манер звериных, точно как у волков, медленно последовавших за ним.

Мужчина сделал несколько шагов.

— Стой, — проговорил я, — не шагу дальше.

Я не рассчитывал, что он поймет мои слова, но тон голоса он точно должен распознать.

И незнакомец распознал.

Он остановился в десяти шагах. Опустился на корточки. Волки тут же приблизились и легли по бокам от него — без команды, без жеста. Легли, как ложатся псы у ног хозяина после долгой дороги.

Я не опустил автомат.

Человек по-прежнему смотрел на меня. Потом глянул на шалаш. Глянул так, будто знал, кто там лежит. Затем незнакомец снова посмотрел на меня.

— Опусти автомат, шурави. Если бы мы хотели тебя убить, ты бы уже не дышал. Мои братья следят за вами с тех пор, как вы пересекли реку.

Он говорил по-русски. Причем чисто, грамотно, с едва уловимым акцентом — не гортанным, не резким, а мягким, как у тех, кто осваивал язык не в бою, а в ученических классах.