Серегин и его команда открывают канал в октябрь девяносто четвертого. А там все плохо, и дело даже не в разгоне Верховного Совета, ибо Защитнику Земли Русской были одинаково противны обе стороны. После пертурбаций последних лет российская государственность дышит на ладан, и Коллективный Запад со дня на день ожидает распада Российской Федерации. И дело не только в Чечне, уже горящей ярким пламенем - все прочие субъекты тоже стараются взять столько суверенитета, сколько в силах унести. Единственная скрепа, не позволяющая этой конструкции развалиться, это сам Борис Ельцин, ведь он брал власть в стране, чтобы подгрести под себя все вкусное, а не для того, чтобы, подобно Горбачеву, остаться в истории с эпитетом «первый и последний».
Прочитав эту книгу, вы узнаете, какие нестандартные решения примет Специальный Исполнительный Агент, чтобы вывести Россию на магистральный путь развития и окоротить Американскую Гегемонию, выполнив задание Патрона сделать будущее этого мира лучше и добрее.
Часть 113
3 1 января 1992 года, 12 :05 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Канал в следующий мир разблокировался ровно в тот момент, когда Джордж Буш-старший поставил подпись под Актом о Капитуляции и принес мне Вассальную Присягу. Видимо, мой Патрон считает, что оставшуюся работу по устранению недоделок и остаточных явлений вполне возможно проделать параллельно с деятельностью в новом мире. Не желая терять даром ни секунды, наша Магическая Пятерка раскрыла просмотровое окно, и Луций Спурий смог получить через него сигналы точного времени: ноль часов, пять минут семнадцатого октября тысяча девятьсот девяносто четвертого года. Воистину это полночь человечества, когда без нашего появления в окутавшей мир мгле не имеется ни одного просвета, будущее неопределенно до полного его отсутствия, а прошлое стирается и затуманивается потоками лживой депрессивной демобилизующей и деморализующей пропаганды.
Люди, нуждающиеся в моей помощи, имеются в этом мире в достаточном количестве, а также там присутствует немало таких деятелей, кого я по должности Божьего Бича обязан убить и захоронить в безымянных могилах. Давосскими миазмами от этого мира даже через просмотровое окно несет, как от трупа, неделю пролежавшего на жаре. И в то же время совершенно непонятно, как подходить к выполнению этой задачи. Девяностые уже в разгаре. Власть Ельцина и его прихвостней, укрепившаяся после разгона Верховного Совета, необычайно сильна. Просоветская оппозиция его правлению разгромлена, унижена и проходит у местных либеральных властителей дум под лейблом «красно-коричневые», а деятели новой государственнической формации, впоследствии ставшие опорой президенту Путину, еще не сформировались и не осознали себя как явление.
Чтобы в России естественным путем образовались силы, которые вытащат ее из либеральной трясины, страна должна пройти через Первую Чеченскую войну, Хасавюртовские соглашения, дефолт, нападение банд Басаева на Дагестан, означавшее начало Второй Чеченской войны, и взрывы домов в Москве и Волгодонске. Но таких событий в этом мире еще не было, и допускать их повторения я не собираюсь. Разъяренная сущность Божьего Бича требует от меня снести до основания ветхую лачугу, построенную Ельциным на зыбком либеральном болоте, осушить хляби, вбить в грунт бетонные сваи, и уже на них возводить тысячелетнее здание новой русской государственности. И в то же время Защитник Земли Русской внутри меня говорит, что такая деятельность может обойтись великому русскому народу даже дороже естественного хода событий. Когда рубят лес, неизбежно летят кровавые щепки, а вместе с грязной водой нечаянно можно выплеснуть множество младенцев.
Да и вообще, меня прислали в тот мир, чтобы остановить его сползание к инферно и зарубцевать язвы, а не затем, чтобы я до небес разжег в нем пламя Смуты. В девяносто первом году, когда Беня Цин формально был одним из многих республиканских вождей, свалить его на основании сговора в Вискулях можно было безо всяких проблем и последствий. Умом страна жила еще в советские времена, а потому переворот, который сохранил национальное единство и привел к власти Второе Временное Правительство, народ, в самом широком смысле этого слова, воспринял как исполнение своих самых затаенных желаний.
В девяносто четвертом году все уже по-другому, и я это знаю совершенно достоверно по информации, собранной в искусственных мирах двадцать первого века. Советский Союз тут уже забыт окончательно и бесповоротно, история Беловежского сговора в умах людей стала преданием седой старины, а господин Ельцин на посту президента по факту олицетворяет Россию, какая она есть, в соответствии с конституцией, принятой на референдуме. Одно дело — живой человек со своими достоинствами (которых очень мало) и недостатками (коих превеликое множество) и совсем другое — президент как символ российской государственности. Выбей эту скрепу — и все осыплется прахом, как это случилось в семнадцатом году после свержения династии Романовых. При этом созванная год назад первая Государственная Дума обладает только частичной легитимностью и никакой работоспособностью, потому что созвана на два, а не четыре года, и к тому же является результатом политического давления со стороны президентской власти, а не свободного выбора народа. Во-первых, предвыборная кампания (по сути, формирование новой политической системы) проходила в самые сжатые сроки сразу после силового разгона Верховного Совета. Во-вторых, самые антиельцинские и антиреформаторские силы (Фронт национального спасения, Русское национальное единство, Российская коммунистическая рабочая партия, Союз офицеров и иные левые и радикальные движения) от политического процесса были отстранены. В-третьих, оппозиционные средства массовой информации находились под прямым запретом или давлением Минпечати — в частности, был заблокирован выпуск трех крупнейших левых газет: «День», «Правда» и «Советская Россия». В-четвертых, избирательная кампания велась в условиях чрезвычайного положения и ограничения массовых демонстраций и собраний. И все это гопа либеральных демократов и демократических либералов, а также их западные покровители назвали самыми честными и справедливыми выборами в России. Однако, несмотря на все усилия младореформаторов, первая Дума получилась оппозиционной и неработоспособной, потому что сколько в ней было политических сил, столько и мнений, а четверть мест заняли политические одноклеточные, именуемые независимыми одномандатниками. Опираться на такое рыхлое, и в то же время липкое образование можно с тем же успехом, что и на кучу навоза. Устоять на ногах при малейшем толчке не получится, но перемазаться можно с ног до головы.
Что именно нужно делать в такой непростой обстановке, которую по степени деградации можно сравнить только с временами Смуты (даже в восемнадцатом году было проще), я решу в ходе Большого Совета, собирать который требуется немедленно. Думаю, что мой Патрон не зря изо всех сил поторапливал меня с началом новой кампании: возможно, в самом ближайшем будущем в России или мире произойдет некое событие, о котором я просто не помню (а потому не могу спросить), после чего выполнение моей задачи невероятно усложнится.
«Т-с-с-с, Серегин, — сказала энергооболочка, — одно такое событие и в самом деле должно произойти уже очень скоро. Семнадцатого октября в двенадцать часов пятьдесят пять минут на своем рабочем месте в редакции газеты „Московский комсомолец“ в результате срабатывания мины-ловушки, установленной в кейсе с якобы компрометирующими документами, был взорван журналист-расследователь и военный корреспондент Дмитрий Юрьевич Холодов, тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года рождения, беспартийный, холостой, образование высшее инженерное, срочную службу нес в морской пехоте. Впрочем, об этом случае я тебе уже рассказывала недели три назад. Гражданин Холодов писал о современной ему российской армии, при этом он побывал во многих горячих точках: в Абхазии (где стал свидетелем массовых убийств грузин абхазами), в Чечне, Азербайджане, на таджикско-афганской границе. Еще он был известен своими публикациями о коррупции в российской армии. В своих материалах неоднократно подвергал критике министра обороны Павла Грачёва, обвиняя в причастности к коррупционному скандалу в Западной группе войск. Кстати, именно на основании его материалов ты смог вывести на чистую воду и до конца раскрутить гражданина Бурлакова. Еще он обвинял некоторых сотрудников ГРУ, ушедших в отставку, в подготовке наёмных убийц для организованных преступных группировок и сепаратистских движений, что тоже является святой истинной правдой, записанной на скрижалях судьбы. Очевидно, в ходе своих расследований он вот-вот должен был выйти на самых набольших людей в тогдашней России, ибо все эти мерзости творились с их ведома и по поручению, за что его и убрали».
«Да, — холодно подумал я, — о том разговоре я помню. А теперь скажи, что нам даст разрешение вопроса жизни и смерти гражданина Холодова, вольного или невольного разрушителя российской государственности, ведь весь пафос его публикаций был направлен не против творящихся безобразий, а против самой России и ее армии. Ты уж извини, но после прошлого разговора на эту тему я поручил своим людям провести расследование в мирах с техногенными и вторичными порталами, поднять архивы и по возможности опросить еще живых свидетелей. Ничего хорошего я об этом человеке из полученных материалов я не узнал, вся представленная информация была исключительно негативного толка. Этот Холодов оказался птицей того же полета, что и прочая пишущая и говорящая братия, представлявшая тот самый „Московский комсомолец“, „Новую газету“, радиостанцию "Эхо Москвы» и телеканалы НТВ и ТВЦ'.
«А ты, Серегин, возьми еще живого гражданина Холодова в свои руки и посмотри на него Истинным Взглядом, и после того уже решай вопрос, быть или не быть, — порекомендовала энергооболочка. — Загнать на пальму на необитаемом острове ты его всегда успеешь, а вот оживить мертвого Холодова не получится даже у твоей приемной дочери Лилии. Очень хочется знать, какое такое расследование коррупции в подразделениях ГСВГ этот деятель собирался производить на территории дудаевской Чечни. Не исключено, что этим вопросом также заинтересуется товарищ Бергман, ибо пахнет он совсем нехорошо, как и все, что связано с этим вышедшим из-под контроля проектом Бени Цина. Кроме всего прочего, если гражданина Холодова не взорвут миной-ловушкой, любимое тобой российское государство не получит очередной деморализующий удар, а обсиженная либеральной агентурой Генпрокуратура не будет иметь легитимного повода возбуждать уголовные дела и арестовывать офицеров Главного Разведывательного Управления. Вытащив этого человека из-под удара, ты нарушишь планы противника и собьешь ему темп, что тоже может оказаться для тебя серьезным успехом. И это не считая того, что твой Патрон желает не смерти грешника, а его исправления и перехода на правильную сторону».
«Все, — подумал я, — уговорила. Начнем операцию с гражданина Холодова, за дело которого следует браться немедленно, потом поглядим по сторонам, где еще имеются какие неустройства, нуждающиеся в том, чтобы их порешали еще до того, как потребуется заявить о себе в полный голос. Если я не ошибаюсь, бомбежки НАТОвской авиацией боснийских сербов начнутся только через месяц, а до рокового новогоднего штурма Грозного осталось еще семьдесят пять дней. Но первым делом все же стоит отдать команду вывесить над миром девяносто четвертого года орбитальную сканирующую сеть и собрать соратников на Большой Совет. Прямо в эту минуту спешить особенно некуда, потому что в тамошней Москве сейчас полночь, и все фигуранты, сколько их есть, а также люди из простого народа, мирно спят в своих постелях, не подозревая о скорых переменах в своей судьбе, для кого-то приятных, а для кого-то не очень».
«Ты все правильно понимаешь, Серегин, и ни в чем не ошибаешься», — ответила энергооболочка и отключилась.
31 января 1992 года, 14:35 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Большой Совет называется так потому, что на него собираются не только мои ближайшие соратники, но и союзники с консультантами. В первую очередь, это шесть товарищей Сталиных, потом Коба с Ольгой Николаевной, Просто Леня, Григорий Романов, товарищ Варенников и Владимир Владимирович, Карл Маркс с Фридрихом Энгельсом, два товарища Ленина, Лев Гумилев из восемьдесят пятого года, весь набор Самых Старших Братьев, Бригитта Бергман-старшая, Кобра, Колдун с Линдси и Птица.
Изложив перед высоким собранием картину, как она есть по первым данным орбитального сканирования и анализа структуры ноосферы, сделанного моей энергооболочкой, я перешел к пояснениям:
— Именно таким образом, товарищи, выглядит мир, сорвавшийся из социализма обратно в эпоху первоначального накопления капитала. Для товарища Маркса и его последователей должен заметить, что если при переходе от феодализма к капитализму никакой крупной государственной собственности в пределах шаговой доступности у будущей буржуазии не имеется, и капиталы ей приходится создавать с нуля, извлекая их из человеческого труда, то тут картина иная. Вся экономика в стране состоит из государственной собственности, других ее форм поблизости нет. И если отдельные энтузиасты частной экономической инициативы в надежде на успех бросились что-то делать в гаражах или прямо на кухнях, будущая крупная буржуазия мыслит иначе. Капитал в виде средств производства в государственной, то есть общенародной, собственности поблизости присутствует в достаточном количестве. Общенародное, думают они, значит, ничье. Нужно только придумать относительно законный способ присвоить эту собственность, тем более что и человек, олицетворяющий сейчас государство, тоже совсем не против такой постановки вопроса. Тут принято считать, что государственная собственность неэффективна, а класс частных крупных собственников, владельцев заводов, газет, пароходов, если его удастся создать из «нужных» людей, подобно когорте преторианцев сомкнется вокруг нынешней власти и будет защищать ее от поползновений разных пережитков седой социалистической старины.
— И вы, товарищ Серегин, так спокойно говорите о таких мерзостях? — бросил упрек товарищ Сталин из пятьдесят третьего года. — Советский народ недоедал, не спал ночей, строил заводы и фабрики, чтобы потом плоды его трудов растащили по своим норам новые нувориши.
— Эти нувориши тоже не прилетели с Марса и не высадились с американского парохода, как когда-то месье Троцкий с подельниками, — парировал я. — Они плоть от плоти советского народа, как и тусующиеся возле интуристов валютные проститутки, менялы и фарцовщики, только, в отличие от этих трех категорий граждан, в советское время они были незаметны. По мере развития капитализма менял вытеснят легальные обменные пункты банков. Фарцовщики вымрут, потому что любые качественные и фирменные вещи можно будет купить в магазине, были бы деньги. Валютные проститутки превратятся в элитных эскортниц, открыто сопровождающих иностранцев и очень богатых людей. А вот будущие нувориши воплотят в жизнь марксистскую формулу «Кто был ничем, тот станет всем». Образование у них, как правило, высшее, инженерное, мыслят они четко и конкретно, вот только такая категория, как совесть, отсутствует в их сознании по определению. Для них не вопрос нанять киллера для устранения конкурента или дать взятку работникам правопорядка, чтобы против оппонента возбудили уголовное дело, и пусть потом доказывает, что не верблюд. Но убивают эти люди все-таки чаще, ибо равновеликие конкуренты тоже дают взятки и нанимают убийц. А так спокойно я об этом говорю, потому что прежде, чем браться за скальпель и резать по живому, необходимо поставить точный диагноз. А вот это требуется делать с холодной головой.
— Понятно, — кивнул самый старший из товарищей Сталиных, — значит, это мы недоработали…
— Да, недоработали, но только не в том, о чем вы сейчас подумали, — с горечью сказал я. — Вместо нормального преемника вы оставили страну на дурака, клоуна и волюнтариста, при этом ЦК и Политбюро у вас состояли не из настоящих коммунистов и людей дела, а из пережитков старины, карьеристов, подхалимов и начетчиков. Умение к месту цитировать Маркса с Энгельсом, товарища Ленина и вас самого еще не означает наличия большого государственного ума и даже преданности идее. Бесполезно становится агитировать за советскую власть и коммунистическую идею, если пропаганда грубо оторвалась от наблюдаемой реальности, а вожди обособились от народной массы и воспарили в номенклатурных эмпиреях. В газетах и по телевидению людям сообщают о росте советской экономики, выполнении и перевыполнении планов, а в магазинах в это время правит бал его величество дефицит. Нужных вещей и самых обычных продуктов в продаже совершенно недостаточно, и когда они появляются, за ними выстраиваются огромные очереди, а вот что-нибудь ненужное — неходового размера, некачественное или слишком дорогое — как раз в избытке. Ну а когда в мирное время по талонам продаются сахар, мясо, мыло, неверие в пропаганду сменяется апатией и безразличием, а самые умные и беспринципные решают, что, если правды нет, то жить следует исключительно для себя. И тогда хоть криком кричи самые правильные вещи, никто тебя не услышит, а вот враждебная пропаганда, то ли от русской службы BBC, радио «Свобода» и «Свободная Европа», то ли в виде слухов и диссидентских анекдотов, передаваемых шепотом на кухнях, дойдет до всех и каждого.
— Да, товарищ Сталин, так оно и было, — сказал генерал Варенников, — и пока не появился товарищ Серегин, ничего поделать с этим было нельзя.
— На самом деле с этим поделать можно было много чего, но для этого в высшем партийном и государственном руководстве должны были оказаться совсем другие люди, — сказал я. — Но это было невозможно по тем же причинам, по каким барон Мюнхгаузен не мог сам себя вытащить за волосы из болота.
— Вот это я и имел в виду, — вздохнул генерал Варенников. — Наш замкнутый круг разорвать можно было только извне, а не изнутри. И даже если бы Горбачева все же поперли в отставку, то на его место с высокой долей вероятности выбрали бы товарища Лукьянова. А это еще тот персонаж, с большим широко открытым ртом, при полном отсутствии мозга.
— Да, Валентин Иванович, — подтвердил я, — так бы и было. И первым следствием такого решение стало бы открытое вооруженное противостояние между российской и союзной властью, то есть персонально между Ельциным и Лукьяновым.
— Ничего страшного, Сергей Сергеевич, — сквозь зубы процедил генерал Варенников. — Хоть Анатолий Иванович у нас и дурак, но армия при соответствующих полномочиях подчинилась бы ему в полном объеме, после чего от ельцинят не осталось бы и кровавых соплей.
— А что было бы потом? — спросил я. — Экономика у вас развалена, собственного урожая хватило бы максимум до мая-июня, а Запад, как он есть, мгновенно обложил бы вас продовольственным эмбарго. Более того, гражданин Лукьянов не захотел бы ничего менять в истлевшей хозяйственной богадельне, и после периода относительного спокойствия грянул бы голод, а вместе с ним бунт, бессмысленный и страшный. После Октябрьской революции, блистательно отыгранной большевиками на тактическом уровне, брат на брата пошел войной далеко не сразу. И на этот раз каждый в новом издании Гражданской войны был бы сам за себя, и никаких новых большевиков, способных объединить мятущиеся массы и сжать их в железный кулак поблизости бы не имелось. И отпадение национальных окраин, причем всех и сразу, а также иностранная интервенция в форме миротворческих миссий ООН тоже имели бы место в полном объеме. Все было бы как в Китае двадцатых-тридцатых годов: страна, разорванная на куски, и никакой надежды собрать ее обратно. Вот счастья было бы мировому империализму — разом решить все свои наболевшие вопросы за счет вспыхнувшей в России новой Смуты. По части голода — если не верите мне, спросите у Владимира Владимировича, он в Петербурге у Собчака как раз занимался вопросами снабжения продовольствием.
— Все верно, — сухо подтвердил товарищ Путин, — продовольственный вопрос — это наше больное место. Или мы добьемся, чтобы сельское хозяйство функционировало как должно, а не на последнем издыхании, или через год, когда прекратится прямая поддержка со стороны товарища Серегина, нас ждут все описанные им проблемы.
— Моя поддержка не прекратится в любом случае, — заверил я, — потому что для меня немыслимо бросить доверившихся людей на произвол судьбы. Вот только возникшие в таком случае вопросы, в том числе и организационные, надо будет решать самым серьезным образом. Позор же ужасный, когда страна, в нормальных условиях являющаяся одним из крупнейших мировых нетто-экспортеров продовольствия, не способна собрать с полей зерна, даже на прокорм собственного населения. И все об этом. Тут положение совсем другое, хотя сельское хозяйство тоже не обеспечивает продовольственной безопасности, а потому страна крайне уязвима перед шантажом со стороны иностранных «благодетелей». И это факт. Другой факт заключается в том, что национальные окраины отвалились уже давно, а потому восстановить национальное единство хотя бы в форме Второй Империи без большой войны не представляется возможным. Отложим эту задачу на среднесрочную перспективу. В крайнем случае я выведу из дальних национальных окраин все застрявшее там русское население, которое само того пожелает, и расселю у себя в Метрополии, а местных ханов и эмиров предоставлю их собственной судьбе. Третий факт заключается в том, что единственной фигурой на данный момент, олицетворяющей существование Российского государства, является президент Борис Ельцин. Любые попытки силой или интригами попереть его с трона приведут к тому же результату, что и низвержение царя Николая Романова в семнадцатом году — то есть ко всеобщему хаосу и празднику непослушания. Политики второго ряда тут настолько мелкотравчаты и эгоистичны, что с радостью кинутся выдирать из тела все еще великой страны свои личные уделы. И лидеры так называемых национальных республик будут в первых рядах, как будто мало одной Чечни. Советский Союз не рухнул после смерти товарища Сталина только потому, что за ним в качестве основной властной структуры стояла монолитная большевистская партия, на тот момент обладавшая колоссальным авторитетом в массах и запасом прочности. Для того, чтобы свести на нет эти преимущества, понадобилось почти сорок лет самой неумной и безответственной политики. Но тут такого станового стержня нет, а потому хаос начнется сразу после ниспровержения президента. Это понимали и военные, за год до этого безоговорочно вставшие на сторону Ельцина в его конфликте с Верховным Советом и стрелявшие из танковых пушек по мятежному Белому дому. При этом у меня нет никаких иллюзий относительно моральных качеств этого человека, ради абсолютной власти предавшего и продавшего все, что только можно. Вступать с таким в союз и просто в деловые отношения бессмысленно и опасно, поэтому опыт предшествующих миров в данной ситуации не очень-то помогает, и нам следует идти иным, новым путем, только пока непонятно каким. Но делать что-то все равно надо, потому что Защитнику Земли Русской и Специальному Исполнительному Агенту Творца Всего Сущего не подобает отступать перед обстоятельствами и опускать руки при виде трудностей.
Ответом на мою речь было молчание. Даже самый старший товарищ Сталин не нашелся что сказать.
И тут заговорил товарищ Тамбовцев:
— А вы, Сергей Сергеевич, делайте то же, что и всегда, но только начните с того, чем обычно заканчиваете. Я имею в виду вынос на лопате зловредной американской гегемонии. Сами же говорили, что источники деструктивной политики необходимо устранять в первую очередь. Сейчас эта страна Града на Холме находится на вершине славы и могущества, а потому переполнена спесью и самомнением, будто созревший фурункул гноем. Интернациональная армия товарища Велизария, вполне сохранившая боеспособность, будет вам в помощь, как и опыт операции по свержению Пиночета в Чили. На том этапе никто не должен заподозрить, что Сергия из рода Сергиев на самом деле зовут Сергей Сергеевич Серегин. Как только вы в своей ипостаси императора Галактики поставите янки в коленно-локтевую позу и совершите над ними все положенные в таких случаях действия, то тут же всем их сукиным сынам, в том числе и царю Борису, которого мы только что обсуждали, станет очень нехорошо. Однако при этом вы не прикоснетесь к российской государственности и пальцем. Все воздействие на нее должно быть только косвенным, в том числе через соседние страны, власть в которых следует частью окучить, а частью вырвать с корнем по причине исповедуемой ею русофобии. Еще на карте мира имеются Куба и Приднестровье — над ними желательно установить имперские протектораты, а также бывшая Югославия, полыхающая синим пламенем войны всех со всеми. Вот где конфликт, в котором Запад, уже возомнивший себя победителем, можно нагибать много и со вкусом. Возможно, вполне законный и логичный способ докопаться до много понимающих о себе американцев у вас найдется именно там. Еще в самом ближайшем будущем состоится печально известный новогодний штурм Грозного. Именно там вы сможете без ограничений задействовать все свои боевые возможности, в том числе и адских фурий товарища Бережного, которые будут оставлять после себя только трупы боевиков. На войне как на войне и не вы ее начали. Забирать в свой госпиталь русских раненых и вытаскивать из чеченского плена солдат и офицеров тоже требуется в обязательном порядке. Вся российская армия — от вменяемых генералов, которых на самом деле достаточно много, до последнего рядового солдата-срочника — должна знать, что Специальный Исполнительный Агент Творца Всего Сущего и Защитник Земли Русской стоит с ней по одну сторону фронта. Но с гражданином Грачевым и другими московскими деятелями вступать в контакт при этом не следует, слишком много чести. И вот тогда Борис Ельцин, ощутив себя зависшим в пустоте, сам начнет искать возможность связаться с вами, чтобы договориться «по-хорошему». Ну вот, на этом, пожалуй, у меня все.
«А что, Серегин, — шепнула энергооболочка, — в общих чертах предложение дельное, и нуждается только в проработке деталей. Сначала я думала, что быть частью сущности бога-полководца будет очень нудно и скучно, но ты раз за разом творишь такое, что мое существование становится решительно интересным».
«Согласен», — ответил я, имея в виду оба затронутых вопроса, а вслух сказал:
— Мнение товарища Тамбовцева я выслушал и принял к сведению без каких-либо возражений. Теперь хотелось бы узнать, что по этому поводу думают другие товарищи.
— Александр Васильевич прав, — кивнула товарищ Антонова. — Прежде чем заменять в России разбитую посуду, от нее сначала требуется отогнать американских слонов и ослов. Да и всему прочему миру тоже станет проще дышать после того, как американская гегемония склеит ласты.
— Очень хорошо, Нина Викторовна, — сказал я. — А теперь я хотел бы знать, что по этому вопросу думает Вячеслав Николаевич.
— Вячеслав Николаевич думает так же, как и предыдущие ораторы, — ответил товарищ Бережной. — Все дельное уже сказал Александр Васильевич, теперь следует ставить конкретную задачу каждому подразделению и начинать действовать.
— Я тоже так думаю, — сказал адмирал Ларионов, — тут нужно меньше слов, больше дела. Как мне кажется, пора заканчивать общее толковище и переходить к конкретному планированию.
— Толковище заканчивать пока рановато, — возразил я, — ибо анализ этого мира еще не закончен. Для товарищей основоположников марксизма-ленинизма хочу заметить, что идея постепенного отмирания государства свойственна даже не мелкой, а крупной монополистической буржуазии. Первый раз государство в России отменило Временное правительство, на корню деморализовав армию и упразднив правоохранительные органы, чем и подписала себе смертный приговор, а партия большевиков потом всего лишь исполнила роль палача. Второй раз государство очень сильно ослабили младореформаторы ельцинской формации, однако, наученные горьким опытом предшественников, они не стали доводить дело до крайности. Отсюда и идеи разного рода либеральных деятелей о неучастии государства в экономике, а также о воспитания из школьников квалифицированных потребителей, а не ответственных граждан. Граждане монополистической, зачастую транснациональной, буржуазии не нужны по определению, потому что она намеревается самостоятельно, без их участия, решать судьбы целых стран и всего мира.
— Да, — подтвердил Карл Маркс, — теперь мы это видим. Пауперизация трудящихся слоев населения может быть не только материальной, но и умственной.
— По мере роста степени механизации и автоматизации производства роль трудящихся в капиталистических странах постепенно снижается и размывается, — сказала товарищ Антонова. — Для нужд наличного материального производства требуется не так уж много фермеров на полях, а также квалифицированных рабочих, техников и инженеров на заводах и фабриках, а остальные люди в этой системе уже не нужны. Кроме того, с целью снижения издержек на выплату заработной платы, значительную часть производств европейские и американские капиталисты выводят в Китай и страны третьего мира, где человеческий труд стоит сущие копейки. И этот процесс дополнительно увеличивает армию лишних людей, на содержание которых в виде пособий по безработице, выдачи продовольственных талонов и различных дотаций тратятся значительные государственные средства. Пока существовала биполярная политическая система, весь этот человеческий резерв требовался хозяевам западного мира для того, чтобы в случае необходимости одеть этих людей в солдатские шинели и отправить воевать за свободу и демократию. Однако когда рухнула система стран народной демократии, а за ней в могиле упокоился и сам Советский Союз, аннулированной оказалась и перспектива эпической битвы с несметными московитскими полчищами за выживание западного мира, после чего лишние люди оказались лишними во всех смыслах. Степень их последующей пауперизации, венцом которой должна стать безболезненная и незаметная элиминация, вы себе можете представить сами.
— Да, это так, — сухо подтвердила Бригитта Бергман. — Сведения, подтверждающие наличие таких планов, были получены моей службой прямо из головы главного давосского фигуранта господина Клауса Шваба. Диагноз летальный, и обжалованию не подлежит.
После этих слов опять наступила тишина, как перед разверзшейся под ногами бездонной пропастью. Одно дело — наши догадки и дедуктивная реконструкция мотивов главного противника по его поведению, и совсем другое — прямые подтверждающие сведения. После такого и в самом деле можно распускать Большой Совет и отправлять товарищей союзников и соратников думать над вопросом, с кем же мы все-таки воюем. Так я и сделал, оставив на Малый Совет только Кобру, товарища Антонову, а также генералов Бережного, Бесоева и Гордеева. Больше при обсуждении планов конкретных действий мне никто нужен не был.
Десять минут спустя, там же
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Едва мы остались, что называется, в узком составе, товарищ Бережной, непроизвольно поежившись, сказал:
— Ну, вот и поговорили. Никогда не думал, что столкнусь с эдакой пакостью, как постгуманизм, прямо в Основном Потоке. Чистейшим постгуманистом был Гитлер, и воевали мы с ним не в стиле «уйди, противный», а до полного одоления и уничтожения. Ведь он не пожалел даже собственную нацию, и бросил на жертвенные алтари немецких женщин и детей, когда в пределах шаговой доступности не осталось галлов, итальянцев и славян. Правда, тогда мы не озадачивались подбором правильного названия для этого явления, просто били его адептов со всей возможной яростью, чтобы не было их больше никак и никогда.
— Чистейшим постгуманистом в том мире был также Генри Моргентау, министр финансов в правительстве Франклина Рузвельта, так что это не было только немецким поветрием, — задумчиво произнесла товарищ Антонова. — План, который он составил для приведения к покорности послевоенной Германии, по сути ничем не отличался от плана Ост. Да и потом и в том мире, который мы знали и в Основном Потоке, постгуманизмом от американской нации несло как серой от мистера Сатаны. То, что мы имеем сейчас, это только закономерный итог, вершина эволюции этого учения, когда оно обрекает на истребление не только текущих врагов, но и все человечество, которое для господ постгуманистов с определенного момента стало лишним.
— А мне кажется, мы разговариваем сейчас не о том,- сказал товарищ Гордеев.
— Нет, как раз о том, — ответил я. — Прежде, чем размахивать скальпелем, нужно поставить точный диагноз и уяснить объемы предстоящей операции, иначе можно что-нибудь упустить или, наоборот, оттяпать лишнего. Есть у меня такая Верная, как Галина Петровна Максимова, и ее опыт военного хирурга мне сейчас в помощь. Начнем с того, что Гитлер был оседлан демоном настолько плотно, что разорвать их связь оказалось невозможно. Постгуманизм, собственно, это неотъемлемое свойство демонической природы, и удивляться тут нечему: гуманных демонов не бывает по определению. Однако я не уверен, что этот вопрос стоит ставить именно в таком разрезе, иначе он оказался бы слишком простым, а так не бывает.
— Как говорит милейший падре Бонифаций из Аквилонии, некоторые люди и безо всяких демонов способны думать такие черные мысли, что от ужаса поседеет сам Сатана, — ответила Нина Антонова. — Демоны — это, в числе прочего, есть отражение людской злобы, алчности, зависти к ближнему, жажды неограниченной власти и так далее. Есть люди, что способны вырастить в себе собственноручно зачатого демона точно так же, как Сергей Сергеевич вырастил младшего архангела.
— Так и есть, Нина Викторовна, — сказал я, — и в то же время ваши слова наводят меня на мысль, что западная цивилизация, главным модусом пассионарности которой являются перечисленные вами пороки, будет кишеть большими и малыми демонами, как навозная куча опарышами. И вот что удивляет. В мире Славян, да и во времена падре Бонифация это были люди как люди — не записные добряки, но и не алчные садисты, а уже в мире Александра Ярославича их будто подменили. Ведь, по сути, и папа Григорий Девятый, и Гитлер обещали своим адептам одно и то же: забвение понятия «совесть» и поместья с послушными славянскими рабами. И дела не меняет даже то, что в обоих случаях поддавшиеся на посулы вместо поместий получили братские могилы, где пятеро лежат под одним крестом. Пороки европейской цивилизации это не исправило ни в малейшей степени.
— Я думаю, — сказала товарищ Антонова, — что дело в том, что христианизация Западной Европы, в отличие от Византии, была явлением поверхностным. Приказали европейцам верить в Христа — они и верили, точно так же, как прежде в Зевса-Юпитера, Ареса-Марса, Афродиту-Венеру или в германских и галльских племенных богов. Иисус Христос, персонифицирующий Троицу, занял в пантеоне место Юпитера, Георгий Победоносец заместил Марса, а образы женских богинь слились в облике Богоматери. Имена изменились, а вот сущности остались прежними. Зато алчность, зависть, жажда власти и пренебрежение нижестоящими были в жизни раннесредневековых европейцев самым обычным явлением, ибо такова была захватившая их земли Римская империя, которая тоже ходила в походы за послушными рабами и землями для обустройства поместий. Как вы верно сказали когда-то Конкордию Крассу, величие с мерзостью, бывает, довольно неплохо сочетаются. Когда грянул пассионарный толчок восьмого века, Римской империи уже не было, но привнесенные ею отношения между людьми сохранились в полном объеме. Они и впечатались в общеевропейскую этнокультурную доминанту на уровне непререкаемых истин, а христианские заповеди остались прислоненными где-то сбоку. И в дальнейшем это положение не менялось, вне зависимости от количества минувших столетий и сменяющих друг друга пассионарных толчков. То, что мы наблюдаем сейчас — это конечный итог эволюции этой системы, можно даже сказать, ее предсмертные судороги, ибо не сможет сколь-нибудь долго существовать цивилизация, в числе прочего, ненавидящая сама себя. Это я вам говорю по опыту искусственных миров на уровне двадцатых годов двадцатого века, где эти симптомы уже выступили на поверхность, как язвы при терминальной стадии сифилиса. Мы-то, в своем наивном две тысячи двенадцатом году, подобного даже и не предполагали, а тут вон оно как получилось.
— Все верно, — сказал я, — и даже более того. Замечание о том, что при механической смене веры люди в действительности продолжают поклоняться прежним сущностям, называя их новыми именами, воистину достойно большой императорской премии за вклад в проблемы философии. В таком случае получается, что Моисей, вместо проповеди устроивший резню поклонников золотого тельца, продолжал подсознательно поклоняться Ваалу, а потому и устроил во имя нового бога кровавое человеческое жертвоприношение. Потом через Ветхий Завет это древнееврейское мироощущение проникло в христианство, что позже икнулось Европе Альбигойскими войнами, кострами инквизиции, сожжением Жанны д’Арк, Варфоломеевской ночью и безумием бессмысленно-жестокого революционного террора во Франции, ведь Робеспьер, отринувший веру своих отцов, продолжал приносить кровавые жертвы уже во имя Человеческого Разума, Свободы, Равенства и Братства. В таком случае оседланный демоном Гитлер, зачавший новое арийское божество, был явлением вполне ожидаемым, и в Основном Потоке до такого оставался всего один шаг. И той же сущности в образе дяди Сэма на самом деле поклонялись и продолжают поклоняться американцы, убивая людей сотнями тысяч и миллионами, на это раз во имя Мировой Демократии.
— И так же наши коммунисты, — усмехнулся товарищ Бесоев, — отринув веру в Бога, они поставили на опустевшее место бородатых классиков, даже внешне похожих на изображения первого лица Троицы, и именно поэтому положения классического марксизма окаменели в их умах со скоростью быстротвердеющего бетона.
— А еще, — сказала товарищ Антонова, — марксизм наши борцы за свободу рабочего класса заимствовали как раз из Европы, и как раз вместе с ним пришла та самая безумная страсть к человеческим жертвоприношениям во имя Светлого Будущего и Мировой Революции. Стреляли из наганов как бывшего царя с царицей и детьми, генералов и адмиралов почившего царского режима, так и вполне себе рядовых обывателей и офицеров, которые, впрочем, тоже считались «буржуями».
— Знаем, плавали, — хмыкнул я, — только должен заметить, что еще сильнее марксистов к практике кровавых жертвоприношений во имя Революции тяготели эсеры и их предшественники народники. Вот кому море людской крови было по колено. Но там, если вспомнить, кто именно стоял у истоков этого движения, страсть к сакральным жертвам идет прямо от Моисея, без отскока от Европы.
— Ну, вот и поговорили в узком семейном кругу пришельцев из будущих времен, — подвела итог обмена мнениями товарищ Антонова. — Поднимать такие темы в присутствии товарищей основоположников, да и любой инкарнации товарища Сталина, нежелательно и просто немыслимо. У них из-за нашего влияния и так уже мозги закипают, а тут еще и такая, прямо сказать, неоднозначная информация.
— И какие же практические выводы надо сделать из столь интересного разговора? — с легким сарказмом спросил генерал Гордеев. — Я человек простой и конкретный: поставьте предо мной задачу, как в Давосе — и все будет выполнено в точности и полном объеме.
— Сейчас мы определяли граничные условия при постановке задачи, — терпеливо пояснил я, — и получается, что в предшествующих мирах из-за недостатка опыта, дефицита сил и отсутствия опоры под ногами мы фатально не дорабатывали с воздействием. Все было сделано правильно только в мире имени вашего внука и императрицы Ольги Владимировны, где мы к чертям собачьи снесли местные американские государства, отдав территорию с населением под патронат Советского Союза и Российской империи. Однако возвращаться к пройденному материалу для того, чтобы все переделать, даже в девяносто второй год, я не считаю возможным. Во-первых, мы в этом банально увязнем на неопределенное время, во-вторых, стоит начать брать обратно свое слово из сколь угодно благих побуждений, как тут же перед нами неизбежно нарисуется выстланная ими дорога в адскую бездну. Просто к перевоспитанию моих американских вассалов надо будет подходить с особым тщанием, примерно так же, как Европу перевоспитывали император Михаил в мире моей супруги и товарищ Сталин в вашем мире Великой Отечественной Войны. Американцы — это вторая производная от европейского контингента, значит, с ними тоже все должно получиться.
— Кстати, Сергей Сергеевич, — сказала товарищ Антонова. — Кайзер Вильгельм, ни на нашей, ни на вашей памяти, страстью к безумному жертвоприносительству не страдал. Все подобные позывы исходили от квазидемократической Британии и демократической Франции, в четырнадцатом году бросивших Сербию на алтарь войны за ограничение германского влияния, а в тридцать восьмом в целях борьбы с мировым коммунизмом скормивших Гитлеру Чехию и Польшу.
— Польшу Гитлер съел сам, — ответил я, — но ваша трактовка тех событий недалека от истины. Без передачи под контроль Третьего Рейха чешского промышленного кластера начало второй мировой войны было бы маловероятным. И опять же и в том, и в другом случае дальнейшие события показали, насколько хорошо демократические политики умеют предвидеть хотя бы ближайшие последствия своих безумных решений. Кстати, феномены кайзера Вильгельма, вполне человеколюбивого британского короля Берти, Франклина Рузвельта, вменяемого после мордобития Айка Эйзенхауэра, Джеральда Форда и Джорджа Буша-старшего, который хотел в рай, но его не пускали грехи, говорят о том, что Запад не так уж безнадежен, как кажется. А еще там есть Джек Лондон, Роберт Хайнлайн и маленькая американская девочка Саманта Смит, за слезинку которой я выверну наизнанку любого мерзавца. Этот вопрос просто нельзя пускать на самотек, и тогда все получится. Мы боремся не столько с худшими людьми (вроде мистера Сороса, который, кстати, тоже угодил в нашу Давосскую крысоловку), сколько ради будущего лучших.
— Саманту Смит вместе с родителями было бы желательно сводить в Америку двадцать первого века в мире с вторичными порталами и в бывший Корпоративный Директорат, — предложил товарищ Бережной. — Пусть посмотрят, от какого ужаса мы за уши оттягиваем их Америку.
— И это тоже нужно и можно сделать, — кивнул я, — однако прямо сейчас перед нами стоит задача девяносто четвертого года, и необходимо решить, что делать прямо сейчас, что через некоторое время, а что можно отложить на потом.
— А я думаю, — сказал товарищ Антонова, — что приличный запас времени до начала решающих событий нам дан для того, чтобы оглядеться по сторонам, посмотреть, где что лежит и кто что говорит, после чего одних людей изъять или истребить, с другими установить деловые контакты. Ну зачем вам продолжение существования таких одиозных личностей, как Ходорковский, Березовский, Гусинский, и далее по списку, банкиров с негативным анамнезом? И в то же время можно было бы наладить контакты с некоторыми деятелями нашей оппозиции, например, с Владимиром Жириновским, а в Минске уже избрался на первый срок будущий батька Лукашенко.
При упоминании последней фамилии я поморщился, как от кислятины. Мне этот председатель колгоспу с повадками «и вашим, и нашим» не нравился ни в каком изводе. Однако, чего не отнять, пан Лукашенко сумел построить в своей Беларуси сильную многоукладную экономику, стержнем которой был мощный государственный сектор. И тут же нельзя не признать, что российский олигархат во все времена видел в белорусских госпредприятиях законную добычу, что вызывало в бессменном белорусском президенте обоснованные подозрения, что эти люди хотят его свергнуть и убить, а белорусскую собственность подвергнуть самому бессовестному дерибану. И ведь положение не изменилось даже при Владимире Владимировиче после процесса «равноудаления», ведь от превращения из «олигархов» в «крупных бизнесменов» сущность этих людей ничуть не изменилась. А вот тут надо рассматривать персональные дела тех, кто пустил этих козлов в российский экономический огород…
— Значит, так, — сказал я, — персональный вопрос господ будущих олигархов пока следует отложить в сторону. До залоговых аукционов еще не меньше года времени, если это явление вообще состоится, что не факт. Вместо того в первую очередь стоит заняться теми людьми, что позволяли им приобретать государственную собственность по цене в несколько процентов от оценочной капитализации и за деньги, которые государство же положило на депозит в их банках. Фигура Бориса Ельцина неприкосновенна, как у любого монарха, а вот деятели любой степени приближенности, если вызывают интерес у следствия, должны быть внезапно и бесследно изъяты, допрошены и помещены в стасис до лучших времен. Но это тоже программа на среднесрочную перспективу, когда вовсю загромыхает в Чечне — скажем так, на январь следующего года. А прямо сейчас мне живым и здоровым, в ясном уме и при полной памяти, нужен еще один одиозный персонаж, правда, масштабом поменьше Березовских и Ходорковских. Я имею в виду Дмитрия Юрьевича Холодова — русского, беспартийного, холостого, имеющего высшее инженерное образование и работающего журналистом-расследователем в газете «Московский комсомолец». Жить этому кадру осталось несколько часов: дипломат с миной-ловушкой уже ждет его в редакции. Я хочу знать, что этот человек представляет собой на самом деле, а также предотвратить его убийство, которое впоследствии усиленно пытались повесить на очень уважаемых мною людей. Кобра, это твоя работа по специальности. При встрече будь с этим человеком сурова, но вежлива. Если он поведет себя достойно, направь его ко мне, а если нет, то к товарищу Бергман. Задание понятно?
— Задание понятно, — ответила наша Гроза Драконов, — но не слишком ли будет жирно для этого Холодова, если ты лично станешь заниматься его делом?
— Не слишком, — вздохнул я. — Патрон изо всех сил выталкивал нас в этот мир еще при жизни этого человека, и этот факт будит во мне здоровое любопытство. Ты не хуже меня знаешь народную аквилонскую поговорку про пулемет и топор. Вот я хочу взять в руки того, кого передо мной положили, и прежде всего прочего понять, что с этим делать. Этот персонаж может не иметь никакого значения, а может оказаться очень важным. Ну и, наряду с остальным, мы ему должны за дело генерала Бурлакова, которое помогло нам заблаговременно очистить Западную группу войск от множества негативных явлений.
— Вот последний аргумент весомо говорит в пользу самого вежливого обращения, — сказала Кобра. — Не беспокойся, Батя, все будет сделано в лучшем виде.
17 октября 1994 года, 12:05 мск. Москва, Казанский вокзал и окрестности, автоматические камеры хранения и вход на станцию метро «Комсомольская»
Поскольку за оставшееся время установить адрес проживания Дмитрия Холодова не удалось ни через энергооболочку Серегина, ни какими иными путями, наблюдение через просмотровое окно установили за рабочим кабинетом журналиста, чтобы, как только в кадре появится заветный чемоданчик, тут же хватать и бежать. Но не пришлось. Как оказалось, заминированного чемоданчика вообще еще не было в редакции. Видимо, отправка такого опасного груза курьером была сочтена слишком рискованной. Во-первых, курьер сам по себе будет являться свидетелем, и его тоже потребуется устранять, что осложнит операцию. Во-вторых, отправленный таким образом чемоданчик из чистого любопытства могла открыть какая-нибудь Лиза Коган, журналистка отдела сплетен, то есть светских новостей, и, ой-вей, получилось бы нехорошо.
И вот примерно в одиннадцать часов утра в кабине Холодова зазвонил телефон. Сканирующая орбитальная система протрассировала соединения в телефонной сети и сообщила, что на том конце провода находится телефон-автомат, где-то в районе Казанского вокзала. Мужской голос без особых примет сообщил потенциальному покойнику, что в одной из ячеек автоматической камеры хранения того же Казанского вокзала находится кейс с интересующими того документами. Номер ячейки и код прилагались. Наивный, как девочка-первоклассница, ждущая подарка под елкой от Деда-Мороза, журналист торопливо записал на листе из блокнота два номера, оделся и поскакал «на стрелку». На машине, ежели с мигалкой, до вокзала от редакции можно доехать за двадцать минут, без мигалки в час пик или общественным транспортом на это уйдет четыре часа, пешком в один конец можно пройти за полтора часа. А вот на метро дорога займет порядка сорока минут — этот последний вариант фигурант и выбрал. Время пошло.
Кстати, вместе с Коброй и Мишелем над делом Холодова работали бывшие ведьмы-ищейки из Британии мира имперской Метрополии. Это первоначально они ушли за Шерилин Баретт в Медовую долину, но потом, когда прошла эйфория от внезапного спасения, жизнь в чисто бабском обществе патологического кайфа и расслабона надоела этим деятельным особам до оскомины во рту, и им захотелось бежать из этого рая куда угодно, хоть прямиком на женскую бойню. Однако, поскольку планами Серегина такой вариант предусмотрен не был, все ищейки, по одной и группами, через стационарный портал перешли в Тридесятое царство и попросились на службу к тамошнему властителю. Что угодно, только не прозябание в забвении.
Поскольку это желание было совершенно искренним, приняли их в Единстве как родных, ну а Бригитта Бергман с превеликим удовольствием оформила на службу это достаточно квалифицированное и профессиональное пополнение, пристроив к делу всех бывших ведьм-ищеек без исключения. Чем дальше в верхние миры, тем больше будет работы по госбезопасной розыскной специальности. Ну и те тоже, очутившись в новом коллективе, где сотрудник женского пола не чувствовал себя парией, как в Скотланд-Ярде, принялись показывать чудеса оперативно-розыскной сметки и сообразительности.
Это они предположили, что преступник останется на месте и будет наблюдать за ячейкой с сюрпризом, чтобы удостовериться, что кейс с бомбой отправился по назначению. Человек, который сорок минут топтался на одном месте, делая вид, что его ничего не касается, а потом покинул вокзал одновременно с Холодовым, будет заметен опытным розыскникам примерно так же, как пьяный, что посреди людной улицы мочится на фонарный столб. А потом можно сразу взять его на маршруте отхода или незаметно повесить маячок, чтобы проследить, к кому эта меченая дрессированная крыса побежит в московском лабиринте, чтобы отчитаться о проделанной работе. Поскольку исполнитель сам по себе особого интереса для следствия не представлял, брать за жабры его решили уже после того, как он приведет ищеек к заказчику убийства.
И вот, едва Дмитрий Холодов покинул свой кабинет, начали собираться и Кобра с Мишелем, прикинувшись под солидных иностранцев. Образ этот в тогдашней Москве был похлеще любой шапки-невидимки, ибо понаехавшие из Лондонов и Парижей состоятельные леди и джентльмены чувствовали себя в столице ельцинской России истинными господами и хозяевами положения.
За тем, как Дмитрий Холодов набирает на ячейке камеры хранения код* и забирает оттуда свою смерть, команда спасателей следила через просмотровое окно, будучи в полной уверенности, что он не станет открывать кейс прямо на месте. Затем журналист с кейсом быстро пошел в сторону ближайшего входа на станцию метро «Комсомольская», откуда и прибыл пятью минутами ранее. При этом его несостоявшийся убийца, стараясь не упускать жертву из поля зрения, двинулся почти в том же направлении к автостоянке, где у него была припаркована машина «жигули-девятка» модного цвета «мокрый асфальт». Впрочем, толпа у метро в час пик была такой плотной, что не потеряться в ней мог только кто-то ростом с бойцовую остроухую, а отнюдь не обыкновенный молодой человек астенического телосложения.
Примечание авторов:*
Кобра с Мишелем пристроились за спиной у Холодова, когда тот вместе с толпой стекал по лестнице в подземный переход. Потом молодой человек ощутил, как на его локтях сомкнулись железные пальцы; еще один шаг — и толпа вокруг исчезает, а сам он вместо подземного перехода оказывается в довольно обширном помещении, похожем кна декорацию к фантастическому блокбастеру о далеком космическом будущем. Посмотрите направо — там «Святогор», посмотрите налево — там средний представительский челнок, посмотрите прямо — там герб Четвертой Русской Галактической империи на торцовой стене… А вокруг, несмотря на глухую полночь, серые эйджел, горхини, сибхи и рабочие остроухие в сине-черных комбинезонах техсостава, занятые своими делами. Шок, как говорится, и трепет в одном флаконе.
1 февраля 1992 года, 00:05 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», парадный ангар
— Добрый день, Дмитрий, — сказала Кобра, изящным жестом приподняв мягкую шляпу, — для вас он действительно добрый, ибо кейс, что вы держите сейчас в руке, не содержит ничего, кроме пластида, по взрывчатой силе эквивалентного двумстам граммам тротила, и детонирующего механизма, который должен подорвать заряд, как только вы откроете крышку. Радиус сплошного поражения — три с половиной метра, выживание обычного человека в эпицентре взрыва исключено.
— Да, Дмитрий, все так, — подтвердил Мишель. — Открывать такие подарки с сюрпризом следует только руками опытного сапера, и только после тщательного просвечивания, которое сможет вскрыть конструкцию подрывного механизма. А вообще, чтобы напрасно не рисковать, рекомендуется принудительный подрыв этого предмета в специальной защищенной камере или на полигоне, потому что ошибаться могут даже очень опытные специалисты своего дела.
Некоторое время журналист, моргая от неожиданности, переводил взгляд с Кобры на Мишеля и обратно. Затем бросил взгляд на чемоданчик, который продолжал держать, и спросил:
— А кто вы, собственно, такие, и где мы сейчас находимся?
— А вы как думаете, Дмитрий? — ответила Кобра и с жесткой усмешкой добавила: — Ведь вы же настоящий журналист-расследователь, а не репортер светской хроники, поэтому дерзайте догадками и анализом.
— Вы оба очень опасные люди! — убежденно произнес Холодов. — А еще я, человек с высшим инженерным образованием, не представляю, как можно за один шаг пройти из одного места в другое… Но вы прошли и провели вместе с собой меня. Все тут выглядит как декорация к фантастическому фильму, да только самого фильма и не видно. Нет ни камер с операторами, ни режиссера, ни технического персонала… Люди, если так можно назвать этих дам, делают свое дело и не обращают на нас ни малейшего внимания. Да и загримировать таким образом обычных женщин в современных условиях, как мне кажется, невозможно. Я ничего не понимаю, и честно в этом признаюсь.
— В таком случае, — хмыкнула Гроза Драконов, — если мы сейчас сообщим вам нечто, с вашей точки зрения, невероятное и попросту невозможное, вы не станете кричать, что все это неправда, что такого не может быть, потому что не может быть никогда? Есть у вас, людей с высшим образованием, такая болезнь французских академиков.
— Нет, — мотнул головой Дмитрий Холодов, — вы уже показали мне невероятное и прямо невозможное, а потому я приму все, что вы скажете в качестве рабочей гипотезы, и только потом буду доискиваться до дополнительных доказательств.
— Это весьма разумный подход, Дмитрий, — кивнула Кобра. — А теперь слушайте. Все мы тут соратники Специального Исполнительного Агента Творца Всего Сущего, Младшего Архангела, Патрона Воинского Единства, бога-полководца Священной Оборонительной Войны, Адепта Силы и Порядка, Бича Божьего и Защитника Земли Русской, также носящего человеческие титулы самовластного князя Великой Артании и императора Четвертой Русской Галактической империи. Сейчас мы находимся на борту нашего флагманского подпространственного галактического линкора планетарного подавления под названием «Неумолимый». А еще все мы происходим из разных миров, и в то же время из разных времен. Я, например, покинула свой мир, когда там шел две тысячи шестнадцатый год, мой муж происходит из второго десятилетия двадцатого века, а «Неумолимый» мы добыли на вершине чуждой нам исторической ветви, поднявшись до отметки шестнадцать с половиной тысяч лет от Рождества Христова.
— Да, это крайне невероятная информация, но отрицать ее прямо так сразу я не буду, — покачал головой Холодов. — А теперь скажите, чего вы, такие могущественные, хотите от меня лично и от всех людей, живущих на Земле? Если я принял ваше существование к сведению, то этот вопрос мне тоже не безразличен.
— От вас мы хотим, чтобы вы продолжили жить, а вот второй вопрос гораздо сложнее, — с мрачным видом ответила Кобра. — Когда Творец Всего Сущего открывает нам дорогу в новый мир, он хочет, чтобы мы сократили в нем количество человеческого несчастья, остановили ненужные войны, обуздали алчных и злых, а также дали всем хорошим людям реализовать свой потенциал. Над вашим лежащим во тьме миром занесен отточенный скальпель, и когда он опустится, вскрывая фурункулы и нарывы, брызнет кровь и потечет гной. Сначала будет больно и страшно, потому что над всем человечеством в целом операции можно проводить только без наркоза, и только потом, когда дело пойдет на поправку, жить станет чем дальше, тем легче и веселее, потому что ничего не осталось таким, каким было прежде. Сразу хочу сказать, что никто из нас не одержим убийствами ради убийств, а потому меру насилия мы отмеряем по силе сопротивления, и стараемся делать так, чтобы в ходе боевых действий по возможности не гибло и не страдало мирное гражданское население.
Дмитрий Холодов поежился и еще раз осмотрелся по сторонам и сказал:
— Вы действительно очень опасные и страшные люди… А я маленький человек, который желает исправить неустройства этого мира без насилия и пролития даже капли крови. Подумать только: если верить вашим словам, то я нахожусь на галактическом линкоре планетарного подавления, который, наверное, может закатать в расплавленное стекло всю планету и уничтожить все человечество, так что не спасется вообще никто, а вы говорите, что не одержимы убийствами ради убийств. Я и хочу вам поверить, так как жить очень хочется, и не могу, потому что знаю, как все устроено на самом деле. Чем больше мощи, тем сильнее будут ужас и разрушения при ее применении.
— Значит, так, Дмитрий, — довольно резко сказала Кобра. — Давайте сначала разберемся с тем, что находится у вас в дипломате — некие документы, компрометирующие гражданина Грачева по прозвищу Паша-Мерседес, как думаете вы, или мина-ловушка, как гласят исторические сведения. И только потом можно вести прочие разговоры.
В ответ журналист лишь пожал плечами в знак того, что покоряется грубому насилию (хотя насилия никакого и не было), после чего все пошли туда, где на линкоре располагалась епархия Клима Сервия с ее ремонтно-восстановительными мастерскими и исследовательскими лабораториями.
1 февраля 1992 года, 00:45 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», ведомство главного инженера, лаборатория для проведения опасных исследований
По пути от ангара до лаборатории гражданин Холодов нахватался дополнительных впечатлений, будто жертва радиоактивного облучения рентген, и теперь был уверен, что никакими декорациями на «Неумолимом» не пахнет даже и близко. Не бывает декораций в несколько этажей, соединенных антигравитационными лифтами и с коридорами в сотни метров длины, наполненных самыми разнообразными представителями разумных человекообразных видов. Бескабинный антигравитационный лифт с ментальным управлением для инженера двадцатого века является чудом ничуть не меньшим, чем межмировой портал, а на «Неумолимом» они были повсюду. На этом фоне поблекли даже встреченные по пути темные эйджел в пилотских мундирах, бойцовое остроухие и пока немногочисленные боевые хуман-горхские гибриды. Если это действительно галактический крейсер, то ничего другого не совсем добровольный гость увидеть и не ожидал.
И вот лаборатория, где Дмитрия Холодова, так и не выпустившего дипломат из руки, а также его сопровождающих, ожидали голограмма Клима Сервия, его заместительница серая эйджел инженер-полковник Чена Фемо и сапер первоначальной группы капитана Серегина с позывным Бек, в миру Равиль Ниязович Шамсутдинов. Встреча с псевдоличностью для неподготовленного человека, не имеющего понятия даже об искинах, это еще один шок. При этом Кобра и Бек невозмутимы, Мишеля слегка забавляет комедия положений, а инженеры… с некоторым сожалением смотрят на местного коллегу, который оставил их святое занятие ради ремесла журналиста. Только надо учесть, что в девяностых зарплаты на госпредприятиях не платили месяцами, деньги за время задержек сильно обесценивались, а потому народ откровенно бедствовал. При раннем Путине в начале двухтысячных с задержками зарплат бюджетникам воевали не менее серьезно, чем с бандами Басаева и Хаттаба. И в то же время борцам за все хорошее против всего плохого платили регулярно, зачастую в конвертах, прямо из черной кассы. Не каждый при таком раскладе устоит от соблазна, но и, конечно, не каждому пришлют фаршированный пластидом чемоданчик. Тоже своего рода «расчет в конверте» по гамбургскому счету.
Холодов кладет свой выстраданный кейс на округлую серую тумбу посреди лаборатории и отходит в сторону. От предчувствия чего-то непоправимого его бьет крупная дрожь. Вокруг тумбы едва заметно сгущается купол защитного поля, а в воздухе повисает полупрозрачная голограмма результатов интраскопирования. Бек жестами рук крутит изображение по всем трем осям, и даже дилетанту в саперном деле становится понятно, что внутри дипломата нет ничего, кроме простейшего вытяжного взрывателя мгновенного действия и пластида. Взрывчатка, кстати, облепляет дно чемоданчика «корытцем», чтобы большая часть взрывной волны была направлена вверх, в лицо тому, кто приведет в действие эту машину смерти.
Бек говорит несколько слов Чене Фемо, та кивает, и прямо из поверхности тумбы, будто живой росток, появляется гибкий манипулятор, который делает в боковой стенке чемоданчика небольшой разрез, почти прокол, после чего два других манипулятора отщелкивают замки и поднимают крышку. И… ничего не происходит.
Сапер из двадцать первого века осматривает содержимое чемоданчика собственными глазами и говорит сквозь зубы:
— Удивительно примитивная конструкция, но для этих диких времен сойдет. Теперь нужно отправить это самодельное изделие в ведомство товарища Бергман, пусть там попробуют определить происхождение взрывчатки и установить, кто такое мог собрать. А я в этих делах пас. Могу только сказать, что в нашей фирме так никогда не работали…
И в этот момент несостоявшуюся жертву покушения начала бить крупная дрожь.
— Но так быть не должно, не должно, не должно… — побледнев, бормотал он.
— Наивный мальчик, — вздохнула Кобра, — у вас там каждый день кого-нибудь взрывают, стреляют, давят машиной или травят ядом, причем зачастую вместе с кучей сопутствующего народа. Я же не зря сказала тебе, что ваш мир лежит во тьме. А теперь, когда мы разобрались с твоим подарком и уберегли твою голову от травматического отрывания, идем. Тебя ждет наш обожаемый командующий, который тоже хочет задать несколько вопросов журналисту Дмитрию Холодову.
1 февраля 1992 года, 01:15 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты
Когда Кобра ввела своего пациента в малую переговорную комнату, там его ждали сам товарищ Серегин и Бригитта Бергман (чтобы, если дело пойдет не так, как ожидалось, потом два раза не вставать).
— Ну вот, Батя, — сказала Гроза Драконов, слегка подталкивая своего подопечного в спину, — как ты и хотел, клиент доставлен живым, здоровым и вполне пригодным к употреблению в качестве собеседника.
Серегин посмотрел на Дмитрия Холодова Истинным Взглядом, кивнул, но заговорил о другом.
— Кобра, а где Мишель? — спросил он. — Вроде на задание вы ходили вдвоем.
— Мой муж сказал, что он обычный человек, а не младший архангел, Адепт одной из Сил или хотя бы маг, а потому в час ночи сильно хочет спать, — усмехнувшись, ответила та. — За эту маленькую слабость я люблю своего Романова в два раза сильнее.
— Пусть будет так, — кивнул Серегин, — все мы живые люди. Даже архангелам и адептам по ночам желательно спать, а не то они будут выглядеть как загнанные кони после скачек. А теперь присаживайся, сажай на стул своего клиента, и давайте разговаривать. В первую очередь, скажи, каковы у тебя личные ощущения от того мира, ведь ты пока единственная из нас, пусть и ненадолго, ступала на него своей ногой.
— Ощущения омерзительные, — ответила Кобра, — все гораздо хуже, чем в предыдущем мире. Такое чувство, будто ныряешь в атмосферу, пропитанную миазмами самого застойного сортира, без единого глотка свежего воздуха. Ты правильно сказал, что там нам отвратительны все противоборствующие стороны, а симпатичен только народ, старающийся выжить посреди нагромождения куч дерьма. Прошло всего три года, а трупные пятна на местной действительности видны уже повсюду. Авгиевы конюшни, как они есть.
— Ну хорошо, то есть отвратительно, — хмыкнул Серегин. — А теперь давайте спросим у нашего нового знакомого, как его мир дошел до такой жизни, что убить человека в нем проще, чем выпить стакан воды. Вот был такой Дмитрий Холодов, смутьян и правдоискатель — потом бац, и вот его уже нет, а есть дело о его убийстве, которое можно вешать на кого угодно, ибо поиск истинных заказчиков и их мотивов — это последнее, чем будет интересоваться следствие. Ну-с, Дмитрий Юрьевич, мы вас слушаем…
— Пр-ростите, Ваше В-величество, — заикаясь, ответил Холодов, — я н-не хотел…
— Ну это и так понятно, — вздохнул Серегин. — Чего-то хотеть в этом деле могли только подельники гражданина Ельцина, да еще месье Горбачев. Вот кто добился всего, чего желал — и страну развалил, и от ответственности за содеянное ловко уклонился. Всех остальных несло бурным потоком, и даже Руцкой с Хасбулатовым, которые думали, что что-то значат, на самом деле оказались обыкновенными щепками, мусором на поверхности мутных вод истории. А если воды мутные, да еще попахивают гавнецом, то это значит, что несет вас не в самое приятное место. Вот и вас только что мы за шиворот оттянули прямо от края смертной клоаки, и теперь намерены надавать по рукам тем, кто задумал ваше убийство. Они сейчас сидят и ждут сообщения о взрыве в редакции «Московского комсомольца», а его все нет. Возможные сроки еще не вышли, но в самое ближайшее время там забеспокоятся. Им известно только то, что вы забрали заминированный дипломат из камеры хранения и спустились с ним в метро. Игра «найди предателя» может оказаться очень увлекательным занятием.
— Но почему, ваше Величество⁈ — воскликнул журналист. — В смысле, за что меня хотели убить и почему вы решили меня спасти?
— Во-первых, юноша, — строго произнес Серегин, — вы не мой подданный, а потому не должны обращаться ко мне как к «Величеству». По правилам этикета, вам, как русскому человеку, достаточно называть меня Сергей Сергеевич. Во-вторых, о мотивах ваших убийц мы можем только догадываться. Быть может, вы узнали или в самом ближайшем будущем должны были узнать нечто для них нежелательное. А еще это могла быть акция, нацеленная на вашего шефа господина Гусева: мол, вот убьем у тебя самого популярного журналиста, тогда попляшешь. Это может быть и акция самого Павла Гусева с целью избавиться от популярного, но неудобного работника, и в то же время поднять рейтинги своей газеты. Ссориться с гражданином Грачевым в тот момент, когда на кону стоит наведение конституционного порядка в Чечне, ему совсем не с руки. Ну вы понимаете, о чем я. Уволить он вас не мог, ибо Дмитрий Холодов, работающий на конкурентов, это крайне нежелательно, а вот ваше убийство даже поднимает ему реноме и ставит в позу жертвы. А жертв у нас, у русских, принято жалеть — как вас мертвого, так и его живого, потерявшего ценного раба, то есть работника. Ну и последняя версия заключается в том, что вас выбрали сакральной жертвой во имя укрепления либеральной демократии. Есть у вас там один весьма знатный любитель подобных кунштюков. Теперь поговорим о причинах вашего чудесного спасения. Раньше вы, Дмитрий, были мне предельно несимпатичны как родом своей деятельности, так и последствиями смерти, в результате которой Генпрокуратура вкупе со всей вашей либеральной журналистской гопой наехали на весьма уважаемых мною людей, защитников Отечества и просто героев. Это дело трижды разваливалось в суде, и дошло вплоть до Военной коллегии Верховного суда, который вынес в адрес Генпрокуратуры довольно резкое определение. Случилось это уже через несколько лет после вашей смерти, поэтому версия сакральной жертвы у меня на последнем месте, в противном случае обвинения прозвучали бы сразу и из всех рупоров, как по команде. Но потом ваша информация по гражданину Бурлакову помогла нам в предыдущем мире девяносто второго года изрядно почистить Западную группу войск от двуногой плесени в офицерских и генеральских мундирах, после чего мое восприятие вашей персоны сменило знак с минуса на плюс. За это дело мы вам должны, и смотрите не прогадайте, выбирая форму вознаграждения. Ваше чудесное спасение при этом проходит отдельным бесплатным бонусом и не входит в сумму будущей награды. Ну и последнее соображение заключается в том, что мой Патрон изо всех сил выталкивал меня в мир девяносто четвертого года еще при вашей жизни, в то время как действительно роковые события, так сказать, в мировом масштабе, начнут происходить значительно позже. Поскольку со Всемогущим Творцом Всего Сущего не спорят, это был дополнительный аргумент для того, чтобы немедленно оттянуть вас от края пропасти, взять в руки и внимательно рассмотреть все варианты вашего дальнейшего существования. Должен сказать, что живой и здоровый Дмитрий Холодов, сидящий сейчас передо мной, нравится мне гораздо больше, чем тот окаменевший слепок, который вы оставили после себя в истории. Ну вот, кажется, и все, юноша. Надеюсь, я ответил на все ваши риторические вопросы?
Некоторое время Холодов сидел как окаменевший. Во-первых, его поразила обстановка в этом кабинете, где все было просто, неброско, но очень стильно. В России тогда как раз в разгаре была эпоха «малиновых пиджаков», и каждый персонаж, хоть сколь-нибудь оторвавшийся от серой массы, старался выразить свою индивидуальность золотыми украшениями, экстравагантными нарядами, бриллиантами или, в крайнем случае, дешевыми стразами. Но тут все не так. Человек, контролирующий невероятную мощь (в этом гражданин Холодов уже уверен), и его помощники одеты очень просто, но строго и элегантно, чем напоминают аристократов столетней давности. И в то же время впечатление на него произвел тон, которым с ним разговаривал хозяин жизни и смерти всех живущих на планете: со своей соратницей по имени Кобра он беседовал как один живой человек с другим живым человеком, а вот с ним, Дмитрием Холодовым, говорил сухо, как врач с больным или, хуже того, прозектор с трупом. Мол, сейчас мы тебя разрежем и посмотрим, от чего ты помер. И это было страшно, даже если учесть, что к концу своего монолога господин Серегин немного смягчился и даже пообещал некую премию. В то, что это не будет какая-нибудь незначащая безделушка, не совсем добровольный гость этого места был уверен. Такие люди на мелочи не размениваются.
— Я даже и не знаю, что сказать… — с сомнением тихо произнес он. — Вы разговариваете со мной не как один обычный человек с другим обычным человеком, и в то же время не так, как повелитель Вселенной должен говорить с каким-то там журналистишкой. Встречал я таких деятелей и в армии и после, уже при работе в «Московском комсомольце». Даже на районном уровне они раздуты от спеси так, что с простыми смертными могут общаться только через нижестоящих холуев. И в то же время кто я такой, чтобы задавать вам вопросы, кроме риторических — ничтожно малая величина, которую вы можете использовать, а может, она вам не понадобится.
— Используют туалетную бумагу, юноша, а с людьми работают, — сказал Серегин. — С вами тоже можно попробовать поработать, но только в том случае, если у вас действительно болит сердце за то, что происходит с Россией. Журналисты-расследователи, знаете ли, бывают разные. Одни ищут истину, а другие падки на громкие сенсации, даже если те высосаны из пальца. Кстати, какие сведения о коррупции в Западной группе войск вы рассчитывали получить в Чечне от дудаевских боевиков? Быть может, отгадка причин вашей смерти кроется как раз в этой поездке?
— Я, честно говоря, не знаю, — пожал плечами Холодов. — Мне обещали предоставить некие совершенно неопровержимые документы, которые позволили бы с гарантией свалить министра обороны Грачева. Ничего более конкретного мне не сообщили.
— Думаю, что не Грачева вы должны были валить этими документами, а Ельцина, — глядя собеседнику прямо в глаза, произнес Серегин. — Так уж получилось, что нам известны некоторые подробности предварительного сговора двух будущих диктаторов во время визита будущего российского президента в Эстонию в январе девяносто первого года. В свете намечающейся операции по восстановлению конституционного порядка в Чечне ничего другого вам в Грозном предложить не могли. Тогда алкоголиссимус Борис думал, что подкладывает бомбу под Советский Союз, а получилось, что под себя самого, и взорваться она должна была одновременно с началом боевых действий. Еще вам могли сообщить, сколько оружия и боеприпасов господин Грачев оставил ичкерийским бандформированиям при выводе федеральных войск из Чечни, но сделал он это опять же по приказу президента. Он, конечно, полный мерзавец без капли совести, но при этом кадровый офицер, а не махновец, а потому без распоряжения вышестоящего начальства в подобном случае не сделает ни шагу. И вот представьте себе, что уже идет война, кровь чеченцев и русских течет по земле рекой, ворвавшиеся в Грозный федеральные войска угодили в ловушку и несут тяжелейшие потери, при этом боевики отрезают головы пленным российским солдатам срочной службы и снимают это на телекамеры для отчета перед зарубежными спонсорами. И тут выходите вы в белом с блестками и сообщаете, что все это дело рук господина Ельцина, который сначала создал эту Ичкерию, дав ей вождя, а потом до зубов вооружил ее боевиков российским же оружием. Западного производства у дудаевцев сейчас только средства связи и радиоэлектронной борьбы, опережающие российские аналоги на пару поколений, а все остальное они получили на месте. Рвануть могло страшнее, чем год назад, когда в Москве из танков стреляли по Белому Дому. Если я прав, то следы при расследовании вашего убийства приведут нас прямиком к начальнику охраны президента господину Коржакову, верному псу и беспринципному мерзавцу, а если нет, то организатором покушения окажется другой человек.
— А что, так и было, что отрезали головы? — тихо спросил Холодов.
— Было! — жестко ответил Серегин. — Или вы сами не были свидетелем тому, что боевики конфедерации горских народов Кавказа творили в Абхазии с местным грузинским населением?
— Да, я это тоже видел, — кивнул журналист, — дикие это люди.
— Не дикие, а одичавшие, — поправил его Серегин. — Москвичей или там киевлян тоже можно довести до такого состояния, что они будут кидаться на всех с ножами. Но только нам такого не надо, поэтому наезжать на господина Ельцина с разоблачительными материалами любой степени достоверности и документальной подтвержденности категорически не рекомендуется. Власть в России должна быть передана в результате законных выборов, преемнику, пользующемуся народным доверием, а не в ходе стихийного бунта, военного переворота или по парламентскому импичменту, что вполне вероятно, если эта история выйдет наружу. Из господина Черномырдина исполняющий обязанности президента выйдет такой же, как из суслика агроном. Собственного аппаратного веса у него нет, народной любви тоже, так что в его руках посыплется все и сразу. Меня прислали сюда помочь России побыстрее выбраться из трясины, а не разобрать ее на составляющие элементы, как хотел господин Дудаев, затевая эту интригу.
— А если я вас не послушаюсь, вы меня убьете? — опустив глаза, спросил Дмитрий Холодов.
— Нет, — ответил Серегин, — убивать я вас не буду. Этим делом я занимаюсь только на поле боя, а еще казню отъявленных негодяев, но это не про вас. Вместо того я засуну вас в какой-нибудь мир отдаленного прошлого и забуду, что такой жил на свете. Были уже подобные случаи в моей практике.
— Ну хорошо, Сергей Сергеевич, — сказал Холодов, — я согласен с вами сотрудничать. Но как быть с тем, что я уже работаю в редакции «Московского комсомольца»?
— На самом деле противоречие тут очень незначительное, — сказал Серегин. — Вот послушайте, что о вашем нынешнем шефе в будущем скажет один умный, но мегзкий и беспринципный человек: «свою прилюдную эволюцию он начал твердокаменным членом ЦК ВЛКСМ, потом на наших глазах последовательно всплывал на поверхность перестройщиком горбачёвской волны, демократом-сторонником Ельцина, записным патриотом при Конгрессе русских общин, ярым сторонником Лужкова и, наконец, послушным путинцем». Путин — это как раз тот человек, который в качестве преемника принял власть у растерявшего авторитет Ельцина и потащил страну из пропасти обратно к свету. Раньше подобную гибкость в членах и во мнениях я наблюдал только у некоторых бояр начала семнадцатого века. Эти деятели от Бориса Годунова перекидывались к первому Лжедмитрию, потом от него к Василию Шуйскому, затем от Шуйского ко второму Лжедмитию, от того к королевичу Владиславу, и в самом конце — к Минину и Пожарскому, то есть первому царю новой династии Михаилу Романову. И каждый такой переход знаменовался денежными пожалованиями, вотчинами и деревеньками. До недавнего времени к подобным персонажам я относился со снисходительным презрением, но сейчас отчасти переменил мнение. Если господин Гусев перекинется на мою сторону и останется верен до конца, то будет ему счастье на всю жизнь, что может длиться хоть тысячу лет, а мы получим прямо на месте событий мощный информационный таран и точку опоры. Однако, поскольку с пустыми руками к таким людям не ходят, мы проведем небольшую предварительную подготовку. Во-первых, вам дадут возможность прямо отсюда позвонить в редакцию и сообщить, что вы получили доступ к сногсшибательному материалу, который перевернет мир, и вернетесь на службу, как только работа над ним будет закончена. Во-вторых, Кобра отведет вас в класс гипнопедии, где вам поставят стандартную обучающую лекцию для новичков «Путем Меча» — о нашем восхождении по мирам, от самого начала и до сегодняшнего момента. Как только вы ее просмотрите, то как бы тоже станете участником тех событий. В-третьих, примерно через сутки вы получите на руки некоторые материальные свидетельства нашего существования, в первую очередь, средства связи галактической цивилизации пятого уровня, после чего отправитесь на переговоры с господином Гусевым. В-четвертых, если что-то пойдет не так, своего человека мы способны выдернуть живым и здоровым хоть из застенков гестапо, хоть из зиндана боевиков, хоть из тайной тюрьмы ЦРУ. И все нехорошие люди тогда пожалеют о содеянном, если, конечно, успеют. Ну как, юноша, подходит вам такая позитивная программа?
— Вполне, — энергично кивнул Холодов. — Как я понимаю, начнем мы прямо сейчас?
— Да, — подтвердил Серегин,- идите с Коброй, она тут ваш ангел-хранитель и одновременно Вергилий.
1 февраля 1992 года, 10:15 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Закончив разбираться с делом Дмитрия Холодова, я даже умудрился метнуться в Шантильи под бочок к Елизавете Дмитриевне и немного поспать в уюте и неге. А утром она мне сообщила, что в ближайшем будущем, месяцев так через девять, у Сергея Сергеевича-младшего появится братишка или сестренка. Такое вот замечательное известие с началом новой кампании. Мы это дело, конечно же, отметили хорошим буйным секасом до изнеможения, после чего, я посвежевший и подобревший, начал собираться на службу.
А там меня ожидала встреча со знатным европейским рептилоидом социалистической направленности месье Франсуа Миттераном, тоже попавшимся в Давосскую крысоловку. Снаружи он — изрядно полинявший европейский социалист, чьи благие пожелания и начинания уходят как вода в песок, а внутри — серо-буро-малиновый французский колониальный империалист, однако мои аквилонские знакомые вспоминают о временах его правления как о Золотом веке, впрочем, больше по рассказам родителей, чем по собственным впечатлениям. Только мадам Люси д’Аркур и Ольга Слепцова застали излет его жизни в относительно сознательном возрасте, а их бывшие ученики или находились в состоянии младенцев или еще не родились. Однако даже такая косвенная положительная рекомендация все равно кое-чего стоит, да и Бригитта Бергман рекомендует сначала попробовать поработать с этим кадром, и только в случае неудачи первого разговора списывать его в отходы.
И тем не менее какой-то он неоднозначный — помятый и вторичный, будто слепок с самого себя. Наша операция в Давосе и ее последствия привели этого достойного политического мастодонта в состояние шока. Подумать только: собравшихся на сходку хозяев жизни без всякого почтения арестовали, будто банду обыкновенных преступников, а потом допрашивали при помощи особой машины прямо из ума в ум, когда нельзя ни солгать, ни уклониться от ответа. И допрашивали его не кто-нибудь, а настоящие боши — беловолосая женщина в мундире полковника сталинского МГБ и ее подручный в форме гестаповского майора. Это сочетание несочетаемого шокировало месье Миттерана даже сильнее всего остального, будто против него разом выступили все силы зла. Выпотрошив клиента до донца и заставив вспомнить даже то, что тот старался надежно забыть (в том числе сотрудничество с режимом Петена), эти двое бросили французского президента в одиночную камеру, оставив наедине с собой более чем на сутки.
При этом месье Миттеран не знает ни о выдвинутом мной ультиматуме капитуляции армий НАТО в семьдесят два часа, ни о переотжиме Восточной Германии в имперскую юрисдикцию. И, самое главное, ему неизвестно ни о погроме американских стратегических ядерных сил, ни о капитуляции Буша-старшего, в силу чего американские войска в Европе не окажут сопротивление моей операции «Рейнские учения-2», которая начнется уже менее чем через двадцать четыре часа. А если американские военные нарушат приказ своего президента и попробуют потрепыхаться, то им же будет хуже: штурмовая пехота и авиагруппа «Неумолимого» готовы к любым неожиданностям, а по особо жирным целям, вроде пресловутой базы Рамштайн, в случае необходимости можно врезать и главным калибром. Если враг не сдается, то его уничтожают.
И хоть Франция не входит в военные структуры НАТО, во избежание каких-либо негативных неожиданностей ее ракетные подводные лодки подверглись такому же истреблению, как и британско-американские субмарины, а по авиабазе Апт-Сен-Кристоль на плато Альбион в регионе Воклюз, где базировались французские ракеты средней дальности «земля-земля», плазменными пушками отработали «Каракурты». И они же прямо в базе уничтожили авианосец «Клемансо» — не столько за возможность нанесения ядерных ударов (всего пять свободнопадающих бомб), сколько за само название. Омерзительный был исторический персонаж — один из тех, что загнали Францию на бойню Первой Мировой Войны.
Рядовые французы и француженки в городах и сельской местности от этой акции даже не почесались, а вот возможность сделать пакость в стиле «да не доставайся же ты никому» у парижских политиканов сильно уменьшилась. В случае подготовки к взлету многоцелевых самолетов «Мираж-2000D», несущих ядерные крылатые ракеты с дальностью полета до трехсот километров, ими займется специально выделенный эскадрон «Стилетов», и одновременно ударами с воздуха начнется тотальное истребление французской армии и ликвидация Пятой Республики. Ничем другим подобные поползновения после требования капитуляции закончиться не могут. Ну нет у меня сейчас времени на то, чтобы нежно щипать французских генералов за разные места и спрашивать: «А не пора ли вам сдаваться, брат мусью?». Нокаутирующий удар в челюсть в таких случаях и надежнее, и доходчивее.
По моему мнению, включение нации пожирателей лягушек в число держав-победительниц во Второй Мировой Войне было одной из ошибок товарища Сталина, организовавшего генералу де Голлю раскладной стульчик у стола, за которым уже сидели Советский Союз, США и Великобритания. Дело в том, что голлисты были самой антикоммунистической, антимарксистской, антисоветской, и в то же время колониально-империалистической частью Сопротивления, а потому функционально мало отличались от типичных нацистов. В послевоенной Франции с коммунистами они воевали насмерть — не только ножами и кастетами, но и при помощи огнестрельного оружия, в том числе и автоматического.
В мире пятьдесят третьего года, где вся Европа легла под гусеницы сталинских танковых армад, эта ошибка была исправлена. Но голлистские боевики из Службы Порядка (французская аббревиатура SO) не смирились с поражением. Начались нападения на советских солдат и офицеров, диверсии на железных дорогах и обстрелы воинских колонн. И тогда планшет орбитальной сканирующей сети, переключенный в контртеррористический режим, показал врагам советской власти, куда на зиму улетают русские раки. Наводка была точной и безошибочной. Истребительные группы МГБ при поддержке отрядов местных «специалистов»* выезжали по указанным адресам и на месте вершили суд и расправу. Боевиков, бравших в руки оружие, вне зависимости от пола и возраста, ждал расстрел на месте, а члены их семей отправлялись в далекое путешествие на восток, чтобы оказаться расселенными по российской глубинке под гласным надзором милиции и местной советской деревенской общественности. Активных боевиков в SO было что-то около трех тысяч, поэтому за месяц такой работы они закончились полностью.
Примечание авторов:*
Ну и мне тоже был урок, что голлизм, даже лишенный вождя — это не так безобидно, как было принято считать. Ситуация в девяносто втором году значительно мягче, коммунисты и их оппоненты там уже давно «не те», французская колониальная империя канула в лету, сохранив немногочисленные рудименты в виде «заморских департаментов», но все же ухо с обстановкой на местах нужно держать востро. Местный протестный контингент я могу посылать либо к себе в Метрополию, либо в Аквилонию, причем аквилонцы еще возьмут не каждого, да и мне не каждый нужен. Остаются только просторы «дикого» Каменного века, куда самый буйный контингент пойдет с одним ножом на пятерых. За другие нации я уверен, а вот французы могут забарагозить. Тут тщательнее надо.
Кстати, о колониальной империи. Энергооболочка подсказала, что вопрос обретения ядерного оружия перед французскими военными и политиками в Основном Потоке встал после поражения под Дьенбьенфу от вьетнамских коммунистических партизан. То есть изначально оно было предназначено не для борьбы против равновеликого противника, а для устрашения большой дубиной мятежных обитателей колоний. После такой информации облик бойцов сопротивления германскому фашизму как-то дополнительно поблек, и из-под него окончательно проступило мурло типичного людоеда и колониалиста.
Неоколониализм при этом ничуть не лучше. Орбитальная сканирующая сеть накидала мне фактов жесточайшей эксплуатации бывших колоний (преимущественно в Африке южнее Сахары), военных переворотов, интервенций и политических убийств, инспирированных французским истеблишментом и осуществленных наемниками самого бандитского толка. Впрочем, если вспомнить историю моего родного мира, то Муаммара Каддафи (а ведь тоже был глыба-человечище) свергли и убили не без участия французских политиков, военных и спецслужб.
Развитие капитализма во Франции не прошло этой нации даром, и, растеряв свои лучшие качества, она многократно усилила худшие. Впрочем, это опять же касается не всего французского народа, а только его политической элиты, которая раз от раза выглядит все омерзительней. И именно об этом (за исключением событий в мире пятьдесят третьего года) мне предстоит говорить с французским пока еще президентом Франсуа Миттераном.
И вот, когда бойцовая остроухая ввела этого персонажа в мой кабинет, я подумал, что так мог бы выглядеть не упокоенный труп: шаркающая походка, трясущиеся руки, пустой невидящий взгляд, который с трудом сфокусировался на моей особе.
— А, это Вы, месье Сергий, ужасный и беспощадный император Галактики? — каркнул он после небольшой паузы. — Вы возвели на месте павших Советов Новую Русскую Империю, выступили на стороне диких и необузданных сербов, не желающих признавать, что их время ушло, а потом решили под корень разрушить нашу европейскую цивилизацию, и теперь, полный торжества, любуетесь на одного низвергнутых владык погибшего мира?
«И этого знатного деятеля мировой социал-демократии когда-то называли лучшим другом Советского Союза», — шепнула мне энергооболочка.
«С такими друзьями не надо никаких врагов, потому что они друзья только сами себе, — отозвался я. — Я даже понимаю логику генерала де Голля в тот момент, когда он выводил Францию из военной организации НАТО. После начала большой войны в Европе обе стороны должны были истощить свои арсеналы и понести тяжелые потери — как в людях, так и в промышленном потенциале. И тут появляется не участвовавшая в этом блудняке ядерная держава Франция, вся в белом с блестками, и требует от своих ближних и дальних соседей покорности под страхом окончательного уничтожения».
«Вполне возможный вариант», — хмыкнула энергооболочка и отключилась.
Но это было еще не все.
— Топтал я вашу европейскую цивилизацию двумя ногами, ибо она есть мерзость в глазах Господних, — откуда-то из глубины моей сущности громовым голосом рявкнул младший архангел, мгновенно активировавший все атрибуты. — Ложь вы громоздите на предательство доверившегося, алчность — на оскорбительное пренебрежение другими народами, а венцом вашего сознания является чистая злоба в отношении тех, кто чище, умнее и добрее, чем вы. Доброту и миролюбие, кстати, вы воспринимаете как слабость, и в качестве единственного способа убеждения признаете только грубую силу.
Франсуа Миттеран отступил от меня на шаг назад, упершись в грудь остроухой, и только поэтому не упал. Глаза его, расширившись, смотрели куда-то поверх меня, рот хватал воздух — казалось, он вот-вот потеряет сознание или вовсе помрет от знакомства со Святым Кондратием (этот персонаж мифов и легенд тоже уже тут, держит наготове саван и инструменты для извлечения души пониженной сортности).
— Лилия! — произнес я в пространство, — ты мне нужна!
Хлоп! — И моя приемная дочь в своем прикиде божественной целительницы уже тут как тут.
— Я здесь, папочка, — заявляет она, оправляя свой древнегреческий хитончик. — Кого тут надобно вылечить?
— Вот этого человека, — я кивком указал на Франсуа Миттерана, — Бригитта Бергман считает небезнадежным по части сотрудничества. Но он сразу же при встрече наговорил мне дерзостей, а потом попал под ответный гневный залп моего внутреннего архангела. Месье Миттеран и прежде не выглядел хотя бы приблизительно здоровым, но теперь у меня появились сомнения в продолжении его существования. А это нежелательно…
Лилия посмотрела на будущего пациента и сморщилась.
— Если не принять экстренных мер, папочка, то сотрудничать с этим человеком сможет только Харон, — убежденно произнесла она. — Монета за перевоз — и вперед, на другой берег Стикса. И ты тут ни при чем. Ну почти. Главная его проблема — это рак простаты в терминальной стадии. Я, конечно, могу взяться за его лечение, но подумай, стоит ли овчинка выделки, ведь твоим искренним другом эта особь двуногого прямоходящего не станет никогда.
— Мои французские друзья из Аквилонии очень тепло отзываются о временах его правления, — ответил я. — А это сама по себе хорошая и весомая рекомендация. После него будет только Жак Ширак, консерватор из того же поколения, а потом все покатится под откос. Господин Миттеран — это последнее, что отделяет его страну от того казарменного порно, которое я готов ей устроить при поддержке своего вассала и ученика Рейнхарда Гейдриха. Его солдатам все равно, какую Францию оккупировать — сорок второго или девяносто второго года. Но я оставляю этот вариант исключительно на самый крайний случай, поэтому хочется договориться, а не рубить сплеча.
— Это все Буонапарте? — спросила Лилия.
— И он тоже, — ответил я. — А еще Генрих Наваррский, французский контингент из Аквилонии, храбрец Боске, инженер-генерал Бизо, другие члены регентского совета при императоре-младенце Наполеоне Втором, а также Мари Бонапарт. Ко всем этим людям я испытываю искреннюю симпатию и не хочу, чтобы их родину топтали ногами иностранные оккупанты. Такое, как я уже говорил, припасено у меня для местной Франции на самый крайний случай.
— Ну хорошо, папочка, — кивнула Лилия, — я за это берусь. Обследование можно провести прямо здесь, а вот лечить этого человека потребуется уже в Тридесятом царстве. Без живой воды и высокого уровня магии тут ничего не получится.
И в этот момент заговорил Франсуа Митерран, которому наши дозволенные речи энергооболочка переводила методом «прямо в голову».
— Месье Сергий знаком с Великим Корсиканцем и Генрихом Наваррским? — скрипучим голосом спросил он. — Но как такое может быть, ведь они давно умерли?
— Ваш мир далеко не первый на моем многотрудном пути, и совсем не последний, — ответил я. — В своих мирах начала семнадцатого и девятнадцатого века эти два великих француза вполне живы и здравствуют. С Генрихом Наваррским мы сразу стали друзьями на почве общей нелюбви к католическим зазнайкам, а вот Наполеона Бонапарта мне предварительно пришлось крепко поколотить в битве при Москве-реке* и взять в плен, вместе с остатками его армии. Но и с ними удалось поладить и даже подружиться. Я вернул его на трон с несколькими хорошими советами и наказом больше никогда не ходить походом на Россию. При этом в Европе император французов может делать все, что вздумается: брать штурмом Вену и Берлин, вешать австрийского императора и прусского короля на фонарях или отправлять их на гильотину — мне до этого не будет ровным счетом никакого дела. Главная цель — Англия. Империя, над которой никогда не заходит солнце, должна быть убита в зародыше, чтобы не было ее на планете Земля ни в каком виде. Тотальная война. Все для фронта, все для победы.
Примечание авторов:*
— Да, месье Сергий, вы страшный человек… или даже не совсем человек, — покачал головой Франсуа Митерран. — Когда вы разозлились, над вашей головой завис сияющий нимб, а за спиной распростерлись архангельские крылья. Скажите же, кто вы такой на самом деле?
— Нимб и крылья появляются тогда, когда во мне просыпается младший архангел, неотъемлемая часть моей ипостаси Специального исполнительного Агента Творца Всего Сущего, — вздохнул я. — Не стали бы вы мне дерзить, и ничего бы не было. Иметь дело с моей ипостасью самовластного монарха гораздо приятнее. И еще должен сказать, что не убиваю я вашу европейскую цивилизацию, а оттаскиваю ее за уши от того, что страшнее самой смерти. Через тридцать лет после нынешнего момента гноище и пепелище на месте нынешней Европы будет просматриваться уже определенно. Господин Клаус Шваб, на сходку к которому вы поскакали с такой готовностью, уже запланировал пауперизацию и элиминацию большей части человечества, и в первую очередь это касается чрезвычайно раскормленного европейского среднего класса, который перестал быть нужным после того, как пал великий оппонент на Востоке. Мне эти планы противны и как человеку, и как Специальному Исполнительному Агенту, поэтому я и действую с такой бесцеремонностью и решительностью.
— Я вам не верю, — заявил Миттеран. — Точнее, не хочу верить, так как всю жизнь считал, что устранение русской угрозы принесет Единой Европе одно только счастье и процветание. Наша мечта — это жизнь в безопасности, когда не надо будет готовиться к отражению нашествия диких и кровожадных московитских орд.
— И сколько раз за всю вашу историю с тринадцатого века московитские орды нападали на Европу и сколько раз разные европейские завоеватели ходили в грабительские походы на Восток, но были биты там смертным боем? — спросил я. — Первое не случалось ни разу, а вот примеров второго в истории осталось превеликое множество. Это России ради сохранения своей безопасности требуется постоянно находиться в готовности отразить вторжение на свою территорию армии двунадесяти языков, а потом, развернув ход войны вспять, сломать вражескую силу и водрузить Знамя Победы над столицей государства-агрессора. Когда вам нужно напугать кого-нибудь русской или советской угрозой, вы надеваете на себя шапку-ушанку, буденновку со звездой или казачью папаху, подходите к зеркалу и начинаете корчить рожи. Получается очень убедительно, только вот боитесь при этом вы исключительно сами себя. Однако я понимаю, что вымышленная угроза может оказаться даже страшнее настоящей, ведь, крича об ограничении российского влияния и готовясь к превентивной войне с московитскими варварами, вы сами приближаете неизбежность окончательного решения европейского вопроса во имя той же безопасности, только уже российских городов и весей. Урок двадцать второго июня сорок первого года мы, русские, запомнили крепко, и теперь никому не дадим повторить что подобное. Только мы не будем класть пусту целые страны, истреблять или угонять в полон народы. Нет. Пройдет пятнадцать или двадцать лет, европейцы привыкнут к придавившей их русской имперской власти, и не смогут даже и представить, что можно жить в своих маленьких племенных государствах, а не в огромной стране от Лиссабона до Владивостока.
— Я вам опять не верю, — покачал головой Миттеран, — к такому невозможно привыкнуть никогда.
— Привыкли же все прочие европейцы к оккупации американцев, — возразил я в ответ. — Франция пока стоит немного наособицу, но один из следующих французских президентов по имени Николя Саркози вернет ее в военные структуры НАТО, после чего американское господство на европейском континенте станет безоговорочным. Впрочем, помимо явной власти американских политиканов, президента и конгресса, есть власть тайная и почти незаметная, но при этом значительно более действенная. Я имею в виду транснациональные корпорации, которые уже сейчас решают, что ваша Франция будет производить, у кого и по какой цене покупать сырье и энергоресурсы и кому продавать готовую продукцию. Вот это и есть та дорога, что ведет прямо в ад. Стоит всего один раз заплатить датские деньги*, и вы уже никогда не избавитесь от датчан.
Историческая справка:*
А вот тут я явно попал пальцем в глаз: собеседник задумался.
— Ну хорошо, месье Сергий, — произнес он, — я тут слышал, что вы готовы обойтись без оккупации нашей милой Франции чужеземными войсками, и мешает этому только мое глупое упрямство. Допустим, я перестану упрямиться, признаю очевидное, то есть вашу победу, подпишу акт о капитуляции… И что же будет в подобном случае?
— У меня и в самом деле есть знакомые французского происхождения, которые о периоде вашего правления вспоминают с большой теплотой и ностальгией, — сказал я. — Чуть позже я вас с ними познакомлю. Их рекомендация значит для меня очень много, поэтому по Акту о капитуляции вы останетесь пожизненным президентом Франции на весь тот срок, пока глаз остер и рука тверда. Так же неизбежны будут ядерное разоружение и полный роспуск армии. Такие опасные игрушки французской нации ни к чему. От внешнего нападения вас будет защищать мой имперский протекторат, а самим становиться агрессорами я французскому государству не позволю. Так же не обсуждается выход Франции из всех европейских и евроатлантических союзов и договоров. Ваша затея с укреплением европейской интеграции была опасна в первую очередь тем, что остальные участники этого объединения находились под полным американским контролем, поэтому и НАТО и ЕЭС и МВФ и Всемирный Банк улетают со свистом во тьму внешнюю. Также я всемерно одобряю все ваши социальные программы, за исключением массового завоза иммигрантов из стран Третьего мира. Это люди не французы, и никогда ими не станут, французами не будут и их дети, поэтому, пока дело не зашло слишком далеко, эту лавочку требуется закрыть навсегда. Свожу я вас как-нибудь в Париж тридцать лет тому вперед — сами увидите, к чему привела такая дурацкая политика. Вместо завоза мигрантов повышайте лучше демографический потенциал коренных французов. Когда количество мам с колясками сравнится с числом дам с собачками, тогда вы поймете, что находитесь на правильном пути.
Видимо, по ходу этого спича у меня опять начали проявляться атрибуты Специального Исполнительного Агента, потому что Франсуа Миттеран, отступив на полшага с осторожностью спросил:
— Программа, конечно, интересная, но как же я ее смогу выполнить, если, по словам этой юной госпожи, нахожусь на краю смерти? Впрочем, то же самое мне говорили и наши французские доктора, так что ничего нового я тут не услышал. Моя болезнь неизлечима, и конец близок.
— Ваша болезнь не будет помехой долгой жизни, но только в том случае, если ей займется моя приемная дочь античная богиня Лилия, — сказал я. — Она лучший врач-маготерапевт во всех подлунных мирах, и не обращайте внимания на ее облик маленькой девочки, ибо настоящий ее возраст превышает тысячу лет…
— Святая Лилия-целительница, с твоего позволения, папочка! — перебила меня мелкая божественность, сделав книксен. — Впрочем, давай закончим с ненужными разговорами. Если этот человек сейчас тебе больше не нужен, тогда я его забираю и приступаю непосредственно к процессу врачевания. Примерно через неделю, когда болезнь в общих чертах отступит и можно будет перейти к амбулаторному лечению, получишь его обратно вполне пригодным к употреблению, и только тогда станешь разговаривать с ним политические разговоры о том, сколько и кому вешать в граммах.
— Хорошо, Лилия, — согласился я, — так и поступим.
Моя приемная дочь взяла французского президента за руку, хлоп — и их уже нет. Кстати, неделя в ванне — это очень много, за такое время Дух Города сумеет поставить пациенту все обучающие лекции-сны, сколько у него их есть. И разговаривать тогда с ним будет проще, а не так, как сейчас, когда из его головы через слово лезут европейские заблуждения и предубеждения. Даже в очень умную голову можно напихать столько глупостей, что хватит на всех пациентов Бедлама. Но что поделать, если такова вся европейская цивилизация, и чем выше мир, тем становится хуже.
1 февраля 1992 года, 19:40 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый»
Журналист-расследователь Дмитрий Юрьевич Холодов
Шаг в другой мир оказался для меня шагом в новую жизнь. Я чувствовал себя так, словно и в самом деле умер, и возродился здесь, на борту — подумать только! — галактического линкора из другой цивилизации. Странно: каким бы невероятным ни казалось все произошедшее, я и мысли не допускал, что вижу сон, как, вероятно, происходит со многими, пережившими подобное приключение. Наверное, причина в том, что, имея четкое мышление дипломированного инженера, я все же не утратил детское восприятие мира. Когда мне показывают что-то удивительное, но при этом являющееся фактом, я не пытаюсь отрицать это явление, как сделало бы большинство знакомых мне гуманитариев, а стараюсь встроить его в картину мира. Да, я сохранил веру в чудо, в справедливость и доброту… И как раз потому был столь потрясен коварством того, кто вместо документов, компрометирующих господина Грачева, прислал мне мину-ловушку… а ведь я доверял этому человеку. Так быть не должно, считал я раньше, и считаю сейчас.
Мне приходилось писать о серьезных вещах, подвергаться опасностям и риску, я знал, что мои коллеги-журналисты погибали при выполнении заданий, но при этом для меня всегда существовала и другая сторона бытия — та, в которой есть место сказке и чудесам. Сотворить свой собственный мир, где добро торжествует над злом, где вечные ценности, такие, как дружба, преданность и честность, неизменно одерживают верх над подлостью, завистью и глупостью — что еще может приносить такое чувство умиротворения и радости? Мои сказочные истории, которым в нашей газете была выделена последняя полоса, были довольно популярны, делая издание еще более востребованным.
И это «пописательство» я вовсе не считал баловством. Наоборот, хотелось бы посвящать этому больше времени. В душе я ощущал себя истинным сказочником, вроде Андерсена… Однако при коллегах приходилось блюсти реноме отчаянного журналиста, специализирующегося на горячих расследованиях, что и было моим основным не то что призванием, но, скажем, так, делом чести. Кроме того, на сказочках трудно было заработать по-настоящему, и я тешил себя мечтой, что лет этак через десять-пятнадцать, когда в стране станет спокойней, а благосостояние народа вырастет, у меня получится издавать книжки для детей. Я рассчитывал, что и сам к тому времени уже женюсь и обзаведусь парочкой ребятишек. Я всегда был оптимистом. И, хоть много раз видел убитых людей, просто не мог представить себе, чтобы такое могло произойти со мной…
И вот сейчас, когда удивительные знания заполняют голову, делая меня как-то сразу мудрей, словно прожито уже лет триста, с шокирующей отчетливостью становится понятно, что лишь несколько мгновений отделяло мою жизнь от страшной черты, за которой нет уже ничего. Слезы матери, отца, брата и сестры, их неизбывное горе… И — незавершенное дело. Не доведенное мной до справедливого конца. По моей ли глупости и доверчивости? Да. Несомненно. Мне всегда было свойственно судить других по себе. Мне не хватало здоровой подозрительности, звериного чутья — всего того, что можно назвать чувством самосохранения. Много раз судьба уберегала меня от беды, и в какой-то момент стало казаться, что так будет вечно. Многие риски были мной недооценены, и только теперь приходит понимание, что спасало меня ни что иное, как чудо. Ибо они и вправду есть, эти самые чудеса…
И сейчас, набравшись вселенской мудрости в этом «гипнопедическом классе», я понял много такого, от чего мою душу словно проскребло изнутри металлической щеткой. До боли, до крови… Но таким образом я очищался. От заблуждений, от легковесности, от наивности. Я и вправду возрождался — уже другим, ЗНАЮЩИМ. И перед мысленным взором стояли, как на большом экране, две картинки: мое разорванное тело в кабинете редакции — и я, живой, улыбающийся, сильный и бодрый, шагающий по широкой бесконечной залитой солнцем дороге. Меня спасли — следовательно, я имею ценность для своих спасителей. Впрочем, я уже осознаю эту ценность всем своим существом. Но заключается она не в том, чтобы служить интересам этих людей, а в том, чтобы служить человечеству, как бы пафосно это ни звучало.
Собственно, во всем, что касается деятельности господина Серегина, не может быть никакого пафоса — только идея. Ясная, отлично сформулированная идея, поражающая своей простотой и в то же время величием. Идея того добра, которое с кулаками, а еще справедливости и милосердия. С добрыми тут поступают по доброму, а со злыми — по злому. Император Галактики тоже ненавидит таких людей, как господин Бурлаков и господин Грачев, но он не пишет о них разоблачительных статей, его справедливость имеет прямое действие. Сначала он приводит к власти в государстве правильных людей, а уже те расправляются с мерзавцами со всей возможной решительностью. В числе прочего, мне показали сцену, когда майор госбезопасности, суровый, будто опричник Ивана Грозного, зачитывает господину Бурлакову постановление об аресте, и тот прямо на месте лишается чувств от страха перед возмездием за содеянное.
Конечно, о многом еще предстоит размышлять… Меня совсем не радует тот факт, что в не слишком отдаленном будущем все станет не совсем так, как мечталось. Там, на земле, в моей стране, люди продолжают отчаянно грезить о «развитом капитализме», который, надо лишь немного потерпеть, наступит после того, как будут устранены все негативные явления переходного периода. Теперь я знаю, что все гораздо сложней… Господин Серегин считает тот самый «развитой капитализм» абсолютной мерзостью, ведущей человечество к развоплощению и гибели, тому самому «концу истории», о котором писал Френсис Фукуяма. Какой может быть конец истории, говорит он, если предназначение человечества заключается в том, чтобы взметнуть цивилизацию к звездам? И за примерами далеко ходить не надо — вот вам Американский Корпоративный Директорат, существовавший в том мире, где Рузвельт умер молодым, и Америка вышла из Великой Депрессии через военный переворот в пользу крупного капитала. Ничего счастливого в той системе не было: тонкая пленка роскоши поверх наслоений бедности и нищеты, удерживаемая от социального взрыва полицейской диктатурой.
Однако отрицает он и марксистский коммунизм, который нам в качестве будущего рисовали товарищи Ефремов и Стругацкие, называя его утопической казарменной мерзостью. Мол, точно так же было устроено сатанинское Царство Света демона Люци (в миру Великого Пророка Иеремии Джонсона), но никаким всеобщим счастьем там даже не пахло, а был один лишь неизбывный ужас и кошмар. При этом неэффективность государственной собственности он считает мифом. При Сталине с подпоркой из артелей промкооперации и кустарей-одиночек она была вполне эффективна, и только после тотального огосударствления всего и вся при Хрущеве утратила потенциал.
Идеалом он считает смешанную систему, когда государственная собственность существует там, где это необходимо, а частная — там, где уместно. Мол, было в мирах будущего такое белорусское экономическое чудо, которое при наложении на российский масштаб должно дать невиданное могущество и процветание. При выборе из двух крайностей идти надо золотой серединой, как между Сциллой и Харибдой. И только если на Россию напал внешний враг, господин Серегин откладывает в сторону измерительные инструменты и берется за меч — и тогда летят кровавые клочья во все стороны и раздается заунывный вой погибающих иноземных завоевателей. Это занятие он любит больше всего, да только вот спасать нас по большей части нужно от самих себя.
Но как, как донести до наших людей то, что стало известно мне? Есть ли надежный способ изменить сознание народа, чтобы перестал он ожидать счастья там, где его нет, и не может быть, а принялся строить будущее собственными руками? Какую же тяжелую задачу предстоит решить Серегину… Но у него получится, не может не получиться, ведь он всегда все тщательно измеряет, и лишь потом вскрывает нарывы с хирургической точностью. Увлекательно будет смотреть на этот процесс. Впрочем, почему только смотреть? Я готов сделать все, что в моих силах! А потом, когда придет спокойствие, и наш мир будет обустроен и направлен на верный путь, я, пожалуй, смогу посвятить себя любимому делу — написанию сказок для детей. Вот только кажется мне, будут теперь эти сказки уже совсем другими… не теми, какие я написал бы, оставшись в живых, но не испытав этого приключения.
Трудно описать мое состояние в тот момент, когда я выходил из гипнопедического кабинета. Но я попробую. Если вкратце и образно, то получается следующее: если раньше жизнь в целом представлялась мне довольно простой арифметической задачей, то теперь она приобрела вид иррационального уравнения с несколькими неизвестными. Это что касается восприятия действительности в моем времени. При этом я словно бы прожил какую-то дополнительную жизнь, где, упав однажды в самый низ Мироздания, поднимался вместе с Серегиным и его прибавляющимся окружением вверх по мирам. Удивительное дело: теперь я ощущал в себе какую-то небывалую отвагу, совсем не похожую на безрассудство — скорее, это было похоже на обладание некой защитой, и в то же время стимулом. Все мое существо жаждало деятельности. И… знаний! Я понял, что, чем больше мне становится известно, тем больше информации хочется еще получить. Малейшие детали, подробности… Журналистская привычка? Вряд ли дело в этом. Склонен полагать, что такое желание возникает у большинства попавших под влияние императора Галактики. Однако что-то подсказывало, что мне дали ровно столько, сколько было сейчас необходимо. При этом беспримерно много.
Я старался сосредоточиться на мыслях о собственном мире: голова шла кругом, стоило только вообразить, как велико влияние Серегина в Мироздании, как много в этом Мироздании разнообразных миров и так называемых «последовательностей». А необычные расы, каких нет на Земле? Вон, идет по коридору одна из таких… И я уже не таращусь на нее как на диковинку — знаю, что это сибха. Все представительницы этого народа похожи на только начинающих взрослеть девочек. И она мне улыбается… Сибхи всегда всем улыбаются, потому что они милы, добры и жизнерадостны, а обидеть эту женщину-ребенка считается самым мерзким поступком, какой только может совершить человек.
Сибха прошла мимо, и только потом я осознал, что на моем лице тоже играет улыбка. И мне долго не удавалось сделать серьезное лицо. Радость переполняла меня. Я остановился и прикрыл глаза. В этот момент я остро переживал свое… везение, что ли, хотя, как я теперь догадываюсь, в империи Серегина нет понятия случайности. Он сказал, что спасти меня ему повелел сам Бог, а с ним не спорят. Как бы там ни было, а отныне мне уже не придется умереть молодым… Более того — передо мной открываются широкие перспективы. Ведь я уже все понял о себе — понял и сделал выводы.
И я решительно зашагал вперед, чтобы вновь встретиться с ним, императором Галактики, ставшим вдруг таким понятным и близким, что казался мне теперь почти что старшим братом. Братом, который никогда не предаст, поможет, поддержит, наставит и даст добрый совет. Мне запомнилась его фраза, что использовать можно туалетную бумагу, а с людьми нужно работать. Сотрудничество с таким человеком — это лучшее, что могло случиться в моей жизни.
18 октября 1994 года, 13:45 мск. Москва, улица 1905 года, дом 7с1, 7-й этаж, редакция газеты «Московский комсомолец»
В родной редакции Дмитрий Холодов, уже сутки как «покойный», появился как ни в чем не бывало: вошел в парадное, поднялся на лифте на седьмой этаж, и оказался в родной атмосфере. Все было как обычно, но не совсем. После суток, проведенных на борту галактического линкора, местная обстановка выглядела предельно отсталой, затхлой и провинциальной, а коллеги по журналистскому ремеслу казались людьми, разменивающими жизнь на тлен и суету.
Осмотревшись, Холодов сделал лицо человека, знающего очень большую тайну, и решительно направился в сторону кабинет шефа.
— Павел Николаевич у себя? — спросил он у секретарши. — У меня к нему очень важное дело…
Та, не глядя, сняла трубку внутреннего телефона, отщелкала наманикюренными пальцами короткий двузначный номер и грудным голосом произнесла:
— Павел Николаевич, к вам Холодов. Пусть войдет? Хорошо!
Последовал величавый кивок (как открытый шлагбаум: мол, проходи), и посланец Серегина шагнул в кабинет владельца и главного редактора газеты «Московский комсомолец», плотно прикрыв за собой дверь.
— Добрый день, Павел Николаевич, — поздоровался журналист. — У меня для вас есть очень важные новости.
— Слушаю тебя, Дмитрий, — почти равнодушно ответил тот. — Так что же было в том чемоданчике, за которым ты с такой прытью поскакал на Казанский вокзал?
— Бомба там была, — глядя прямо в глаза шефу, спокойно ответил тот. — Точнее, мина-ловушка.
Редактор слегка нахмурился. В его глазах читалась озабоченность вкупе с недоверием. Он уже открыл было рот, чтобы что-то спросить, но Дмитрий опередил его.
— Как видите, все обошлось, — улыбнулся он одними лишь губами. — Меня вместе с этим чемоданом немного похитили, но лишь для того, чтобы натыкать носом в это обстоятельство. — Он потянулся ко внутреннему карману. — Дальнейшее, пожалуй, будет проще показывать, чем рассказывать.
В руке у Холодова оказался плоский удлиненный предмет, ничуть не похожий на местные сотовые телефоны. Дмитрий откинул тонкую обложку, как на записной книжке, несколько раз прикоснулся пальцем к засветившемуся экрану и сказал*:
— Сергей Сергеевич, я в кабинете у шефа.
Примечание авторов:*
— Понял тебя, Дмитрий, сейчас буду, — глубоким мужским баритоном ответил предмет.
И тут же произошло такое, отчего хозяин кабинета чуть было не уронил на пол отвисшую челюсть. Чуть в стороне от Дмитрия Холодова в пространстве открылся проем в какое-то другое место, и оттуда в кабинет шагнули мужчина и женщина такого устрашающего и решительного вида, что при их виде у господина Гусева непроизвольно опустились руки, а по коже пошел мороз. И главным пугающим явлением были нимбы, зависшие над головами нежданных гостей: бело-голубой у мужчины и багрово-алый у женщины.
— Император Четвертой Русской Галактической Империи и Специальный Исполнительный Агент Творца Всего Сущего Сергей Сергеевич Серегин, а также имперская маркграфиня и Адепт Хаоса госпожа Кобра, — официальным тоном, будто заправский герольд, возгласил Холодов, и уже тише добавил: — Это госпожа Кобра украла меня вместе с чемоданчиком, чтобы в безопасных условиях специальной лаборатории галактического линкора наглядно показать, какой смертельный сюрприз приготовили для меня неизвестные «доброжелатели».
— Добрый день, Павел Николаевич, — поприветствовал Серегин хозяина кабинета. — Для вас он действительно будет добрым, если вы согласитесь на мое предложение о сотрудничестве.
— А если откажусь, вы меня убьете? — вскинул голову еще не вполне пришедший в себя редактор.
— Да нет, убиваю я только на поле боя и казню лишь отъявленных негодяев, но это не про вас, — с жесткой усмешкой ответил страшный визитер. — В случае отказа я просто назову вас дураком и забуду, где такой живет на свете, обратившись к менее очевидным вариантам. И только в случае, если вы попытаетесь мне противодействовать, я сотру вас с лица земли, потому что на войне как на войне, и оскаленные на меня зубы я привык вбивать в глотку до самых гланд.
После такого грозного заявления, не оставляющего сомнений в своей правдивости, Павел Гусев и не знал, что и ответить, и лишь открывал и закрывал рот, не в силах отвести взгляд от этих двоих. Внутренне он весь трепетал, стараясь контролировать себя, чтобы его нервозность не особо бросалась в глаза визитерам. И лихорадочно соображал, что бы это все значило. Не сходит же он с ума? В среде либеральных набольших московских людей не было принято выражаться так прямо и бескомпромиссно, не используя самой грязной нецензурной брани. При этом, даже несмотря на нимб, который мог быть простой декорацией, веяло от этого Серегина какой-то нездешней брутальностью, жесткостью и властностью, как от человека, всегда делающего то, что обещал, и добивающего врагов до конца. И в то же время друга или союзника он никогда не предаст, не ударит в спину и не оставит без поддержки в тяжелый момент. Хозяин «Московского комсомольца», начавший карьеру в среде высшей комсомольской номенклатуры (тот еще клубок скорпионов и ехидн), а потом выбившийся в крупные предприниматели (где тоже человек человеку волк), чувствовал это совершенно определенно. Вот и Дима Холодов, по сути, наивный мальчик в теле взрослого мужчины, и в то же время жесткий журналист-расследователь, доверяющий только фактам, смотрит на новых знакомых с доверием и даже обожанием. А это тоже показатель — ведь он уже был там, по ту сторону проема в пространстве, видел все собственными глазами и щупал руками, и весь его вид говорит о том, что этот Серегин и его спутница — именно те, за кого они себя выдают. Да и прибор, через который Дмитрий связался со своими новыми знакомыми, по сравнению с японскими и американскими сотовыми и спутниковыми изделиями, выглядит как «Мерседес» шестисотой серии рядом с телегой. Сразу виден совершенно другой технический уровень, чем у здешней цивилизации.
Господин Гусев тоже имел высшее инженерное образование, только не механическое, как Холодов, а геологическое. Если инженер-механик задается вопросом, как что-либо устроено, то геолога интересует, есть ли под ногами что-нибудь интересное, вроде нефтеносного пласта или золотой жилы. Если нет, то лучше пойти бурить в другом месте. Особое чутье на такие вещи для геолога — второе счастье. И в политике то же самое. Надо знать, кого держаться в настоящий момент, а кого следует без сожаления оставить, чтобы этот камень не утянул за собой на дно. Правила выживания в демократическом политическом террариуме именно таковы.
— Ну, хорошо, господин Серегин, — примирительным жестом вскинул руки редактор, — так сразу отказываться от вашего предложения я не буду, тем более что вы еще не очертили пределов желаемого сотрудничества… Однако согласитесь, что и о вас самом, и о той империи, которую вы тут представляете, лично мне не известно совсем ничего, за исключением того, что вы можете открывать вот такие двери в пространстве, переходя из одного места в другое как из комнаты в комнату. Это, конечно, демонстрация могущества, но ее совершенно недостаточно для определения границ возможного, гм, взаимодействия. Дима, конечно, у вас там был, много чего видел, но одной его уверенности в том, что вы есть то, чем кажетесь, мне, извините, мало. В наше время, знаете ли, шарлатан на жулике сидит, и мистификатором погоняет. А у меня фирма серьезная, люди моей газете верят, так что обманываться мне никак нельзя…
— Вот теперь, господин Гусев, я слышу от вас вполне разумные речи, — с удовлетворением произнес Серегин. — Котами в мешках я не торгую, поэтому готов выложить перед вами на стол все карты — и игральные для покера, и географические, и даже частично тактические, в той мере, в какой это будет соответствовать поставленной перед вами задаче. Карта первая: мы с госпожой Коброй происходим из вашего будущего, из две тысячи шестнадцатого года, и уже поэтому многое из того, что для вас пока тайна за семью печатями, мы помним как свое свершившееся прошлое. Убийство Дмитрия Холодова сутки назад по вашему времени прямо тут, в редакции, через подрыв заминированного чемоданчика, относится как раз к числу таких событий. Поначалу это дело прошло почти незамеченным, так как в вашей действительности постоянно кого-нибудь взрывают, стреляют, выбрасывают из окна или травят ядом, и это не только журналисты, но и генералы, политики и крупные бизнесмены, не чета вам самому. Запишите себе на манжетах: беспредел — это высшая стадия развития либерализма. Но потом, через четыре года весьма бурных политических пертурбаций, о чем мы с вами еще поговорим, Генпрокуратура по чьему-то политическому заказу приплела к этой истории очень уважаемых лично мною людей. Это дело, по причине отсутствия каких-либо фактических доказательств, трижды разваливалось в суде с полным оправданием обвиняемых, причем в последний раз это была Военная Коллегия Верховного Суда. Всё — выше в судебной иерархии стоит только сам Господь Бог, но он своих вердиктов на гербовой бумаге, с подписью и печатью из Небесной Канцелярии смертным не пересылает. При этом настоящие убийцы Дмитрия остались не выявленными и не наказанными, ибо, как я подозреваю сейчас, дело это не такое простое, каким казалось при рассмотрении невооруженным взглядом рядового гражданина. Тут еще моей службе безопасности копать и копать. Надеюсь, эта карта понятна?
— Да, — кивнул хозяин кабинета, — все, что вы сказали, понятно и не противоречит, гм, окружающей реальности. Должен признаться, что у нас и в самом деле регулярно убивают известных людей, и заказные уголовные дела тоже далеко не редкость.
— Ну хорошо, — кивнул Серегин, — идем дальше в нашем пасьянсе. Карта вторая — структура Мироздания, как она есть. Без этого вам будет непонятно все остальное.
— Постойте, господин Серегин, — прервал его господин Гусев, — поскольку наша неожиданная встреча перерастает в нечто большее, и разговор у нас намечается долгий, прошу вас и госпожу Кобру садиться вон туда, в кресла. И ты, Дима, тоже присядь на стуле в уголке. Быть может, и ты еще пригодишься. По крайней мере, прогонять тебя за дверь или оставлять стоять мне теперь кажется неправильным.
Серегин с Коброй сели и обменялись мыслями на волне Магической Пятерки — что, мол, в присутствии Специального Исполнительного Агента Творца Всего Сущего даже в прожженном капиталисте-эксплуататоре просыпается нечто человеческое.
— Итак, о Мироздании, — продолжил повествование Серегин. — Миров в нем не один, как кажется обычным людям, не два и не три, а превеликое множество. При этом в глубоком прошлом они встречаются в единичных количествах, однако по мере развития человечества их сеть становится гуще и чаще. Еще миры делятся на те, что лежат на Основной Последовательности — то есть те, что не подвергались постороннему влиянию в ходе своего исторического развития; и искусственные, которые такому воздействию подвергались. Кроме того, достоверно известно о трех случаях прямого Божественного вмешательства, начисто купировавших существовавшие на тот момент исторические последовательности и направивших развитие человечества по иному пути. Это Всемирный Потоп, ликвидация Содома и Гоморры и воплощение Божьего Сына в Иисусе Христе. Все остальные искусственные миры с не столь фатальными последствиями с ведома и по поручению Творца создавали Специальные Исполнительные Агенты вроде меня. Ваш мир до вчерашнего дня тоже был частью Основной Последовательности, но после того, как в назначенный срок в редакции вашей газеты не произошло ровным счетом ничего страшного, он вышел из накатанной колеи и получил право на самостоятельное развитие.
В этот момент за окнами прогремел отдаленный гром, будто прямо над Москвой на сверхзвук перешел бомбардировщик Ту-22М3.
— Ну вот, разлетались, — поморщился господин Гусев.
— Это отнюдь не то, что вы подумали, — поправил его Серегин. — Это мой Патрон скрепил сказанное своим подтверждением и одобрением. Хотите верьте, хотите нет, но сейчас вы у Творца Всего Сущего как на ладони, со всеми своими достоинствами и недостатками.
И тут же гром прогремел еще раз.
А вот после повторного знамения хозяину кабинета откровенно поплохело, ибо грешен он был хоть и не так, как Иуда, но куда поболее среднестатистического гражданина. Нельзя же ходить по колено в дерьме, и не измазаться. Однако в самом этом страхе крылась возможность спасения, ибо совсем безнадежный грешник о своем падении даже не подозревает.
— Лилия! — сказал в пространство Серегин, — ты мне нужна.
Хлоп! — И мелкая божественность тут как тут.
— Я здесь, папочка, — заявляет она. — Кого тут надо вылечить?
— Вот этому человеку, — Серегин кивком указал на господина Гусева, — стало плохо после того, как я сказал ему, что прямо сейчас на него смотрит Отец Наш Небесный. Посмотри, что можно сделать, чтобы он снова был доступен для разговора.
— Грешник, значит? — сморщила нос Лилия.
— Праведники в этом мире тоже есть, и один из них среди нас, только тут они пока ничего не решают, — сказал Серегин. — Так что делай свою работу, а я буду делать свою.
Лилия обернулась, послала остолбеневшему на своем стуле Дмитрию Холодову очаровательнейшую улыбку, после чего подошла к сидевшему за своим начальственным столом господину Гусеву и прикоснулась указательным пальцем к его руке. Раздался звук «чпонг!», в воздухе запахло нашатырем (простейшее же медицинское заклинание), после чего владелец «Московского комсомольца» встряхнул головой и сфокусировал взгляд.
— Ну я пошла, папочка, — заявила Лилия, после чего со звуком «хлоп!» отправилась по своим делам, оставив хозяина кабинета недоуменно хлопать глазами.
— Не стоило так нервничать, Павел Николаевич, — укоризненно произнес Серегин. — Господь — он совсем не злой, и желает не окончательной погибели грешника, а его исправления. Чистосердечное сотрудничество с Его Специальным Исполнительным Агентом, то есть со мной, есть вернейший путь к райскому блаженству, если вам по душе провести таким образом целую вечность.
— А что, в этом деле есть варианты? — поинтересовался тот, несколько ошарашенно озираясь и прислушиваясь к своему организму.
— Есть, — подтвердил Серегин. — Деятельные натуры бегут от райского блаженства, как из тюрьмы. Впрочем, данный вопрос не входит в тему сегодняшнего разговора, так что давайте вернемся к нашему пасьянсу.
— Да, давайте, — согласился господин Гусев, — поговорить о вариантах загробной жизни мы еще успеем.
— Карта третья, — сказал Серегин, — история того, как капитан сил специального назначения главного разведывательного управления генерального штаба превратился в бога-полководца священной оборонительной войны, Патрона Воинского Единства, Специального Исполнительного Агента Творца Всего Сущего, Бича Божьего, Адепта Силы и Порядка, самовластного князя Великой Артании, Защитника Земли Русской и императора Четвертой Русской Галактической Империи. С того момента, как все началось, по моему личному счету, прошло три года, четыре месяца и семнадцать дней…
Страшный визитер принялся рассказывать хозяину кабинета историю своего возвышения железом и кровью, стараясь не растекаться мыслью по древу, но и не упускать ключевых моментов. Так прошло то ли два, то ли три часа.
— Да, господин Серегин, — сказал Павел Гусев, увлеченный повествованием так, что даже и не заметил пробежавших часов, — вы воистину страшный человек, не знающий сомнений. Махнул мечом направо — появилась улица, махнул налево — возник переулочек, перешагнул через трупы и пошел дальше искать еще не убитых врагов.
— Ни разу мой меч не был обнажен ради неправого дела! — рявкнул Серегин, изо всех сил сдерживая рвущегося на свободу архангела. — Всегда я выступал в защиту слабых и униженных, оборонял мирных поселян, а коренные интересы русского народа ставил превыше желаний разных властителей! А еще я старался дозу насилия отмерять по силе сопротивления, никогда не добивал раненых, не истреблял пленных, и казнил смертью только самых отъявленных мерзавцев. Такой субстанции, как совесть, а еще желания не навредить и не ухудшить ситуацию, во мне имеется вполне достаточное количество. Творец Всего Сущего поднял меня на такую высоту именно потому, что я — один из лучших из его сыновей. Ваш мир — следующий на моем трудном пути. Пока я в нем почти ничего не сделал, только вошел, но уже один хороший человек, праведник и большой талант, остался жив, в то время как в Основном Потоке он должен был умереть. И это только начало, ибо впереди у вас воистину роковое время, перед которым я никак не могу остаться безучастным. Зло будет наказано насмерть, ибо иначе я не умею, а добро непременно восторжествует!
Несмотря на все усилия воли Специального Исполнительного Агента, к концу этой речи его нимб сиял ярко как зенитный прожектор, а голос гремел подобно иерихонской трубе. И только заклинание Полога Тишины, совершенно не замеченное господином Гусевым, позволило прочим сотрудникам редакции остаться в неведении о том, что происходит в кабинете шефа. А то переполоха бы было, как от бойцового пса, проникшего в курятник. Лизы Коган, они такие, нервные.
Пан Гусев тоже был в состоянии, близком к шоку, только разумения на этот раз не утратил.
— Постойте… — тихо сказал он, когда стихли последние громовые раскаты, а нимб потускнел, утратив неистовый накал. — Какое может быть впереди у нас роковое время, когда конфликт с западным миром был полностью исчерпан вместе с крахом коммунистической идеологии и распадом Советского Союза?
— Вы забываете, что я происхожу из мира, опережающего ваш более чем на двадцать лет? — с суровой усмешкой ответил Серегин. — Более того, один из моих Верных, командир тактического бомбардировщика капитан Зотов прибыл из две тысячи двадцать второго года, а это еще шесть лет вверх по Основному Потоку. Господин Маркс включил в свою теорию много разной ерунды… Но вот одно его положение всегда срабатывает с неизбежностью ньютоновского закона Всемирного Тяготения: капитал, утративший способность к территориальному расширению или углублению эксплуатации, неизбежно сталкивается с кризисными явлениями, ибо объем ренты, изымаемый чрезмерно алчной западной буржуазией из экономики, делает невозможным воспроизводство платежеспособного спроса. Особенно разрушительно в этом смысле действует банковский капитал. И рента при его функционировании максимальна и платежеспособный спрос он производит в самом минимальном количестве. Чтобы сбалансировать это уравнение, и требуется расширение на новые рынки и углубление эксплуатации, желательно в колониях, за пределами той территории, которую данный капитал считает своей метрополией. К началу двадцатого века период колониальной экспансии закончился, все пригодные для освоения территории разделили между собой Британия, Франция, Голландия и Португалия, при этом Североамериканским Соединенным Штатам в качестве объекта для эксплуатации достались страны Центральной и Южной Америки, а также Филиппины. Удобное же дело — колониализм на самообслуживании, когда эксплуатация ресурсов почти такая же, как в Бельгийском Конго, а с поддержанием в покорности местного населения за малую денежку справляются местные сукины дети. Первая Мировая Война была схваткой за выживание между британским, французским и германским капиталом, опоздавшим к разделу мира. При этом Россия на карте мира как бы присутствовала, а вот российский капитал находился на самых миноритарных позициях, потому что семьдесят процентов заводов, фабрик, шахт и нефтяных приисков принадлежало иностранным владельцам. А это, батенька, уже признак полуколонии, только до поры было неясно, чьей именно. В ходе той войны явных победителей не было — как сказал один умный человек, выиграли Ленин, который вообще воевал не за это, и немножечко САСШ. Немножечко — потому, что военные долги, которыми американцы обязали страны Антанты, оказались неоплатными, и это в итоге привело к Великой Депрессии. Все остальные проиграли вчистую, даже те, что считались победителями, ибо затраты на боевые действия кратно превысили весьма скромную добычу. На следующий раунд этого чемпионата мировой капитал зашел через двадцать лет, и на этот раз весь выигрыш, за небольшим исключением, доставшимся Советскому Союзу, сгребли со стола американцы. После сорок пятого года именно американские банки и корпорации прямо или косвенно контролировали все территории за пределами Советского Союза и стран Народной Демократии. Французский, германский и британский капиталы маргинализировались, и уже не играли сколь-нибудь значимой роли. Повышать изымаемую ренту можно было только за счет углубления эксплуатации, в основном в странах Третьего мира, но это, в свою очередь, гальванизировало стремительно краснеющие национально-освободительные движения. Если бы не безумный клоун Никитка, своими прыжками возбужденной макаки подорвавший все, что возможно — сельское хозяйство, промышленность, армию, госбезопасность, идеологическую базу и политический авторитет Советского Союза — то к середине семидесятых годов у американцев посыпалось бы все, сначала в Европе, а потом и дома. Но из-за дурацкого волюнтаризма Советский Союз стал слабеть быстрее своего американского конкурента. А потом на мировой сцене появился Горбачев, который принялся делать геополитическому противнику один подарок за другим. Чем все закончилось, вы знаете. Западный, в первую очередь, американский капитал рывком захватил освободившееся пространство и принялся его осваивать через своих сукиных сынов, то есть повышать норму эксплуатации. Падение уровня промышленного производства, безумная гиперинфляция, стремительный рост внешней задолженности, а также смертельный конфликт между президентом Ельциным и Верховным Советом год назад стали следствием именно этого явления. Процесс в разгаре, и дальше будет только хуже. Дальнейшее углубление эксплуатации территории Российской Федерации западным капиталом возможно только через территориальное расчленение страны на фрагменты размером с Гондурас, при такой же степени их суверенности и материального благосостояния населения. Однако эти планы западных финансово-политических кругов вступают в явственное противоречие с устремлениями стремительно формирующейся российской политической и финансовой элиты. Это ее законный пирог собрались делить ненасытные едоки с Уолл-Стрит и Лондонского Сити, это ее собираются выкинуть на свалку истории, потому что Боливар не вынесет двоих. Первый клин в российскую территорию уже вбит, и называется он Ичкерия. Восстановление конституционного порядка на территории Чечни будет первой схваткой за выживание России как государства и русских как народа. Как видите, в этом конфликте не просматривается никакой идеологии, лишь низменные экономические интересы. Люди со временем не меняются, и страны тоже. Колониальные державы восемнадцатого-девятнадцатого века и в двадцать первом веке с ослабевшим конкурентом будут вести себя так же, а североамериканцы, частью истребившие, частью загнавшие в резервации своих индейцев, с тем же равнодушием постараются маргинализировать и элиминировать русский народ. Слишком много на территории России разных природных богатств — от золота, бриллиантов, нефти и газа, до крупнейшего в мире запаса чистой питьевой воды в озере Байкал.
— Вот оно что, оказывается… — нехорошо прищурившись, произнес Павел Гусев. — А мы-то, наивные, думали, что раз мы больше не коммунисты, то нас оставят в покое. Обманули, получается, господа американцы?
— И не один раз, — кивнул Серегин. — Если реклама (не всегда добросовестная) — это двигатель торговли, то обман — это двигатель западной политики.
— Ну хорошо, — сказал хозяин кабинета, потирая руки, — а теперь, если можно, в общих чертах расскажите как развивались события в вашем личном прошлом… до две тысячи шестнадцатого года.
— Первую схватку из-за внутренней слабости и неорганизованности Россия свела вничью после двух лет кровопролитной и, прямо сказать, бестолковой войны, — сказал Серегин. — И Ичкерию ликвидировать не удалось, и страна сумела не развалиться. И почти сразу же в мире грянул мировой кризис, не такой сильный, как Великая Депрессия, но досталось всем. В России, например, из-за этого явления случился дефолт по краткосрочным государственным обязательствам, что вызвало падение экономики на самое дно, минус пятьдесят два процента к уровню девяносто первого года. Второй натиск случился летом девяносто девятого года, причем широким фронтом — и в Чечне против России, и в Средней Азии против тамошних постсоветских государств. Но за некоторое время до роковых событий президент Ельцин назначил премьером правильного и способного человека, поэтому такой бестолковщины, как в первый раз, в Чечне уже не было. Пусть не быстро и с потерями, но российская армия побеждала боевиков за явным преимуществом. А в канун нового двухтысячного года первый президент, выступая перед народом, сказал: «Я устал, я ухожу», и передал власть молодому сильному преемнику. Все, с тех пор мы только наступали на всех фронтах, отбирали утраченные пяди и крохи, становились сильнее, умнее и независимее, и одновременно с этим западные страны усиливали на Россию экономическое и политическое давление. В две тысячи восьмом году Америку, а за ней и весь мир, тряхануло еще одним серьезным экономическим кризисом, который там начали заливать напечатанными долларами. И тут же Китай, выбившийся сначала на второе, а потом и на первое место в мировой экономике, встал рядом с Россией «спина к спине, крепче, чем скала». Мао, конечно, был еще тот деятель, но Хрущ, поссоривший Советский Союз с Поднебесной, заслуживает стекловаты в гроб, и побольше, побольше. Свою задачу на данный момент я вижу в том, чтобы срезать угол, на шесть лет раньше вывести страну на магистральный путь развития и грамотно, без потрясений и катаклизмов, передать высшую власть тому человеку, который воспользуется ей в интересах всего народа, а не в личных.
— Ну что же, господин Серегин, — произнес Павел Гусев, — идея срезать угол мне нравится, и ради нее я согласен сотрудничать с вами не за страх, а за совесть. Но как быть, если люди, которым не понравится эта моя деятельность, захотят убить уже не Диму, а меня самого?
— Люди, которые пошли со мной на сотрудничество, неприкосновенны, — ответил Серегин. — Если вам прямо в редакции попробуют устроить «маски-шоу», то практически немедленно сюда явится мой спецназ, положит всех мордами в пол и начнет разговаривать разговоры на командно-матерном языке. Но особо интересно может получиться, если это будет германоязычная часть моей армии. Персональный генератор защитного поля, или даже устройство, создающее защитный кокон остановленного времени, защитят вас от любой механической угрозы — от удара ножом до термоядерного взрыва, а специальные датчики предупредят вас, если поблизости имеются отравляющие вещества или источники радиации. И опять же на месте событий появляется мой спецназ и начинает разбираться с источником угрозы. Вы можете жить обычной жизнью, но в случае опасности вокруг вас сразу соберется все имперская рать. И даже если к вам явятся из службы охраны президента (как мне докладывают, с одним вашим коллегой были такие прецеденты), то рядовых бойцов мои люди обезоружат и отправят погулять на свежем воздухе, а старшего заберут с собой для собеседования в службе безопасности. А чтобы у вас не возникло сомнения в том, что все это вполне реально, приглашаю совершить короткий ознакомительный визит на мой флагманский линкор. Дмитрий там уже был, теперь ваша очередь.
Думал господин Гусев недолго, и в итоге согласился — просто для того, чтобы быть во всем уверенным. А еще он понял, что если бы Серегин хотел сделать ему что-то плохое, то все было бы обстряпано просто, без хитростей. Межмировое окно, открывшееся на мгновение — и выстрел в голову почти в упор. И все, нет никакого Павла Гусева. А то, что с ним разговаривают разговоры, надо ценить…
2 февраля 1992 года, 03:10 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты
Несмотря на глухую ночь по корабельному времени (совпадающему с местным московским), «Неумолимый» жил напряженной боевой жизнью. Час назад, в связи с отсутствием внятного ответа на ультиматум от обезглавленного западногерманского правительства, началась операция «Рейнские учения 2», заодно прихватывавшая Данию, Голландию и Люксембург. Американского ядерного зонтика уже нет, а деятели в Осло, Копенгагене, Бонне, Амстердаме и Брюсселе так и не поняли, насколько все серьезно. Первому удару подверглись части бундесвера — и те, что оставались в казармах, и те, что типа вышли в запасные районы и затаились. Правда, «Каракурты» били не плазмой, а депрессионно-парализующим излучением, и делалось это в основном ради моих верных германского происхождения, не желавших ненужных смертей соплеменников.
Однако американским оккупантам досталось по полной программе. Их главком в Европе (одновременно главнокомандующий силами НАТО) полный генерал Джон Гэлвин, (засранец парашютно-десантного происхождения с вьетнамским боевым опытом) решил не подчиниться приказу президента Буша и немножечко повоевать. И это ожидаемо вызвало самую яростную реакцию генерала Бережного и маршала Покрышкина, имевшим на такой случай самые широкие полномочия. «Каракурты» на южногерманском* направлении вылетают на цели в ударном плазменном обвесе, после чего их недоделки устраняют яростно свистящие «Шершни», а потом места ударов до белых костей зачищает штурмовая пехота, по завершении задания совершая обратную амбаркацию**. И то же самое происходит в районах расположения британского экспедиционного корпуса. Просвещенных мореплавателей злобные девочки и брутальные парни сношают с ничуть не меньшим энтузиазмом, чем янки.
Примечания авторов:
И тут же через открывшиеся порталы на территорию Западной Германии вступают подразделения армий кайзеров Вильгельмов. Территория севернее линии Эрфурт — Бонн отдана под опеку Второго Рейха из мира пятнадцатого года, южнее оперируют немецкие солдаты из девятнадцатого года. И для тех, и для других это настоящий Освободительный поход, выдворение с немецкой земли иностранных оккупантов и ликвидация их местных пособников. Вот проснутся утром местные рядовые немцы — будет им столько счастья, что и не унести. Впрочем, если вспомнить, что должно твориться на немецкой территории тридцать лет спустя, опеку со стороны кайзеррейхов и вправду можно счесть счастьем. Немецкий солдат из прошлого тут не оккупант, а родственник и друг, и неприязнь к нему могут испытывать только члены уже достаточно многочисленной турецкой диаспоры. Хорошо только, что тут пока не было безумной бабки Меркель, натащившей в Германию еще и совершенно неинтегрируемых арабов с неграми, иначе было бы не избежать сцен массовых расстрелов обнаглевших бездельников нетолерантными германскими солдатами из не столь уж далекого прошлого.
Кстати, о бабке. Министра по делам семьи, пожилых граждан, женщин и молодёжи Ангелу Меркель (в девичестве Каснер), уроженку ГДР тридцати семи с половиной лет, в разводе с тысяча девятьсот восемьдесят второго года, члена ХДС с тысяча девятьсот девяностого года, германоязычный имперский спецназ извлек из ее квартиры в Бонне, и как есть, прямо в ночной рубашке, передал с рук на руки Бригитте Бергман-старшей. И там же оказался бывший товарищ Грегор Гизи — диссидент, карьерист и прохвост. Серегин обещал своей начальнице службы безопасности сдать на руки всех предателей из восточногерманских земель, и по мере хода событий неукоснительно держит свое слово. Пусть теперь делает с этими кадрами все, что хочет: ставит в стасис, отправляет в Каменный век или средневековье, скармливает динозаврам — ему дальнейшая судьба этих людей неинтересна.
При этом во Франции никто и не пошевелился и не почесался. Еще вчера днем Специальный Исполнительный Агент открыл портал в кабинет тамошней премьерши Эдит Крессон и на казарменной латыни (переводила энергооболочка) объяснил этой дамочке, что с Франсуа Миттераном он договорился, поэтому вторжения на французскую территорию не будет, если обитатели Елисейского дворца сами не вынудят его к экстраординарным мерам. Ля Белле Франсе лучше сесть в уголок, сложить руки на коленях подобно примерной школьнице и посмотреть тяжелый порнофильм об усмирении и низведении прочей строптивой Европы. Месье Миттерана он им вернет позже, когда тот пройдет начальный курс лечения у имперских медиков и перестанет напоминать наскоро реанимированный труп. Будет им президент еще как минимум на пятьдесят лет активной жизни.
Выслушав указания свыше, мадам Крессон кивнула и сделала все как надо. Еще Серегин собирается потом сводить месье Миттерана в Аквилонию — пусть целует руки тем, кто замолвил за него свое слово, в первую очередь Люси д’Аркур.
Часть 114
2 февраля 1992 года, 04:50 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Мы с Дмитрием Холодовым и Павлом Гусевым и попали, что называется, с корабля на бал. Обстановка боевая, все кругом кипит, шипит и пузырится. Надо сказать, во время прошлого визита Дмитрия на «Неумолимом» было гораздо спокойнее, и на припаркованный в парадном ангаре «Святогор» не грузились всем батальоном брутальные воители и воительницы в полной боевой экипировке галактического класса. Но Дмитрий у меня человек уже немного обтершийся, а вот на господина Гусева эта картина подействовала как удар под дых.
— И вот такие, если что, придут меня спасать? — тихо спросил он.
— Почти такие, — честно ответил я. — Это тяжелая линейная штурмовая пехота, а по тонким точечным делам у нас работает спецназ. Но от их визита тоже мало не покажется никому. Впрочем, идемте дальше.
Дав гостю немного полюбоваться на имперский герб во всей его красе, я повел свой будущий информационный таран по ключевым пунктам линкора, в том числе несколько раз прокатил на антигравитационном лифте. Были мы и в ангарах со «Стилетами», и в том, где по два паркуются «Каракурты». Не без задней мысли заглянули и в класс тактической подготовки, где военный трибун подполковник Гагарин проводил с личным составом инструктаж перед заданием, и злобные девочки (некоторым лет по триста) смотрели ему в рот. А вот это для моего гостя был еще один шок: подумать только — живой Гагарин!
Побывали мы и в оперативном центре корпуса штурмовой пехоты, где тактики темных эйджел и военные гении из хумансов в режиме реального времени плели паутину десантных операций. Кстати, американский Конгресс ожидаемо отказался признавать акт о капитуляции, так что теперь придется прикрыть эту говорильню, только пока непонятно, стоит для этого использовать одну из резервных штурмовых бригад, или без всякой возни накрыть Капитолий плазменным залпом. Первое интереснее и гуманнее, второе быстрее. Но в любом случае Америка уже никогда не станет такой, как прежде. Обрубив экспансию на бывшую советскую территорию и выкинув янки из Европы, я резко урезал экономическую базу исключительной нации, и теперь там в весьма сжатые сроки разгорится кризис, аналогичный тому, что случился в две тысячи восьмом году.
Все встреченные члены команды, а также воители и воительницы штурмовой пехоты, приветствовали вашего покорного слугу, то есть меня, радостными улыбками и отдавали воинскую честь. Когда улыбается вечно угрюмая горхиня, чье лицо, казалось бы, вовсе не приспособлено для таких эмоций, это производит действительно сильное впечатление, не то что улыбка сибхи, которая для этой девочки-женщины естественна как дыхание. Такой реакцией удивлен был не только Павел Гусев, но и Дмитрий Холодов, ведь прежде вместе с ним по коридорам «Неумолимого» мы не ходили.
Что касается господина Гусева. Если у себя в кабинете он, несмотря на все доказательства, продолжал испытывать по отношению к моей персоне некоторое недоверие, то теперь этот исторический персонаж потек как шоколадка на жаре. Прибившись к сильному, который защитит страну и швырнет под пилы и молотки ее врагов, а лично его не бросит, не предаст и не продаст, этот человек будет верен как пес. А ведь я не водил его еще ни в Тридесятое царство, ни в Метрополию, не представлял Петра Багратиона, Велизария и Конкордия Красса (отдельный шок — человек из другой исторической последовательности). Уловив этот момент, я быстренько свернул экскурсию, цель которой была достигнута, и повел гостей к себе в апартаменты. А там нас уже ждали Александр Тамбовцев и… Мэри Смитсон. Павел Гусев у нас ведь капиталист, и опытная финансистка при разговоре с ним будет не лишней.
— Итак, — сказал я, когда все расселись за столом в малой переговорной комнате, — сегодня в гостях у нашей страшной сказки для взрослых — Павел Николаевич Гусев, владелец и главный редактор газеты «Московский комсомолец», и его сотрудник Дмитрий Холодов, журналист, не побоюсь этого слова, писатель, и просто хороший человек. Рассмотрев так называемое «Дело Холодова», Мы пришли к выводу, что в Основном Потоке Дмитрий стал невинной жертвой царящих в его мире людоедских порядков, а потому достоин лучшей участи. Императорский вердикт по этому вопросу окончательный, и обжалованию не подлежит. С господином Гусевым все сложнее, но, поскольку в нем присутствует база для исправления, в том числе и любовь к своей стране, мы тоже берем его в работу. Если этот человек все сделает правильно, то будет ему идеальное здоровье, очень долгая жизнь, полное прощение грехов моим Патроном, а также материальный успех и достаток. На этом изложение начальных условий считаю законченным и перехожу к представлению своих соратников. Вот сидит Александр Васильевич Тамбовцев — русский, членКПСС-ВКП(б)-РКП(б), человек, проживший четыре многотрудных жизни, первый премьер-министр Югороссии в мире, берущем начало с войны за освобождение Болгарии, первый всесильный начальник ГУГБ в мире царя Михаила, первый директор ИТАР-ТАСС в мире Победоносного Октября, комиссар реэмигрантской штурмовой бригады генерала Деникина в том мире, где в ходе Великой Отечественной войны под ноги товарищу Сталину легла вся Европа. В данный момент Александр Васильевич у меня заведует имперской информационной службой, поэтому как раз с ним господину Гусеву придется работать в первую очередь. У меня самого до обсуждения деталей могут не дойти руки, да и не нужно это, когда есть талантливый и верный подчиненный.
— Будем знакомы лично, — сказал товарищ Тамбовцев, бросив на будущего клиента внимательный «чекисткий» взгляд. — Прежде господин Гусев мне был известен по первой жизни как политический флюгер, постоянно менявший покровителей, но раз сказано сотрудничать, значит, будем сотрудничать.
— Ветер, Александро Васильевич, — назидательно произнес я, — у нас теперь будет дуть только в одну сторону. Кроме того, мне известно, что во время прежде неведомых вам событий четырнадцатого и двадцать второго годов Павел Николаевич не подался в так называемые «испуганные патриоты», не сбежал из страны и не принялся орать, что все пропало. Людей, которые повели себя подобным образом, как бы красиво они не выглядели, я отправляю в тундростепь Каменного века в компании таких же придурков. Еще надо сказать, что во время тех событий господин Гусев попал под санкции ЕС и США и не сломался, а это значит, что с ним можно сотрудничать без ограничений.
— Ну, это уже лучше, — хмыкнул мой главный информационный воротила. — Значит, поработаем. Скоро там у них начнется такое, что журналисты не будут успевать поворачиваться…
— Да, это так, — подтвердил я, — и этот вопрос мы еще обсудим. А сейчас хочу представить мисс Мэри Смитсон — американку англосаксонского происхождения, незамужнюю, беспартийную, инициированную магиню богатства, а также мою Верную начальницу финансовой службы и императорского казначея. Если у господина Гусева возникнут вопросы по финансовой части, то госпожа Смитсон поможет ему составить истинно взаимовыгодный контракт или раздеть партнера до трусов. Это в зависимости от того, с кем придется иметь дело. Деньги тоже могут быть серьезным оружием, как и слово.
— Господин Гусев и сам не без таланта к коммерческим операциям, — сказала Мэри, бросив на будущего делового партнера испытующий взгляд. — Только сама по себе коммерция этому человеку не так важна, делать газету ему гораздо интересней. У нас в Америке такими самородками были Генри Форд и Стив Джобс.
— Очень приятно, — сказал я, — когда человека не требуется водить за руку в элементарных вопросах. А сейчас давайте перейдем непосредственно к делу. Пункт первый, Босния. Вялотекущие боевые действия идут там фактически непрерывно, но так называемые миротворческие силы НАТО в основном занимают позиции сторонних наблюдателей. При этом сразу должен сказать, что я не вижу в операции НАТО на территории бывшей Югославии никакого миротворчества, и считаю ее целью унижение и уничтожение сербской нации, а следовательно, не признаю и тех мандатов ООН, ОБСЕ и прочих организаций, по которым она осуществляется. Сербы, конечно, тоже не ангелы, но их уже несколько лет последовательно загоняют в угол, а в таких условиях способны озвереть даже самые милые и добрые люди. Зверства против их мирного населения замалчиваются, а их деяния раздуваются до невероятных размеров, причем европейские и американские средства массовой информации не брезгуют при этом подтасовками и прямыми инсценировками. Однако влезать в заварушку, с разбегу размахивая шашкой, я не собираюсь, а подожду подходящего момента, который наступит в первой половине последней декады ноября, когда авиация НАТО под предлогом защиты так называемых «зон безопасности» будет бомбить сербские позиции. Вот тогда мои истребители нахрен посбивают все самолеты агрессора, а потом я, официально заявив о своем существовании, выкачу Вашингтону и Брюсселю ультиматум убираться с территории бывшей Югославии, потому что мир на этой земле будет устанавливать Галактическая империя. Если западные воротилы стерпят и подчинятся, то это будет для них страшным унижением и падением авторитета, но, скорее всего, они уйдут в отказ, что позволит мне завязать боевые действия вдали от российской территории.
— Погодите, господин Серегин, — остановил меня Павел Гусев, — вот вы сказали «под предлогом» и «так называемых», а как оно на самом деле?
— Во-первых, — сказал я, — так называемые зоны безопасности были организованы не для защиты мирного населения, а для того, чтобы боснийские вооруженные формирования, зачастую самого криминального толка, нагадив на сербской территории, имели возможность укрываться от возмездия под защитой контингентов НАТО. Когда стороны конфликта поставлены в столь неравное положение, это совсем не миротворчество, соответственно, голословные обвинения сербов в подготовке каких-то там действий не могут расцениваться иначе, как предлог. Надеюсь, это понятно?
— Да, — подтвердил господин Гусев, — в таком разрезе понятно. Непонятно только, как на такое мог согласиться господин Воронцов, наш постпред в Совбезе ООН.
— С этим мы еще разберемся, — сказал я. — К тому же в тексте резолюции могли быть разные пункты, и одни из них натовцы стали блюсти свято, другие не очень, а третьи и вовсе проигнорировали. Право сильного, как оно есть. Пусть теперь не обижаются, если им вернут тем же самым и по тому же месту. Когда дело дойдет до имперской миротворческой операции, тактические бомбардировщики накроют эти «зоны безопасности» депрессионно-парализующим излучением, после чего высадившаяся с десантных челноков штурмовая пехота убьет всех, кого застигнет при оружии. Таким образом, спасая от унижения и убийств братский сербский народ, я одновременно проведу рекламную кампанию своей империи и акцию по отвлечению внимания от российских дел. А если НАТО будет слишком настойчивым, то неизбежной станет и операция с решительными целями за пределами Балканского региона. Один из самых главных принципов имперской политики говорит о том, что в первую очередь необходимо выносить за скобки источники деструктивного воздействия. И только потом можно переносить основной вектор приложения усилий на мятежную Ичкерию, не раньше. Но об этом поговорим в другой раз, а сейчас нужно решить организационные вопросы и расходиться, ибо Павла Николаевича могут хватиться сотрудники, да и Дмитрию по времени уже давно пора выходить из начальственного кабинета.
— Да, правильно, — подтвердил господин Гусев, — в гостях у вас хорошо и очень интересно, но вернуться в родные пенаты необходимо.
— Для начала, — сказал я, — Дмитрия Холодова мы предлагаем сделать специальным корреспондентом газеты «Московский комсомолец» в Империи. Однако прямо ничего такого никому говорить не следует, командировочное удостоверение должно быть выписано для работы за рубежом. Несколько репортажей Дмитрий сделает из Республики Сербской до обострения ситуации, и расскажет о том, какие хорошие сербы и какие гады хорваты и бошняки. Репортаж о российских миротворцах тоже будет невреден. За фактурой там далеко ходить не надо. Но эта предварительная артподготовка будет только частью его работы, в основном он будет заниматься повышением своей квалификации. Это отчеты он тоже будет присылать Павлу Николаевичу, у которого не будет времени на межмировые разъезды, только они не предназначены для публикаций. До определенного момента в печати не должно быть ни слова об Империи и других мирах, все только про страдающий сербский народ. И только после часа «Ч» у нас громыхнет такое, что все писатели-фантасты кинутся жаловаться на бессовестно отбитый хлеб. При этом у читателей должно сложиться впечатление, что контакт с Дмитрием мы установили уже в Боснии, и весь этот месяц ни вы, ни он о нашем существовании были ни сном, ни духом.
— А если на меня, гм, наедут до того, как начнутся основные события? — спросил Павел Гусев.
— Ну, это вряд ли, — ответил я. — Репортажи о трудной жизни боснийских сербов могут не понравиться только западным посольствам, но их неудовольствие вряд ли вызовет бандитские разборки. А вот после часа «Ч» вы станете источником возмущения спокойствия, и вот тогда не будет исключено ничего.
— После часа «Ч», — хмыкнул Александр Тамбовцев, — мы сможем передавать господину Гусеву не только репортажи Дмитрия Холодова, но и видеоматериалы с места событий в высоком качестве, с правом перепродажи желающим телеканалам, ибо своего у него пока нет, и не предвидится.
В этот момент в глазах владельца «Московского комсомольца» явственно защелкали колесики арифмометра, рассчитывающего предполагаемую прибыль. В этом мире (пока без интернета) видеоматериалы на горячую тему из эпицентра событий — это настоящий Клондайк, который только копать и копать.
— Кстати, о телеканале, — сказал я, — а почему бы нет? Павел Николаевич, обдумайте этот вопрос, составьте смету и переговорите с господином Лужковым. Вроде они там в мэрии хотели создать отдельный московский телеканал. Если что, мы выделим средства.
— Вы хотите войти в дело? — прищурился тот.
— Нет, что вы, — ответил я. — За пределами Метрополии мне такое невместно. Мы выделим грант, и этим наше участие ограничится. Надеюсь, у вас найдется надежный банкир, который сможет разменять золото в слитках на рубли, доллары, марки или фунты стерлингов? Только тратить эти деньги надо будет быстро — после начала основной фазы операции стоимость некоторых инвалют может упасть до нуля.
— Хорошо, господин Серегин, — кивнул владелец «Московского комсомольца», — я над этим подумаю. Надеюсь, на этом все?
— Да, все, — сказал я. — Кобра, будь добра, проводи наших гостей до кабинета Павла Николаевича, а потом подбери Дмитрия на выходе из редакции и отведи в Тридесятое царство к Лилии и Птице на инструктаж.
— Будет сделано, Батя, — сказала Кобра и, повернувшись к гостям, добавила: — Идемте, одна нога здесь другая там, раз, два.
2 февраля 1992 года, 20:35 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
И вот передо мной снова стоит Эрих Мильке. Теперь он больше не напоминает тень самого себя: трое суток в ванне живой воды подняли его жизненный тонус до уровня относительно здорового человека семидесятилетнего* возраста. А еще Дух Города, чтобы не терять напрасно времени, поставил ему самые подробные обучающие сны. Теперь товарищ Мильке совершенно достоверно знает и о нашем восхождении по мирам, и о некоторых искусственных исторических последовательностях, информацию о которых тот извлек из памяти их уроженцев и некоторых Старших Братьев. Так, например, источником данных по прошлому искусственных миров стали Самые Старшие Братья, а по настоящему моменту: мира царя Михаила — моя супруга и императрица Констанция Николаевна, мира Победоносного Октября — бывшие курсанты егеря и генерал Белецкий, мира откуда изгнали тевтонов с херром Тойфелем — проходящая лечение от старости Мария Вячеславовна Гордеева-Бережная. Этот мир для товарища Мильке должен быть милее всего, ведь там немецкую нацию, не отгораживаясь от нее заборами границ, взяли в общую советскую семью и довели русско-германскую цивилизационную связку до логичного идеала. Русский и немец там братья навек, в частности, и через многочисленные смешанные браки. И то же самое практикуется и в отношении других наций Большого Советского Союза, только там интеграция не столь глубокая. А еще ему во всех деталях известно, как в его родном мире я поступил с его врагами и предателями первого немецкого государства рабочих и крестьян. Замороженная тушка Горбачева в Галерее Уродов наглядно показывает, как местный Хозяин, то есть я, относится к подобным деятелям с пониженной моральной и социальной ответственностью.
Примечание авторов:*
В связи с этим повышением квалификации настроение у Красного Пруссака приподнятое и боевое: он уже понял, что тут его не бросят на произвол судьбы, не предадут и не продадут, как барана, на бойню.
— Добрый день, товарищ Мильке, — приветствую я своего визави. — Как ваше самочувствие и вообще настроение?
— Самочувствие прекрасное, настроение боевое, — отвечает тот. — И, как сказала товарищ Максимова, это еще не предел. Бегать, мол, буду как в тридцать лет. И большое вам спасибо, что не забыли про мою супругу Гертруду, и тоже лечите ее от старости.
— Вас двоих, душа в душу проживших длинную жизнь, следует воспринимать как двуединое целое, а не отдельных людей, — сказал я. — Мне, например, и некоторым другим моим соратникам это видно совершенно определенно. Поэтому награда за прошлую прожитую жизнь у вас должна быть общей, и у нас это считается само собой разумеющимся.
— Хорошо, товарищ Серегин, — сказал мой собеседник, — отставим в сторону тему награды. Вы ее выдали, мы с Гертрудой получили, и теперь готовимся к дальнейшим трудам и свершениям. А теперь скажите, что вы дальше собираетесь делать с нашей Германией. Я имею в виду не только бывшую Германскую Демократическую Республику, но и вообще.
— В мирах пятьдесят третьего, семьдесят шестого и восемьдесят пятого годов у меня получалось объединять Германию с востока на запад, — сказал я. — Германская демократическая республика в войне добра со злом выступала на стороне победителей, а ее западный антипод находился на противной стороне. Но тут такое невозможно, потому что авторитет идеи пал в грязь, кадровый потенциал растрачен, да и ваш главный местный союзник, Вторая Империя, находится в состоянии внутренней перестройки и консолидации. Прежде, чем там полностью избавятся от последствий идейного кризиса и горбачевского правления, пройдет немало времени. Поэтому требуется идти иным путем.
— Иным путем — это значит вернуть нам кайзера Вильгельма? — прищурившись, спросил товарищ Мильке.
— Опека над Западной Германией ДВУХ кайзеррейхов на самом деле явление вынужденное и временное, — возразил я. — Последствия полувековой англосаксонской оккупации не устранить одними благими пожеланиями. И кадрового ресурса сделать это своими силами ни у вас, ни у меня тоже просто нет. Чтобы вывести заблудших из тупика, надо либо сломать преграждающую путь стену, либо вернуть их туда, где был сделан неправильный поворот. При этом у Западной и Восточной Германии такие точки отката разные. Запад нужно возвращать во времена классической Германской империи, а Восток — откатывать к эпохе товарища Сталина. В пока отсутствующей тут компьютерной технике такая операция называется «возврат к заводским настройкам».
— С Западной Германией все понятно, — усмехнулся товарищ Мильке. — Но мне интересно, каким образом вы собрались возвращать нас во времена товарища Сталина, когда как раз таки его в нашем мире и нет?
— Моя персона будет вам за Сталина, а бундесбюргерам — за кайзера, — сказал я. — Вильгельмы Вторые, оба, принесли мне вассальную присягу, и, следовательно, действуют не только в соответствии с собственными побуждениями, но и по моему личному поручению. И в то же время в Восточной Германии ситуация вернулась к положению на сорок пятый год, и теперь можно двигаться дальше по списку: сортировать кадровый остаток и формировать из него правительство во главе с Наместником. Если снова развести у вас демократию, даже социалистическую, то итогом этого безобразия станет повторение только что пройденной ситуации.
— Вы правильно назвали демократию безобразием, — усмехнулся Красный Пруссак. — Стоит наступить критической ситуации, как сразу же все впадают в ступор или начинают топить друг друга.
— На самом деле причина кроется совсем не в этом, — вздохнул я. — В теории считается, что демократически выбранные лидеры и депутатский корпус сохраняют прямую связь с народными массами и защищают их интересы. Так тоже бывает, но это не типичный случай. Чаще всего демократически избранные политики ориентируются на запросы тех, кто вложился в их избирательные фонды, действуют в узкопартийных интересах или выступают каждый сам за себя. Партии — это отдельный геморрой. Если партия крупная и даже доминирующая, то она неизбежно разбивается на фракции, между которыми начинается борьба за влияние на генеральную линию, а если мелкая, то, чтобы выбиться в люди, ей тоже нужна поддержка доброжелателей в виде финансов и административного ресурса. Первое мы имеем при советско-социалистической форме демократии, а второе — при буржуазной. И опять же никакой связи избранных представителей с избирающими их народными массами не наблюдается, более того, лидеры партий тоже утрачивают связь с рядовыми последователями. Никаким соблюдением интересов народа там даже не пахнет. При советско-социалистическом методе управления право принимать судьбоносные решения принадлежит узкому высшему слою партийной номенклатуры, а в буржуазных государствах истинная власть сосредоточена в руках финансовых кругов, манипулирующих политиками, как марионетками в кукольном театре. Сильный и популярный лидер, конечно, может попытаться поломать эту систему, но в итоге все кончается его убийством или отстранением от власти, ибо без определенных предварительных манипуляций он никто, ничто и звать его никак. Товарища Сталина и Франклина Делано Рузвельта убили, ибо их популярность и авторитет в народе зашкаливали за все пределы, а президента де Голля отстранили. Больше сильных лидеров в вашем прошлом не было, одни легкозаменяемые марионетки.
— А у нас? — с интересом спросил Эрих Мильке.
— А вы были второй производной от Советского Союза, вместе поднимались на вершину, а в пропасть падали даже раньше главной структуры, — ответил я. — Размер имеет значение, и, получив смертельную пробоину, «Титаник» тонет дольше, чем рыболовецкий сейнер. А еще вы были верным союзником Москвы, и я не могу и не имею права бросать вас на произвол судьбы. С момента своего освобождения от западной оккупации территория бывшей Германской Демократической Республики стала экстраординарным эксклавом моей Империи. А вот временным будет такое положение или постоянным, решать уже самим восточным немцам после того, как пройдет шок перемен. Самое главное, что пришельцы с запада еще не успели распилить на металл и разрушить ваши великолепные заводы. Все остальное я беру на себя. При этом сразу должен сказать, что ни карточной системы, ни заоблачных цен, ни пищевых эрзацев на прилавках магазинов бывшие граждане народной Германии больше не увидят. У меня все честно, и спрос на промышленные изделия такой, что сколько ни дай, все будет мало, и взамен я тоже даю очень щедро, так что бедствовать никто не будет.
— Да, — согласился Эрих Мильке, — о вашей честности и щедрости мы наслышаны. Из тех, с кем я говорил, какого бы вида или нации они ни были, никто не сказал о вас плохо или просто нейтрально.
— Мои враги, товарищ Мильке, находятся в аду или, в крайнем случае, стоят в Галерее Уродов, — сказал я. — Уж такая у меня привычка — не оставлять позади живых мерзавцев. Зато мои друзья и союзники живут долго и счастливо, а еще они в лице своих потомков наследуют землю, и это касается всех, кто встал со мной в один строй, а не только русских по крови. Мое предложение Наместничества остается в силе.
— Да я, собственно, уже на него согласился, только не сказал об этом вслух, — усмехнулся Красный Пруссак. — С вами и вашими сверхчеловеческими способностями хоть и страшно, но чертовски интересно.
Я посмотрел на собеседника Истинным Взглядом, и убедился в правдивости сказанного, после чего произнес:
— Повторяйте за мной, товарищ Мильке: «Я — это вы, а вы — это я, и я убью любого, кто скажет, что мы не равны друг другу. Вместе мы сила, а по отдельности мы ничто».
Едва мы закончили с ритуалом клятвы, прямо в переговорной комнате саданул раскат грома, и внутренние воплощения наших истинных сущностей очутились в Командном Центре Воинского Единства. А там все как всегда: души всех моих Верных числом до миллиона, и в первых рядах — самые близкие мне люди и соратники внутреннего круга.
— Позвольте представить вам нового брата Эриха Мильке по прозвищу Красный Пруссак, — сказал я. — Преданный и проданный теми, кого он считал друзьями и союзниками, он не сдался и не сломался. Теперь этот человек — один из нас, стойкий боец за дело правды, справедливости и будущее человечества. Прошу, как говорится, любить и жаловать.
И в последовавших за этим приветственных криках отчетливо слышались возгласы «хох!» — это мои германские кригскамрады радовались прибытию еще одного собрата.
Еще мгновение — и мы снова стоим в моих апартаментах, и мой визави дышит так тяжело, будто пробежал километр в полной выкладке.
— Такого, честно говоря, по рассказам товарища Бергман, я не ожидал, — постепенно успокаиваясь, сказал он. — Это Единство — слишком концентрированное явление для рядового честного немца. Зато теперь я уверен, что меня не предадут, не продадут, не ударят в спину и не станут злословить за спиной. А еще я чувствовал, что там всем безразлична моя национальность, и ко мне будут относится так же, как к любому другому, не кривя губы, узнав, что я немец.
— Да, это так, — подтвердил я. — А сейчас отправляйтесь снова в Тридесятое царство заканчивать лечение и повышать квалификацию. И по той, и по другой части еще много нужно сделать. А в вашей епархии пока на хозяйстве побудет молодой, но совсем не ранний русский генерал Геннадий Трошев. Получите от него потом Восточную Германию в самом лучшем виде.
Тысяча сто восемьдесят четвертый день в мире Содома, вечер, Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Мудрости
Анна Сергеевна Струмилина, маг разума и главная вытирательница сопливых носов
То, что я последний месяц пребываю в особом состоянии, кажется, заметили уже все. Наверное, с моего лица не сходит счастливая улыбка, и все, кого я вижу, начинают как-то заговорщически улыбаться в ответ. А некоторые даже и подмигивать при встрече, как, например, Зул. Она-то все понимает… Ничего, что касается отношений, от нее не скроешь. Но сама я откровенничать ни с кем не спешу. Это в юности всегда тянет поделиться с подружкой делами сердечными, спросить совета, получить поддержку. А когда ты взрослый и зрелый человек, для тебя и без посторонних все ясно. И хочется переживать это наедине с собой… Слушать шорох крыльев тех самых бабочек, что живут в животе, чувствовать трепет и приподнятость, мечтать, размышлять и мысленно, в воображении, быть рядом с тем, в кого влюблена…
И все-таки плутовка Зул однажды не выдержала. Как-то при встрече она, ухмыльнувшись, вкрадчиво промурлыкала:
— Ты очень глубоко упала, дорогая… — И потерла ладонь о ладонь, приподняв одну бровь и хитро улыбаясь.
Этой фразой она привела меня в неловкость и… даже в некоторое недоумение. В смысле — «упала»⁈ Мой мозг непроизвольно сделал отсылку к укоренившимся штампам — вот этим самым: «низко пасть», «грехопадение», и так далее. Но мысленно я тут же рассмеялась — чтобы Зуля вдруг принялась читать мораль и толковать о нравственности, при том, что два этих понятия ей просто неведомы? Это значило бы одно из двух — или она сошла с ума, или паясничает на свой манер. Нет, тут кроется нечто другое. Ох уж эта деммка! Иной раз такое выдаст, что просто зависаешь, не зная, как и реагировать. Ну ничего, сейчас все прояснится…
И я, чтобы не продолжать растерянно моргать, решила ответить ей в тон:
— Да, Зул, очень глубоко… — загадочно протянула я и театрально вздохнула.
Она хихикнула, подхватив мою игру.
— Это хорошо… — интимным полушепотом произнесла она и сложила руки на груди. — Видишь ли, если тот, с кем ты упала, достоин тебя, то там, на глубине, вас ждут многие приятности… А он, я думаю, достоин…
И тут до меня дошло! Я сразу вспомнила, что по-английски «влюбиться» буквально переводится как «упасть в любовь». Причем если мы говорим «влюбиться В КОГО-ТО», то по-английски это звучит «упасть в любовь с КЕМ-ТО». И я всегда задавалась вопросом: если в русском варианте может иметься в виду и односторонняя, безответная любовь, то англоязычные народы, получается, подразумевают только взаимные чувства, говоря о влюбленности? Да, вот тут непонятно. Но что-то в этом есть, надо будет поразмышлять на досуге… Не думаю, чтобы Зул, начиная разговор, исходила из нюансов другого языка, и, если не брать в расчет менталитет этих сволочных англичан, такое обозначение взаимной влюбленности вполне соответствует тому, что происходит со мной и Высоцким.
— Да, Зул, — кивнула я. — Конечно же, он достоин.
Деммка усмехнулась. Мне показалось, что она хотела что-то добавить к уже сказанному, но передумала, очевидно, поняв, что я не настроена продолжать беседу на эту тему. Мы сердечно распрощались. Но потом я еще долго думала на тему «падения в любовь». И неизменно убеждалась, что вообще все это весьма мудро подмечено. Падение — оно всегда неожиданно. Все правильно: мы не можем управлять влюбленностью усилием воли. А падаем мы в пропасть, в которой не видно дна. Полет этот долог и упоителен. Но мы не знаем, что ждет нас там, внизу. То ли мы плавно опустимся на цветущие луга, то ли разобьемся, погибнув или оставшись покалеченными… А может быть, удастся вовремя зацепиться о корень и выбраться… Все зависит от того, кто с тобой рядом. И если вы друг друга достойны, бездна обернется цветущими садами, если же нет — острыми камнями… Получается как-то так. И я, и Владимир уже падали в такую пропасть… и поэтому я знаю, что не всегда наши представления совпадают с реальностью. Мне, по правде говоря, немного, совсем чуточку, страшно падать туда снова… Высоцкий — очень неоднозначная личность. Да, я влюблена, но хватит ли мне душевных сил, чтобы понимать его всегда и во всем? Он все еще остается для меня неразгаданной загадкой. Как все будет дальше? К чему приведут эти наши отношения, пока еще исключительно платонические? Что, если мы в чем-то принципиально не сойдемся? Я всегда знала, что, что, даже будучи магом разума, невозможно в полной мере познать формулу счастливых взаимоотношений. Но… это ничего не меняет. Я падаю… падаю в любовь. С ним, с великим бардом двадцатого века. А об остальном я подумаю… когда-нибудь потом.
Между прочим, оказалось, что Высоцкий прекрасно ладит с детьми. Со всеми, а не только с Митей, который, к слову сказать, так воодушевился его похвалой, что теперь строчит песни и стихи как из пулемета, так что на Асю у него даже времени не остается, и она ходит с надутыми губками. Ох, как бы не распалась эта парочка… кажется, все к тому идет. Ну да что ж поделаешь… Им ведь, гаврикам моим лагерным, уже кому по пятнадцать, кому по шестнадцать лет — как время летит! В этом возрасте они уже совсем другие… Черты личности проявляются ярче, характер кристаллизуется, и приходит более четкое понимание того, чего ты хочешь от жизни. А у нас тут это вообще быстро происходит, так как никто с молодой порослью не сюсюкает, и честность в приоритете. Хорошо, есть Лилюшка — если что, поможет разрешить гипотетические любовные перипетии.
Сейчас наш командир Серегин закончил приводить в порядок мир девяносто второго года, и собирается начать орудовать в девяносто четвертом году… Чем выше мы поднимаемся, тем большее волнение я испытываю. Там, в девяносто четвертом, я уже есть… Мне четыре года, и я счастливый ребенок, не замечающий того упадка и тлена, что ползут по стране, удушая ее, ломая судьбы, меняя мировоззрение народа в худшую сторону. Детство — оно всегда счастливое и радостное, когда ничего плохого просто не замечаешь.
О «деле Холодова» я, конечно же, слышала. Эту историю помнили долгие годы, о ней много писали. Мне было жаль молодого журналиста, заплатившего жизнью за свою честность — я всегда уважала таких людей: бесстрашных и принципиальных. Становясь старше, я начинала осознавать, через какой мрак нам пришлось пройти. А теперь, став членом команды Серегина, я понимаю и многое другое, о чем прежде попросту не задумывалась.
Как же я обрадовалась, узнав, что первое, что Серегин сделал в новом мире — это спас Дмитрия Холодова! Другие дела могли подождать, а это нет. Ника, забежав в Тридесятое царство, рассказала мне, как все происходило. И я стала с нетерпением ждать встречи со спасенным журналистом — а уж визит ко мне был обязателен. По правде сказать, я совершенно не помнила, как Дмитрий выглядит. Пришлось восполнить этот пробел. И когда увидела его приятное, улыбающееся лицо, в котором было что-то детское, я была поражена, что этот человек занимался такими опасными расследованиями. Не похож он был на матерого волка, чего уж там. Его внешность больше подошла бы вожатому лагеря или молодому учителю… По мере знакомства с информацией я проникалась все большей симпатией к Дмитрию. Оказывается, он, помимо основной работы, писал сказки для детей! Мечтал издать их! И в очередной раз я поразилась, насколько много было в нем отваги (или безрассудства?) для того, чтобы прищемлять хвосты высокопоставленным негодяям.
И вот наша встреча состоялась… Правда, сначала он посетил госпиталь, где его осматривали Лилия и Галина Петровна (что поделать, для хороших людей это обязательная процедура). Потом встречался с Димой-Колдуном, обнаружившим у него талант мага Разума четвертого уровня, и беседовал с отцом Александром, сделавшим в медкнижке короткую запись «Восприятие добра и зла обостренное», хорошо хоть без душевного надлома. И вот наконец Дмитрий меня, это его последняя инстанция при профобходе. Просмотрев его книжку, я не увидела там ничего пугающего и настораживающего, а потому расслабилась.
Как всегда, мы вели беседу в непринужденной обстановке, у меня в апартаментах, за чашкой чая. Дмитрий держался с достоинством, хотя было видно, что он все еще реагирует на разные свойственные этому месту чудеса — такие, например, как плывущие по воздуху чашки с чаем и вазочки со сладостями. Во взгляде его умных глаз читались неукротимое любопытство и любовь к жизни. Ах, как же он был прост — в хорошем смысле, конечно! Вся его внутренняя суть была у меня как на ладони. К таким даже в голову лезть не надо, и магию разума можно применять лишь в малейшей степени. Уникальный в своем роде молодой человек. Хорошо образованный, воспитанный, с явственно оптимистическим складом характера. Отчетливо проглядывает в нем горячий отклик на тот самый призыв Цоя: «Перемен! Мы ждем перемен!». Да, Дмитрий жаждал перемен. Поэтому и занимался своим опасным делом. Служить на благо обществу — его кредо, жаль только, что слишком он полагался на свою счастливую звезду и излишне доверял людям… Я хорошо видела, что работу он воспринимал скорее как своей долг, чем как любимое занятие. Успехи воодушевляли его, он даже ощущал некоторое могущество. Еще бы: столько важных дяденек трепетали, читая его расследования — а не мелькнут ли там и их фамилии, что будет означать конец карьеры в лучшем случае, и тюрьму в худшем? При этом он оставался скромным, героя в себе не видел. Большой плюс к карме, как говорится…
В целом передо мной сидел идеалист. Из тех, что пойдут за привлекательной, «правильной», идеей, не особо задумываясь ни о подоплеке, ни о последствиях. Такими людьми легко можно манипулировать, делая это умно и умело играя на лучших побуждениях. Недюжинный ум в этом человеке причудливо сочетался с какой-то наивностью, в верой в человеческую совесть… Похоже, во всех своих действиях он исходил из того, что «каждый человек изначально хороший». И до поры это работало. Он ко многим находил подход, что неизменно удивляло его коллег. Но все же занятный он, этот Холодов… Ах да, ведь он сказочник! Этим все и объясняется. Я глубоко убеждена: тот, в чьей душе есть место доброй сказке, не должен обретаться в кругу хищников. Для того, чтобы вести борьбу с волками, нужно самому быть частично волком. Но Дмитрий волком не был. Он таковым даже не притворялся. Он был собой. Фантазером и романтиком, и при этом увлеченным правдоискателем, серьезной и ответственной личностью, стремящейся переступить горизонт, видя в этом особое предназначение. Что ж, можно сказать, что он переступил… След в истории оставил. Его помнят и чтят много лет тому вперед, его ставят в пример — как честного, неподкупного журналиста, пожертвовавшего жизнью ради правды, ради блага страны. Если пример вдохновляет, заставляет задуматься о настоящих ценностях.
То, что в нем есть магические способности, я бы сказала и без заключения Димы. Маг Разума, то есть мой коллега — не очень сильный, зато тонкий. Он мог делать то, что другим недоступно: находить информаторов, проникать туда, куда попасть мог не каждый, узнавать то, что было тайной за семью печатями. Тут дело явно не только в том, что он хороший профессионал… Впрочем, есть закономерность: подавляющее большинстве выдающихся профессионалов неизменно обладают магическим даром (естественно, не подозревая об этом).
Я смотрела на Холодова, и вспоминала те последние слова, что он изумленно шептал, истекая кровью: «Так не должно быть… Это неправильно…». Да, Дима… Так не могло быть в твоем идеальном мире, который ты неизменно носил в себе. И, поверь, не будет в том мире, который исправит Серегин. В нем ты не умрешь, а будешь жить и заниматься любимым делом, а все нехорошие люди пойдут под монастырь по первой категории. Суровый Бич Божий такое умеет, да и мы, его соратники, сделаем для этого все возможное. Вот видишь, как все удачно сошлось…
Все это я думала про себя, а сама в это время вела с Дмитрием обычную, почти что светскую беседу. И тут вдруг мне пришла в голову интересная мысль… А что, если познакомить Холодова с моими гавриками? Пусть преподаст им мастер-класс по журналистике. Уверена, он отлично с ними поладит — все говорит о том, что с детьми он налаживать контакт умеет. Разве нам не нужны юные репортеры? Разве детям и подросткам не пригодится умение владеть словом?
Ну а вообще интересно было бы узнать, как сам он относится к своему чудесному спасению и какие выводы из всего этого сделал…
— Дмитрий, скажите, вы хотели бы продолжать свою журналистскую деятельность после всего того, что узнали? — задала я наконец вопрос по существу.
Он как-то странно на меня посмотрел, ненадолго задумался, и потом сказал:
— Если я правильно понимаю, то отныне журналисты перестанут погибать таким вот образом… Господин Серегин обещал мне это совершенно определенно, а я этому человеку верю, как и госпоже Кобре. Когда смотришь на этих людей, то понимаешь, что зазря они не скажут ни одного слова. И я, конечно, мог бы продолжать этим заниматься, ничего уже не опасаясь. Но… по правде говоря, после того, как я выполню то, что уже обещал, мне хочется заняться чем-нибудь другим.
— Чем-то, связанным с риском? — спросила я.
— Нет, что вы… — Он улыбнулся. — Я бы хотел писать книги…
— Так это же замечательно! — воскликнула я.
— Да, вы так считаете?
— Ну конечно! Я, хоть и не имею удовольствия быть знакомой с вашими сказками, уверена, что пишете вы хорошо, увлекательно и по-доброму.
— Я, собственно, всегда хотел стать детским писателем… — Дмитрий воодушевился. — Да и детей очень люблю. Я их понимаю просто. А что касается работы… Мне почему-то кажется, что на этом моя карьера журналиста закончилась. Господин Серегин быстро переловит всех негодяев и отправит их по соответствующим адресам… А писать об успехах в сельском хозяйстве и благоустройстве — не совсем мое. Зато у вас я увидел сразу две сказки: одну фантастическую, суровую и брутальную для взрослых и другую, волшебную для детей. Только смотри по сторонам и запоминай…
И снова он улыбнулся — так лучезарно, что, казалось, в комнате стало светлее.
— Ну что ж, Дмитрий, — сказала я, — я очень вас поддерживаю, и думаю, все у вас получится, и вы еще прославитесь своими книгами. Я вижу в вас все задатки успешного писателя. Знаете, что я вам скажу — такие люди нам очень нужны. А давайте я познакомлю вас со своими подопечными? Я же тут по совместительству главная вытирательница сопливых носов.
— Нет ничего страшного в сопливых носах, — ответил Холодов. — И, хоть вы выражаетесь фигурально, я понял, что у вас тут много ребятишек, которым, кроме заботы, нужны доброе слово и наставничество. Я с удовольствием познакомился бы с ними! И, знаете, у меня в голове уже куча идей и задумок! Раньше вечно не хватало на это времени…
— Так, может, завтра и осуществим наши планы? — предложила я.
— Конечно! — радостно согласился Дмитрий.
Когда он ушел, у меня осталось приятное чувство, словно я пообщалась с очень родственной душой. Мы с Дмитрием во многом были похожи. Я тоже была фантазеркой. Правда, не стремилась записывать свои истории и о писательской карьере не думала — деятельное начало все же пересиливало.
Словом, я была очень рада личному знакомству с легендарным журналистом. Как же это здорово, что Серегин поучаствовал в его судьбе! И как печально, что в моей реальности такой уникальный человек погиб в расцвете лет…
21 октября 1994 года, 10:15 мск. Москва, улица 1905 года, дом 7с1, 7-й этаж, редакция газеты «Московский комсомолец», кабинет начальника
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Сегодня у меня в гостях Владимир Вольфович Жириновский, человек сложной неоднозначной судьбы и герой множества политических баталий. И напрасно его считают политическим клоуном, на самом деле этот человек высказывал правильные идеи, которые не могли быть реализованы лишь из-за отсутствия стоящего за ними силового ресурса. Но вот чего-чего, а силового ресурса у меня хоть отбавляй. Клоуны на самом деле — это месье Зю и другие «торговцы дедушкиными орденами», монетизирующие в политическое влияние тоску народа по великому прошлому. А стоит дать им в руки власть, и все в стране потечет жидкой грязью.
Мой сегодняшний собеседник, несмотря на регулярное участие в президентских выборах, к власти на самом деле не рвется. Не его это, не его. Он оратор, полемист, тяжелый говномет с большой дороги, но отнюдь не кропотливый управленец, который будет вникать во все проблемы и тонкости.
А началось все с того, что я попросил Павла Гусева встретиться с Вольфычем как один уважаемый человек с другим уважаемым человеком, и сообщить, что с лидером ЛДПР хочет свести знакомство одна очень могущественная персона, в основном разделяющая его взгляды на будущее России. И ведь, в самом деле, то, что я делал в девяносто первом году, процентов на восемьдесят укладывается в программные заявления Владимира Жириновского. То есть операция была разбита на два этапа. Сначала возмутителя спокойствия российской политики пригласили в редакцию «Московского комсомольца» — как бы для подробного интервью, что никого не удивило, а потом в кабинете владельца и главного редактора ему объяснили, откуда в этом деле растут руки и откуда ноги. И тут же, пока клиент не успел опомниться и с криком выбежать прочь, господин Гусев достает из кармана коммуникационный планшет и сообщает мне, что Владимир Жириновский поставлен в известность о моем желании с ним встретиться.
Тут надо сказать, что планшеты «Неумолимого» гражданского образца напоминают смартфоны нашего времени, но только внешне, потому что вместо наземных базовых станций опираются непосредственно на орбитальную сканирующую сеть, и на две головы превосходят по остальным параметрам. Это и понятно. С момента изобретения колеса принципиальное устройство телег изменялось незначительно. Армейские планшеты уровня «рота-бригада» посолиднее и покрупнее, а также имеют доступ к разведывательной информации. Именно с помощью такого адмирал Тюити Нагумо гонял янки по Тихому океану, как зрячий пастух слепых овец. Впрочем, местным деятелям я ничего подобного в руки давать не собираюсь — хватит им и гражданской версии, которая без всякого риска прослушки позволит местным абонентам связываться со мной и между собою.
И вот еще что интересно — возможность открывать порталы в любой точке планеты мы получили, а вот аборигены даже не подозревают, что их мир уже покинул Основную Последовательность и зашкандыбал в неизвестном для них направлении. Просто тут никто не знает, как будет правильно, а как нет. Получается, что смерть Дмитрия Холодова была одним из ключевых моментов местной истории, а инверсия Павла Гусева закрепила сдвиг в правильную сторону. Теперь главное — не обосраться, переоценив свои возможности. Именно поэтому я решил завязать еще один узел, на этот раз политический, вокруг Владимира Жириновского. Других крупных самостоятельных политиков с патриотическим анамнезом в нынешней российской действительности просто нет.
В тот момент, когда я открыл портал, лицо Павла Гусева выражало ехидное торжество (мол, смотри, какой у меня крутой партнер), а вот обернувшийся Владимир Жириновский испытывал глубочайшее недоумение и когнитивный диссонанс, типа «да как такое может быть?». Истинным Взглядом переживаемые этими деятелями эмоции читались совершенно определенно.
— Добрый день, Павел Николаевич, — сказал я, кивком поприветствовав хозяина кабинета, и тут же добавил: — И вам, Владимир Вольфович, тоже приятного самочувствия. Прошу вас не пугаться и не щипать себя за руку — все происходящее вам не кажется.
Жирик внутренне успокоился, смерил меня взглядом с головы до ног и ответил:
— Ну что же, господин Серегин, будем знакомы. Скажите, это правда, что вы можете наколдовать себе любое количество золота?
— Фи, Павел Николаевич, — укоризненно сказал я, — нельзя же так вводить в заблуждение совершенно несведущего человека.
— Это не я, это господин Жириновский сам себе придумал, когда я сказал, что вы способны предоставить фактически неограниченное финансирование в золотых слитках, были бы под него соответствующие цели и задачи, — отнекался господин Гусев.
— Могу и в монетах, например, в николаевских червонцах, только, кажется, царские монеты в товарных количествах вызовут у банкиров куда большее подозрение, чем немаркированные слитки, — прокомментировал я. — И еще: истинная трансмутация, хоть в физике, хоть в магии — процесс настолько энергозатратный, что заниматься им стоит только в лабораторных целях, и отнюдь не с золотом. Звонкий металл у меня добывает машина галактической цивилизации пятого уровня, просеивая лунный грунт и отбирая из плазменного выхлопа нужные химические элементы. Обычно таким образом моя инженерная служба добывает редкоземельные материалы и… золото, необходимое для финансирования моих операций, в том числе приобретения на свободном рынке всего того, что там можно приобрести вместо добычи этих материалов на Луне. Впрочем, с господином Жириновским я собирался говорить не об этом.
— Да⁈ — сделал удивленный вид Жириновский, и тут же спросил: — Тогда о чем же?
— А это вы узнаете, если решитесь повторить удивительный квест Павла Николаевича — посетить мою самую ценную движимость, то есть галактический линкор планетарного подавления, и там, в самых недрах моих императорских апартаментов, поговорить о том, что волнует и вас, и меня.
К чести Жириновского, думал он недолго.
— А, ладно, — сказал лидер ЛДПР. — Всю жизнь мечтал увидеть в реальности Звездные войны и настоящего императора Галактики. Только на него вы не очень-то и похожи…
— Вот только не надо путать дешевую голливудскую агитку и грубую реальность, — возразил я. — Дешевая эта агитка — не по вложенному бюджету, который зашкаливал, а по содержанию, грубо передергивающему исторический материал. Такие императоры, как Пал Патин, возможны только во времена падения выродившихся династий, в канун гражданских войн междуцарствия, а отнюдь не при переходе от Республики к Империи. Юлий Цезарь и Марк Антоний грубо неравны Нерону и Калигуле. При этом моя Империя была создана с нуля, и никогда не переживала республиканскую форму правления, поэтому существующие порядки для моих людей естественны, и они никогда не помышляли ни о чем другом.
— Хорошо, — сказал Жириновский, — я это запомню. А теперь скажите, что мне делать с сопровождающими меня двумя телохранителями, которые ждут меня тут в редакции, а также водителем машины внизу? Было бы очень нежелательно бросить их ждать неопределенное время.
— Мы можем сделать просто, — ответил я. — Сейчас вы попрощаетесь с Павлом Николаевичем, вместе с телохранителями спуститесь вниз, сядете в машину, и уже на ней въедете в парадный ангар моего линкора. А дальше — кому что по чину. Вам — разговор со мной, а вашей обслуге — путь в комнаты для гостей, где они будут ожидать вас со всем возможным комфортом. А потом в обратном порядке, прямо из ангара — в какой-нибудь глухой московский переулок. Устроит вас такой вариант?
— Да, пожалуй, устроит, — царственно кивнул Жириновский, — поехали, то есть пошли.
4 февраля 1992 года, 22:45 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Въехал Владимир Вольфович в мои владения, надо сказать, с помпой. Водила мерса аж зажмурился, когда вместо московской улицы перед ним открылся простор корабельного ангара. И тут же нечто вроде почетного караула: несколько бойцовых остроухих, пара боевых хуман-горских гибридов и пара амазонок, правда, все в повседневном минималистичном корабельном обмундировании, а не в полной боевой экипировке. Сцены из Звездных войн, где штурмовики Империи в небоевой обстановке рассекают по коридорам линкора или «Звезды смерти» в белых доспехах вызывают у меня, старого сапога, ехидную усмешку: и спят они, получается, тоже в этих доспехах?
Впрочем, нужна была эта сцена лишь для того, чтобы мой гость сразу полной грудью вдохнул местного колорита. Хотел господин Жириновский самой брутальной фантастики — будет ему искомое, хоть ложкой ешь. И телохранители, когда повылезли из мерседеса, сразу опустили ручонки по швам. Тут они, бычки накачанные, не равны никому и ни в каком виде. Волшебное Тридесятое царство, пропитанное добротой и красотой, из тех местных людей способны оценить лишь единицы лучших, а вот брутальную мощь «Неумолимого» и его команды понимают все, вне зависимости от нации, пола и возраста. Время там такое — когда сила и возможность реализовать ее, насмерть ударив оппонента в лоб, ценится превыше всех обстоятельств.
— Значит, так, девочки, — сказал я, — сейчас вы берете этих парней, идете с ними в комнату отдыха для гостей и приятно проводите время, пока я разговариваю с их шефом. Люди это не особо плохие, но и не совсем хорошие, поэтому все должно быть в соответствии с протоколом, чтобы у гостей от этого визита остались только самые наилучшие впечатления. Ну а мы пошли. Лет-с гоу, Владимир Вольфович.
Провел я своего гостя по «Неумолимому» по несколько сокращенному маршруту, но так, чтобы рассказ господина Гусева подтвердился в полном объеме, и даже более. А закончился обход у меня в императорских апартаментах, в малой переговорной комнате.
— Ну что, господин Жириновский, вы убедились, что господин Гусев, рассказывая об этом месте, ни в чем не солгал и даже не приукрасил положение дел?
— Убедился, — подтвердил тот. — Все тут у вас крайне определенно и конкретно. Чтобы это понять, моего жизненного опыта вполне хватает. А теперь, господин Серегин, скажите, о чем у нас с вами пойдет речь, ведь вы не стали бы тратить времени просто для того, чтобы похвастаться перед новым знакомым тем, что имеете. Вижу я, что несвойственно это вам совсем, в отличие о наших так называемых новых русских, которых это желание прямо таки распирает.
— Там, внизу, прямо под нами, лежит мир, где сейчас на календаре вечере четвертого февраля девяносто второго года, — сказал я, — только теперь все там совсем не так, как в вашем личном прошлом…
А потом моему гостю пришлось выслушать подробное изложение истории, как мы поймали Беню Цина за руку на воровской сходке в Вискулях, а потом под корень изводили жуликоватую и продажную местную демократию. Не забыл я при этом упомянуть ни о судьбе Собчака, ни о злосчастной участи господина Хасбулатова, закончив рассказ такими словами:
— По большей части все это процентов на восемьдесят было проделано в соответствии с вашими заветами. А это значит, что в мире девяносто четвертого года, где болезнь зашла значительно дальше, и требуется не просто вырезать назревший аппендицит, но и бороться с развившимся перитонитом, у нас есть возможность, и даже потребность, в самом тесном взаимодействии.
И тут господин Жириновский стал серьезен до невозможности. Сценический образ для парламентской трибуны и разных теледебатов — это одно, а такой разговор — совсем другое. Но все же натуру не переделаешь.
— А почему бы вам не обратиться к товарищу Зюганову? — с легкой иронией испросил он. — Ведь это он сейчас главный критик прогнивших буржуазных порядков и защитник всех бедных и униженных.
— Гражданин Зюганов — это соска-пустышка, резиновое изделие красного цвета со вкусом коммунизма, — с такой же иронией ответил я собеседнику. — А еще я воспринимаю этого человека как омерзительного торговца, на уличном развале продающего дедушкины ордена. Типа, тот давно умер, и теперь ему все равно. А если это покажется выгодным и безопасным, он с точно таким же лицом станет торговать еще вполне живой страной, чтобы сдать старушку на живодерню и заработать на этом немножечко шекелей*. Тьфу ты, мерзость!
Примечание авторов:*
Видимо, по ходу этого пассажа во мне проснулся младший архангел, потому что господин Жириновский, чуть отстранившись, с легким изумлением принялся разглядывать нечто зависшее чуть выше моей головы.
— Да, господин Серегин, — после некоторой паузы произнес он, — не любите вы гражданина Зюганова, ой как не любите… Но это, наверное, к лучшему, потому что мне тоже не нравятся подобные пережитки советской старины.
— Гражданин Зюганов не пережиток, а выродок, — рявкнул я. — Настоящих советских людей, сколько бы их ни осталось в вашей действительности, я буду подбирать, восстанавливать до полной функциональности, и снова пристраивать к делу, скорее всего, у себя в Метрополии. У вас там уже сменился цвет времени, а у меня такие люди по-прежнему нужны, чем больше, тем лучше. У вас в ближайшее время вырастет новая формация патриотов и государственников, и именно за этими людьми будет будущее, а не за Гайдарами, Черномырдиными, Чубайсами и Зюгановыми. Ваши последователи могут войти в эту железную когорту, а могут так и остаться сборищем деструктивных фриков, которых, чтобы мусор в доме не валялся где попало, собрали в коробку от ксерокса с наклейкой «ЛДПР».
— Хорошего же вы мнения о нашей партии… — проворчал Жириновский.
— Мнение такое, какова она есть, эта ваша партия, — парировал я. — Тщательнее надо подбирать соратников, чтобы среди них потом не вылезали люди с криминальным прошлым, главари организованной преступности и бенефициары заказных убийств. И это только вишенка на торте — какие только придурки за тридцать последующих лет не были депутатами вашей думской фракции! От одних вы избавлялись сами, другие перебегали от вас к конкурентам, третьи становились фигурантами уголовных дел и навсегда пропадали в недрах пенитенциарной системы. Ну и как же иначе, если вы просто продавали места в избирательных списках любому, кто согласен был выложить определенную сумму?
— И зачем же вы позвали меня для этого разговора, если я такой плохой? — огрызнулся лидер ЛДПР.
— В истории Государства Российского Владимир Вольфович Жириновский — персонаж безусловно положительный, — сказал я. — Именно поэтому мы с вами сейчас и разговариваем. Остальное можно исправить некоторыми специальными мерами, в том числе и грантами, какие я могу выделять вашей партии на осуществление политической деятельности. Лишь бы она, эта деятельность, велась в правильном направлении. Капиталистические отношения в России, раз уж она пошла этим путем, должны развиваться естественно, а не насаждаться силой, через мошенническую приватизацию государственной собственности за несколько процентов от ее стоимости, и на деньги, выделенные, между прочим, тем же государством «нужным людям». Государственная собственность должна существовать там, где необходимо, а частная — там, где уместно. Богатство страны должно измеряться по благосостоянию самых широких кругов населения, а не по капиталам скороспелых миллиардеров, взлетевших из грязи в князи милостью царя Бориса Второго Всепьянейшего. Государство Российское должно быть сильным и авторитетным, опирающимся на индустриальную мощь, а не на экспорт энергоносителей и металлов в слитках по демпинговым ценам. Союзники должны его уважать, а враги — бояться до расслабления прямой кишки. Армия должна быть такой, чтобы блок НАТО, если, конечно, переживет мое императорское неудовольствие от его поведения, трясся от ужаса при каждом подозрительном шевелении на востоке. По-иному с этими господами нельзя: того, кто демонстрирует слабость, они воспринимают как еду, а не как равного партнера. И на этом у меня все. Получится у вашей партии придерживаться такой программы — тогда именно вокруг нее будет концентрироваться будущий патриотический консенсус. А если нет, то вашу ЛДПР ждет судьба вечной оппозиции.
— А вы уверены, что он будет, этот самый консенсус? — проворчал мой собеседник. — А то сейчас у нас такой бардак, что сколько людей, столько и мнений.
— На самом деле в умах такой консенсус у вас существует уже сейчас — вот, любуйтесь, — сказал я, подвешивая над столом голографическое изображение результатов глобального психосканирования. — Процентов семьдесят населения ждут второго пришествия Вождя и Учителя, имя которого они впишут в свои сердца. Этот человек в вашей действительности присутствует, и его имя мне известно, только оно пока ничего не говорит гражданам вашей России. Поэтому в политическом поле имеет место какофония мнений, явка на выборах, бывает, не достигает и двадцати пяти процентов, а в моем личном прошлом в девяносто шестом году господина Ельцина на президентскую должность натягивали в два тура, как сову на глобус. Больше в истории новой России такого безобразия, как миноритарный президент меньшинства, не сумевший вчистую выиграть первый тур, не было никогда. Вы на эту роль в силу некоторых особенностей происхождения и сценического амплуа не годитесь категорически, но почему бы вам с этим человеком не составить тандем из лидера нации, занимающего президентскую должность и харизматичного лидера парламентского большинства, одновременно главы законодательной власти? Обычно в соправители России набивались премьер-министры — люди глубоко вторичные и, как правило, являющиеся ставленниками скороспелой крупной буржуазии. Положительные персонажи на этой должности всплывали редко и очень ненадолго*. Поэтому должность это чисто техническая, и ставить на нее надо хороших хозяйственников и организаторов, а не безответственных политиканов и жуликоватых бизнесменов.
Примечание авторов:*
— Господин Черномырдин у нас как раз считается хорошим хозяйственником, — усмехнулся господин Жириновский.
— Вот именно, что считается, — парировал я. — Газпром создавал не он, не он бурил скважины и прокладывал газопроводы. Этот человек пришел на готовое, после того, как все было сделано и отлажено, а сам не ударил и палец о палец. Залить в таких условиях Европу дешевым русским газом по демпинговым ценам, между прочим, за счет народа России — это никакая не заслуга, а самое настоящее государственное преступление. В не таком уж и далеком будущем этот человек раскрутит пирамиду государственных краткосрочных обязательств, которая неизбежно рухнет и погребет под собой остатки экономики России. Между прочим, в моем собственном прошлом тот дефолт был крупнейшей национальной катастрофой с момента распада Советского Союза. Финансовые пирамиды, в отличие от египетских, всегда рушатся, и любой хороший хозяйственник должен это понимать.
— Да, — сказал мой собеседник, — век живи, век учись. Думали, что это приличный человек, а он оказался полным подонком. По всему прочему могу сказать, что поговорили мы с вами очень интересно. Никогда не думал, что однажды меня тоже возведут на высокую гору и покажут царства земные и небесные. И ведь отказываться от вашего предложения никак нельзя… Во-первых, вы все равно сделаете по-своему, а во-вторых, я сам всю оставшуюся жизнь буду считать себя дураком. Силища в ваших руках неимоверная, и любого, кто воспротивится вашим устремлениям, вы скрутите в бараний рог и швырнете во тьму внешнюю. И ничего потом не останется как прежде. И в тоже время ваши политические принципы мне: нравятся: все четко, ясно и безО всякой примеси идейного бреда, на который горазды как товарищи марксисты, так и господа либералы-рыночники. Кстати, откройте тайну — почему именно Империя, а не республика и не федерация?
— Империя — это жестко централизованное государство с вертикально системой управления, система, наилучшим образом подходящая для огромных российских масштабов, — ответил я. — Республика у нас может быть только Новгородская, с эпитетом «боярско-купеческая», что вполне пригодно для страны «нормальных» европейских размеров. Что касается Федерации, то в этой политической конструкции видны явные признаки феодальной раздробленности. Царство, разделившееся внутри себя, не устоит, и эта истина не утратила актуальности с библейских времен. Однако там, в вашем мире, я ничего подобного устраивать не собираюсь. Точка исторического перелома, благоприятная для разворота на нужный курс, уже пройдена, и за отсутствием гербовой бумаги придется писать на оберточной, встраивая вертикаль власти в существующую аморфную конструкцию. Остальное это детали, которые можно обсудить и позже. Вы поймите, что не ломаю я российскую государственность, а только придаю ей дополнительные возможности.
— Сломать нашу государственность сейчас проще простого, починить гораздо сложнее, -проворчал Жириновский. — Однако, пожалуй, вы правы, и после моего общего согласия детали можно обсудить позднее… Хочется же пожить в стране, которую уже не надо будет стыдиться.
Что ж, осталось только вручить Вольфычу коммуникационный планшет, показать, как им пользоваться, и со всем почтением проводить туда, где посреди экзотического и очень крутого цветника коротали время совершенно обалдевшие телохранители и водитель. И это тоже своего рода дипломатия.
5 февраля 1992 года, 10:15 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Сегодня на прием ко мне попросился капитан Ибрагим Османов, проходивший на «Неумолимом» лечение от травматической ампутации руки. Поскольку в Тридесятом царстве у Лилии на такую процедуру, как отращивание утраченной конечности, потребовалось бы минимум три года, то Османову-старшему установили и приживили биомеханический протез цивилизации пятого уровня. С таким устройством хоть на пляж: покрывающая его псевдоплоть обладает свойством мимикриковать под тон окраски соседних участков натуральной кожи хозяина.
В общем-то, на всю процедуру должно было уйти до восьми-девяти недель, а не пять, как прошло с моей прошлой встречи с этим человеком, однако Валерия Доминика по каналам Воинского Единства заверила меня, что процесс прошел чрезвычайно быстро, и к настоящему моменту полностью завершен. Мол, если бы в Неоримской империи знали секрет госпожи Лилии и чудодейственной югоросской сыворотки, оборачиваемость тяжелораненых бойцов первой линии могла бы увеличиться почти в два раза.
Вот кто о чем, а неоримляне об оборачиваемости. Хотя, наверное, я к главврачу «Неумолимого» несправедлив, и такой предмет, как «круговорот ранбольных во фронтовой действительности» занимал еще советских врачей во время Великой Отечественной войны. Редкий солдат-победитель обошелся без пары ранений, а некоторые за время войны по пять-семь раз лежали в госпиталях и медсанбатах. Только товарищ Бурденко не мог рассчитывать через пару месяцев вернуть в строй безрукого-безногого инвалида, а для коллег Валерии Доминики подобное было в порядке вещей. Так что я поблагодарил госпожу доктора, как Патрон свою Верную, и дал Ибрагиму Османову добро на аудиенцию.
При встрече я увидел, что теперь у отца моего главного специалиста по мусульманскому вопросу ДВЕ руки, и то же подтвердил Истинный Взгляд. Организм, в том числе на уровне рефлексов нервной системы, уже настолько свыкся с искусственной конечностью, что пользовался ей абсолютно естественно.
— Добрый день, Ибрагим Мехмедович, — тепло поприветствовал я героя и орденоносца, — рад видеть, что вы в полном порядке.
— Добрый день, Сергей Сергеевич, — как-то по-особенному отмякнув, ответил мой визави. — Я действительно испытываю чувство нахождения в полном порядке, чего не было с момента того злосчастного ранения, и снова готов к труду и обороне. А еще меня переполняют самые положительные чувства от того, что вы сделали с моей страной и ее врагами. Для моего самочувствия это тоже немаловажно. Самостоятельно вытащить себя из болота за волосы и одолеть внешнего врага у нас как-то не получалось.
— На эпохальном двадцатом съезде КПСС, — с мрачным видом произнес я, — в вены Советской страны был впрыснут медленный яд, который и убил ее за тридцать пять лет, прошедших с той поры. Я имею в виду доклад Хрущева о культе личности. И вот ведь какое дело: в Америке в это время тоже боролись с культом личности, только Франклина Делано Рузвельта, и дым от этой борьбы стоял коромыслом. В частности, именно тогда в американскую конституцию был внесен запрет занимать президентскую должность более двух сроков одним человеком. Господин Клаус Шваб в те годы был совсем молодым, и никак не мог иметь влияния на политику, так что корни это явления гораздо глубже, и, быть может, даже уходят в историю происхождения европейского нацизма. Достаточно же просто заменить в идеологии понятие расы господ на «господствующий класс», которому можно все, и не размахивать этим постулатом перед профанами. Всем будущим жертвам постгуманизма можно будет рассказывать о всемогуществе рыночных отношений, которые сами порешают все проблемы человечества. Беда только в том, что своей главной проблемой господа постгуманисты считают само это человечество, которое, по их мнению, мешает этим людям самовыражаться.
— О господине Швабе я знаю из политинформаций, прослушанных здесь у вас на «Неумолимом», — с достоинством произнес Ибрагим Османов. — Сначала я думал, что это будет такое же скучнейшее занятие, как и в той, прежней жизни, но оказалось все совсем не так. О международных событиях ваши люди рассказывают точно, сочно и исключительно по делу, по большей части сопровождая свои слова наглядным иллюстративным материалом. Для человека с советским опытом это просто удивительное явление.
— Ничего удивительного в этом нет, — возразил я. — Каждый солдат должен знать не только свой маневр, но и то, с кем и за что он воюет. И занимаются у меня этим люди, убежденные в необходимости и правильности своей работы, а не те, что просто отбывают номер и делают все «на отвяжись». В вашей прошлой советской жизни все было совсем не так: настоящих коммунистов на должностях замполитов было лишь самое незначительное меньшинство, а основную массу карьерных политработников составляли будущие бизнесмены или вообще иуды, после перемены порядков ставшие активными врагами коммунистической идеи. Советский Союз пал не только из-за вредительской деятельности месье Горбачева, но и потому, что его управляющие и идеологические системы оказались переполнены деятелями без ума, чести, совести и каких-либо убеждений, кроме желания поделаться главными петухами в этом курятнике. Да что там замполиты — гражданин Лукьянов, самый вероятный претендент на должность президента и генсека в случае позорной отставки Горбачева, является ярчайшим представителем этой отстойной когорты. Там, где некоторые могли увидеть спасение, скрывалась только окончательная погибель, ибо представителям высшей номенклатуры, отчаянно цепляющимся за остатки былой роскоши, и в страшном сне не могло привидеться отдать власть кому-то вроде генерала Варенникова. Такое находилось за пределами их представлений, а значит, было исключено.
— Ну хорошо, товарищ Серегин, — вздохнул Ибрагим Османов. — Я уже знаю, что там, куда вы приходите, все заканчивается хорошо, а там, где вас не было, все очень плохо. Вы такой же, как и я, солдат своей страны. и поэтому я чувствую, что мы с вами одной крови. Но скажите, этот Клаус Шваб имеет какое-нибудь отношение к моему делу или вы упомянули его имя просто потому, что оно пришлось к слову?
— Сначала господин Шваб и в самом деле всплыл по ходу нашего разговора, — признался я, — но потом у меня появилась некая идея, чем вы могли бы заняться после консолидации ветеранов-афганцев в активную патриотическую структуру и кадровый резерв власти. Непосредственно руководить этим движением для вас, по моему мнению, мелко, так что я хочу предложить вам сменить род деятельности и перейти на разведывательно-исследовательскую стезю, подведомственную моей ипостаси Специального Исполнительного Агента, при том, что у меня, как у императора, в тех местах и временах нет, и не может быть, никаких интересов. Не смертному человеку в короне и при прочих регалиях вы будете служить, а при моем посредничестве самому Всевышнему.
— Я вас понял, и готов выслушать ваше предложение детально, — сказал Ибрагим Османов. — Дурного вы не поручите, а к трудностям мне не привыкать.
— Это пока не конкретное предложение, а только некоторые мысли Божьего Бича вслух, — признался я. — Для начала хочу сказать, что, когда я смотрю Истинным Взглядом на вас и самую последнюю синтетическую инкарнацию вашего сына Мехмеда, то плохо различаю, кто есть кто. А это рекомендация, потому что не каждому дано в мире Царьграда воспитывать султана Абдул-Гамида, будто нерадивого и испорченного недоросля, а также исполнять обязанности Наместника в Черноморских Проливах при императоре Михаиле Втором и товарище Сталине. Во всех трех случаях турок, желавших покинуть новозавоеванную российскую территорию, отпускали восвояси, а всех прочих никуда не гнали, а старались интегрировать в новое для них общество, для чего и нужен был Наместник из русских турок. Однако я помню, что именно вы вложили в вашего сына все те качества, что позволили ему высоко взлететь в особых обстоятельствах, когда крылья оказались развязаны, а клетка просто исчезла. Поэтому и вам стоит доверить самостоятельное задание. Вы согласны?
— Да, — с легкой улыбкой произнес Ибрагим Османов, — я признаю истинность сказанного вами и готов выслушать то, что вы хотите мне поручить.
— В последнее время, — сказал я, — мне вдруг стало ясно, что американская гегемония утратила для меня роль главного врага и объекта приложения основных усилий, превратившись в мальчика для битья. Разговаривать с этими людьми не о чем, потому что, даже под прицелом зависшего на орбите линкора, они непременно попытаются совершить какую-нибудь смертельную пакость, и, чтобы разгромить их в одно касание, сил у меня более чем достаточно. И чем выше мир на временной шкале, тем хуже в нем обстоят дела, что не предусматривает никакой тактики, кроме как «пришел, увидел, вынес на лопате». И самим же американцам, которых больше не будут одолевать безумные поползновения их же политиков, жить от этого станет только легче и веселее. Америка, насколько бы мерзко она ни выглядела в глазах Божьего Бича — это не причина, а лишь следствие того, что западным миром постепенно овладевает идеология постгуманизма, то есть прямая противоположность коммунизму, как учению о неизбежном светлом будущем человечества. Постгуманисты хотят построить светлое будущее исключительно для своего узкого круга, а всех остальных — или окунуть в ад кромешный, или просто уничтожить.
— Гитлер? — спросил мой собеседник.
— Гитлер и его миньоны — это только самые заметные, но далеко не первые и не последние представители этой породы, — сказал я. — Предшественником оседланного демоном Адольфа был поклонник Вагнера Хьюстон Чемберлен, а еще раньше имел место лорд Пальмерстон, он же старик Пэм. Тот считал, что настоящими людьми являются только англичане, а остальные народы — это не более, чем говорящие двуногие животные. Приходилось, знаете ли, иметь дело с этой пакостью в мире Крымской войны. Именно тогда я впервые ощутил в ноосфере тухлый привкус немотивированной злобы и безграничной лживости. В мире Бородинского сражения, как и во всех предшествующих, подобного еще не было.
— В таком случае впишите в когорту предшественников господина Шваба англичанина Томаса Мальтуса, демографа и священника, напугавшего человечество голодом и болезнями, вызванными неконтролируемым ростом населения, — заметил мой собеседник. — И по хронологической шкале все получается вполне логично, и по идейной составляющей тоже. Британия с начала шестнадцатого века активно сбрасывала лишнее простонародье и младших сыновей знати в колонии, и только потом преподобный Мальтус подвел под этот процесс теоретическое обоснование. И, кстати, если до него исход лишнего населения происходил, так сказать, самотеком, то с середины девятнадцатого века Австралию и Южную Африку начали осваивать на государственном уровне. Отправка в колонии в качестве альтернативы смертной казни разного преступного элемента, в том числе уличных воровок и проституток, можно посчитать разновидностью европейского гуманизма с бесстрастным лицом британского судьи, которого вообще не волнуют такие эфемерные понятия, как правда и справедливость. Главное, чтобы все было по закону.
— Все верно, — кивнул я, — при этом законы в Британии с древнейших времен писали люди, которым ровным счетом было плевать и на правду, и на справедливость, и на совесть. А еще мне подсказывают, что в тамошнем суде бывали случаи, когда обвинитель заявлял, что доказательства виновности подсудимого являются государственной тайной Соединенного королевства, и судья принимал его слова на веру. Но и это — только лишь следствие чувства неумеренной алчности, какое с самого ее начала охватило всю западную цивилизацию снизу доверху. Англосаксы в этом деле на первом месте, но остальные тоже хороши. И не стоит думать, что запредельной эксплуатации подвергались лишь народы в африканских и азиатских колониях. На самом деле это не так. Испания насиловала Нидерланды, доставшиеся ей в ходе династических пертурбаций, Англия — Ирландию, а Венгрия — Словакию и Хорватию. Венгры вообще никогда не были самостоятельной нацией, но вот в ходе административной реформы в Австрийской империи под управление из Будапешта отдали территории с иноязычным населением — и понеслись ретивые, так, что не остановишь. Но и это еще не сам постгуманизм как он есть, а всего лишь питательная среда, благоприятная для его возникновения. Зерна идей о расе господ и исключительной американской нации, проживающей в Граде На Холме, падали на весьма благоприятную почву, а потому быстро прорастали ядовитыми всходами. Однако тут есть один вопрос, совершенно мною не раскрытый по причине отсутствия соответствующего специалиста. Я имею в виду исламский мир, который ни в коем случае нельзя считать производным от иудео-христианской цивилизации Западной Европы и Северной Америки. Определенный обмен идеями там присутствовал, но не более того.
— Что вы имеете в виду? — насторожился мой собеседник.
— Меня тревожат примеры лютого, нечеловеческого зверства, которое турки-османы и их предшественники арабы времен расширения Халифата проявляли в отношении побежденного и завоеванного христианского населения, — ответил я. — Примеров тому — превеликое множество. И, кстати, в ваши и совсем недавние времена подобную погань мне пришлось давить ударами из космоса и налетами бомбоштурмовой авиации в Пакистане и Афганистане, где исламские постгуманисты, прорезавшиеся из кондовых консерваторов после так называемой Апрельской революции, прекрасно стакнулись с европейско-американской разновидностью таких двуногих. Впрочем, вам это явление отлично известно на собственном опыте.
— Да, известно, — подтвердил мой собеседник, машинально огладив искусственную руку, — и могу сказать, что к нормальному исламу оно, это самое явление, не имеет никакого отношения.
— Там, в моем личном прошлом, — сказал я, — президент Буш-младший, сынок Буша-нынешнего, даже объявил войну мировому исламскому терроризму, посмевшему укусить дающую руку, но, как и всегда, когда пожар пытаются залить керосином, эта борьба не привела ни к чему хорошему. Как мне доложили, через двадцать лет эта затея закончилась эпическим провалом и бегством американцев из Кабула — то ли в силу того, что против идей нельзя воевать только при помощи бомбардировщиков и рейдов спецназа, то ли потому, что американцы, как всегда, сделали ставку на вороватых и безмозглых марионеток из местных. Такого мир еще не видел: взлетающие из Баграма американские транспортники и судорожно цепляющиеся за их шасси добровольные помощники оккупантов, которых просто бросили на произвол судьбы. Суета, крики отчаяния и оторвавшиеся уже в воздухе тела, падающие и разбивающиеся насмерть. И это тоже постгуманизм как он есть, потому что из Сайгона янки вывозили самолетами даже младенцев, которых вьетнамки легкого поведения нагуляли от американских солдат. Впрочем, этот эксцесс, опять же, произошел на американской стороне конфликта, про которую я и так знаю очень много, а потому сейчас меня интересуют их противники. Я хочу знать, с чего все началось (ибо пророк Мухаммад своих последователей ничему подобному не учил) и какими путями с этими идеями можно бороться, помимо полного истребления их последователей. Такое тоже возможно, но только в том случае, если ситуация дойдет до того же накала, как в Содоме и Гоморре. С этой целью вас после специальной подготовки планируется внедрять в различные исламские сообщества в доступных мне мирах от тринадцатого века и позднее. Вам не потребуется никого вербовать или наставлять на путь истинный — из ваших рапортов я хочу знать, в какие догматы исламской религии эти люди верят истово, в какие не очень, чего желают от жизни или, наоборот, боятся, как грешат и что считают праведностью. Поэтому я и назвал эту деятельность разведывательно-исследовательской.
Некоторое время Ибрагим Османов молчал, обдумывая услышанное, потом заговорил:
— Пожалуй, такое задание не будет противно ни моим убеждениям, ни воинской чести, если, конечно, вы не обрушите на грешников огненный дождь. Нет, я выполню ваше задание и в таком случае, но мне тяжело будет знать, что люди, с которым я свел знакомство, уже обречены, и нет им ни спасения, ни даже прощения.
— Нет, — ответил я, — огненный дождь — это совсем не мой метод. Даже воюя с исключительной заокеанщиной, я не обращал в пылающие руины американские города и не засыпал поля Канзасщины и Оклахомщины радиоактивным пеплом. Если придется обрушить свой гнев на какое-то сообщество — неважно, в тридцатом веке или в двадцать втором — то я могу гарантировать, что все непричастные к злодеяниям выживут и будут подвергнуты перевоспитанию, по возможности, без смены основной идентичности, а виновных будут судить и делить на тех, кого еще можно исправить при жизни, и тех, по кому горючими слезами плачут мезозойские хищные динозавры. Вот и весь мой модус операнди.
— Хорошо, — кивнул Ибрагим Османов, — в таком случае я пойду на ваше задание с чистым сердцем. Однако прямо сейчас могу высказать предположение по поводу своих соплеменников-турок. Дело в том, что они активно принимали на службу на самые высокие должности перебежчиков-христиан, лишь бы те согласились отвергнуть веру своих отцов и принять ислам. Возможно, именно через них деструктивное европейское мироощущение проникло в ряды мусульман.
«А ведь это мысль, Серегин! — проворчала энергооболочка. — Европейское христианское ощущение дуалистично. Для этих людей есть Бог, персонифицированный во Христе, и есть Сатана. Догмат о Троице для них пустой штамп, не насыщенный никаким содержанием. Мысль о том, что христиане и мусульмане верят в одного Творца, называя Его по-разному, просто не укладывается в их маленьких костяных кастрюльках. Таким образом, отвергая Христа и деву Марию, которых, кстати, в исламе чтят как Святого Ису и мать его Марьям, эти люди считают, что поступают на службу Сатане, и начинают творить такое, что не налезает ни на одну нормальную голову. А потом это входит в обычай, потому что так делали все».
«Да, — подумал я в ответ, — первые перебежчики могли привнести это мироощущение в турецкое общество, после чего процесс стал самоподдерживающимся. А еще эти люди должны были ненавидеть тех, кто устоял перед соблазном сменить веру на карьеру, и со временем эта ненависть и злоба тоже должны войти в обычай. Однако я думаю, что это еще далеко не все причины исламской версии постгуманизма, поэтому сначала — полевые исследования, совмещенные с самым тщательным психосканированием, и только потом — выводы. И на этом все».
Однако Ибрагиму Османову выводы энергооболочки я пересказывать не стал. В своей полевой работе он должен самостоятельно подтвердить или отвергнуть такое предположение, общаясь с подобными перебежчиками, которые никак не заподозрят в нем ни европейца, ни христианина, ибо он ими не является ни в каком виде. И пусть в мире начала семнадцатого века Османская империя после моего вмешательства пала в прах, но остались же Левант, Египет, Магриб, а также другие осколки былого великолепия, где подобных ренегатов европейского происхождения, пожалуй, столько же, сколько блох на уличной барбоске. И даже Афганистан с Пакистаном тут не исключение: почти сто пятьдесят лет в том регионе с самыми неприкрытыми колониальными намерениями орудовали англичане — завоевывали одни территории и терпели поражения на других. Только перед тем, как принимать решения, знать это требуется совершенно точно.
И тут, слышимый только мне, прогремел гром и прозвучал Голос:
«Ты совершенно прав, Сын Мой — и по части Моисея, что продолжил веровать в Ваала, а потому с легкостью презрел заповедь „не убий“, и по части ренегатов, которые, меняя веру, не замечали в исламе меня, а потому обращались напрямую ко Злу. Прав ты и в том, что сначала нужно выявить причину деструктивного воздействия, и только потом браться за меч. В случае, если это будет необходимо для спасения человечества, даю тебе карт-бланш на самые радикальные действия. Бип-бип-бип-бип…»
Ну, вот и поговорили с Небесным Отцом. Все точно, конкретно и строго по делу. Намерение добраться до истины при этом у меня только усилилось.
— Значит, так, Ибрагим Мехмедович, — сказал я вслух, — мне только что поступили некоторые новые вводные, но ничего из того, что между нами уже было сказано, они не меняют. Сейчас вы спускаетесь вниз и приступаете к своему первому заданию, какое между нами подразумевалось изначально. И это тоже нужно делать — чем быстрее, тем лучше. Как только это задание будет выполнено хотя бы в первом приближении, вы подберете человека, который займет ваше место, и приступаете к подготовке на агента-исследователя. И помните, что добрым у меня всегда будет доброе, а злым — злое.
5 февраля 1992 года, 21:15 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Сегодня вечером (то есть в Москве девяносто четвертого года было раннее утро) со мной на связь через планшет вышел господин Жириновский и сообщил, что хотел бы совершить хотя бы краткую экскурсию по доступным мне мирам. Ведь я знаю о нем все, а он обо мне — только то, что ему показали на «Неумолимом». А так между настоящими партнерами дела не делаются. Вольфыч, конечно, нахал, но в справедливости замечания ему не откажешь. Если я желаю сотрудничать с ним без ограничений, то придется относиться к этому человеку как к любому соседу с фланга и союзнику. Иначе невместно. Только одно условие: никаких водителей-телохранителей, а также Павла Гусева нам в этом визите не надо. Ведь хозяин «Московского комсомольца» — нам технический, а не политический союзник. На том и договорились.
Встречали важного гостя мы вдвоем с Коброй. Гроза Драконов к главному либерал-демократу относится не очень хорошо, но с моим выбором опорного политика спорить не стала, ибо при всем богатства выбора среди разных политиков все прочие — это пирожки ни с чем, и только Жирик с яйцами.
— Добрый день, Владимир Вольфович, — сказал я. — В первую очередь позвольте представить вам мою соратницу бойца Кобру, в миру имперскую маркграфиню Нику Константиновну Зайко, иначе именуемую Темной Звездой и Грозой Драконов. Мусульмане считают эту женщину воплощением демоницы Аль-Уззы из доисламского пантеона, а японцы — инкарнацией их прародительницы богини Аматерасу. Мы с Коброй как Инь и Янь — она адепт Хаоса, а я служу Порядку, но враги и друзья у нас общие, поэтому мы не боремся, а сотрудничаем, из-за чего, бывает, проистекают моменты, которые старик Гегель счел бы невозможными. И так же в политике. Если два лидера с разными убеждениями одинаково любят свою страну и желают ей добра, они будут дружно грести в лодке ради общей цели, а не грызться из-за власти, зачастую прибегая к помощи внешних сил.
— Добрый день, господин Серегин, — ответил Жириновский, — и госпоже графине тоже желаю здравствовать. С вашей мыслью о том, что настоящие патриоты своей страны всегда будут сотрудничать ради общего блага, народа я полностью согласен. А теперь, если возможно, закончим с преамбулами и отправимся в путь по мирам.
— Да будет так! — провозгласил я. — Первая станция — мир Истинного Олимпа, Великая Тевтония, стольный град Тевтонбург, бывший Адольфбург.
Тысяча двести тридцать пятый день в мире Истинного Олимпа, полдень, Стольный град Тевтонбург, торговая площадь
Всего один шаг — и Серегин со спутниками оказались посреди главной торговой площади Тевтонбурга. Когда-то, в прежние времена до херра Тойфеля, тут, у подножия Храмовой горы, располагался один из крупнейших городских форумов. Тогда тут не торговали — горожане приходили на это место, чтобы обменяться новостями, почитать местную доску объявлений, написанных белилами на специальной кирпичной стене, себя показать и людей посмотреть. Впрочем, и после завоевания не появилось такого безобразия, как на восточных базарах, когда торговые ряды занимают все отведенное место. Вместо того лавочки и магазинчики окружали это место по периметру и плотно теснились в нескольких прилегающих улочках, а центр свободного пространства заняла добротно построенная капитальная виселица, предназначенная для разного рода нарушителей городского спокойствия. Впрочем, энергетику от этих казней тоже слизывал херр Тойфель, не представлявший, как можно пронести ложку мимо рта.
Однако после того, как злобного мизерабля выкинули во тьму внешнюю, устрашающее сооружение осталось без работы. Нет, разных обормотов в Тевтонбурге меньше не стало, по крайней мере, в заметных количествах, но одних приговоренных к высшей мере принудительно депортировали в мир Содома и умывали руки (чему способствовало появление постоянного портала), а других (которых не соглашались принять к себе ни Серегин, ни магистр Гапке) продавали в рабство амазонкам. Такое вот милосердие по-тевтонски. Кстати, с недавних пор Победитель херра Тойфеля безоговорочно забирал к себе всех малолетних преступников и преступниц, ибо однородный контингент Метрополии нуждался в разбавлении свежей кровью, да и негоже бросать на произвол судьбы малых и сирых, с самого начала жизни поставленных судьбой в униженные обстоятельства.
Более того, любой житель Великой Тевтонии, явившийся к порталу, мог заявить, что утратил законные средства к существованию, а потому желает добровольно покинуть этот мир. Прежде это означало желание лечь на жертвенный алтарь, а теперь мелкий полицейский чиновник вносил имя заявителя в особую книгу, после чего обратной дороги уже не было. Попадались в этом потоке и удравшие из дома детки состоятельных родителей, однако и для них никто не делал исключений, пропуская нарядных барчуков и барышень так же, как оборванных беспризорников и беспризорниц. Несчастным родителям господин Серегин казался кровожадным ненасытным Молохом, глотающим их чад, а тот всего лишь давал всем, кто пришел к нему с чистым сердцем, свою Любовь и возможность войти в Жизнь Вечную.
И вот в эту-то смесь самого кондового европейского Средневековья и нацистской Германии (ибо символика и атрибутика никуда не делись) попал Владимир Жириновский. Посмотрите направо — там германский шуцман во всем его великолепии. Посмотрите налево — там шествует дебелая кухарка из хорошего дома, в чепце и темном платье, а за ней пара мускулистых сервов, сгибаясь под тяжестью, тащат с рынка покупки. Посмотрите вокруг — там своими делами занимается немалое количество самых разных людей, которых никак нельзя принять за современных европейцев, и обстановка такая брутально-готическая, мрачная, несмотря на солнечный полдень. Посмотрите прямо — там виселица, как вишенка на торте…
— Где мы? — почему-то вполголоса спросил ошарашенный главный либерал-демократ.
— Я же говорил, — ответил Серегин, — это мир Истинного Олимпа, самый нижний из тех, где люди могут жить без того, чтобы их существование поддерживалось специальными методами. Именно тут свили свое гнездо античные олимпийские боги, и сюда из одного искусственного мира бежал сынок нашего Сатаны херр Тойфель вместе со своими нацистскими последователями. Сатанинское отродье мы выкинули во тьму внешнюю, лучшие из лучших из тевтонов сразу же последовали за нами в другие миры, а просто лучшие делают это по мере готовности. Пройдет еще немного времени — и на этом месте останутся только самые лежачие камни, под которые не затечет никакая вода. Если вы убедились, что это место реально существует, тогда идем дальше, ибо никаких дел у нас тут нет и быть не может. Можно, конечно, заявиться на вечеринку к Дионису…. Но, во-первых, начнется это мероприятие только через несколько часов, ближе к вечеру, во-вторых, вряд ли вам понравятся приставания толпы вдрызг пьяных менад, липких от пота и пролитого вина. Заполучить ребенка от мужчины из верхнего мира для местного женского пола — это все равно что у вас выиграть миллион долларов в лотерею.
— Нет, — ухмыльнулся Жирик и замахал рукой, — женщин я люблю, конечно, но пьяные бабы меня не интересуют ни в каком виде, менады они там или нет… Хотя со стороны глянуть можно… Но в другой раз. Сейчас давайте проследуем дальше по маршруту.
— Хорошо, — ответил Серегин. — Следующая станция — Проклятый мир Содома, ранее запретный город Ниц, а ныне Тридесятое царство. Одна нога здесь, другая уже там.
Тысяча сто восемьдесят седьмой день в мире Содома, вечер, Заброшенный город в Высоком Лесу, площадь Фонтана
Шагнув через портал, Владимир Жириновский попал прямо на площадь Фонтана. А тут своя сказка — не страшная европейская, а волшебная восточная. Солнце уже укатилось за горизонт, на стремительно темнеющем небе прорезались первые звезды, на башнях-пагодах зажглись разноцветные магические фонарики, и так же разными цветами переливались струи Фонтана. В воздухе пахло миррой и ладаном, а где-то в отдалении играл духовой оркестр, обещая активный отдых после тяжелого дня, заполненного учебой и тренировками. Контраст с предыдущим миром был столь силен, что главный либерал-демократ непроизвольно зажмурился и глубоко вдохнул местный воздух, густой от ароматов, с непривычки пьянящий. На лице его появилась улыбка сытого кота — зрелище довольно редкое. Он жмурился и, потирая подбородок, с откровенным удовольствием оглядывал представшую взгляду картину.
— Значит, так, — сказал Серегин. — Правила этого мира гласят, что хорошие люди в нем первым делом посещают госпиталь, где проходят обследование здоровья и на восемь часов ложатся в специальную релаксационную ванну. Завтра утром вы почувствуете себя другим человеком и скажете мне спасибо. А сейчас идемте, это недалеко.
Тысяча сто восемьдесят восьмой день в мире Содома, ночь, Заброшенный город в Высоком Лесу, площадь Фонтана
Обучающий сон Владимира Жириновского, главного либерал-демократа, смутьяна и возмутителя спокойствия
Погружаясь в магическую ванну этого удивительного госпиталя Тридесятого царства, я был охвачен приятным чувством, доселе мне незнакомым. Это было какое-то всепоглощающее спокойствие, умиротворение. И еще во мне горел интерес. Интерес ко всему происходящему и тому, что ждет меня и мою страну в будущем, которое отныне будет совсем иным, нежели было предначертано естественным ходом событий. И какой-то детский восторг поднимался из самых глубин моей души — и вот это уж было совсем непривычно.
Я никогда не верил в чудеса. Я рано повзрослел. Детство мое было бедным и не особо счастливым. Сказки и волшебные истории мне никто не читал. Так что я приучился относиться к жизни практически, не ожидая от нее каких-то подарков. Все, чего я добился, было исключительно результатом моего упорного умственного труда и настойчивости. Ни разу не встречался на моем пути добрый волшебник — то есть тот, кто сделал бы для меня просто так что-то доброе или полезное. Собственно, у меня и друзей-то не было… разве что в школьном возрасте. Я слишком хорошо видел природу людей — в большинстве своем лживых и завистливых, порой не способных видеть дальше собственного носа. То, что я это вижу, им не нравилось. Хотя бы более-менее порядочных было среди них мало… И поэтому мои взаимоотношения с людьми обычно не выходили за рамки приятельски-деловых.
С женщинами все было не то что сложно, но как-то тускло. Я так и не встретил ту великую любовь, которая могла бы озарить мою жизнь светом, придать ей особенный смысл. Хотя мечтал об этом еще до недавней поры, пока не сказал себе, что время для подобных мечтаний уже прошло. Бывало, что я увлекался, но все это, однозначно, было далеко не то, о чем писали поэты. Лишь один-единственный раз я почувствовал тот зов сердца, что не обманывает — его ни с чем не перепутаешь. Но, увы, я сам тогда в силу застенчивости упустил свой шанс, о чем жалею и до сих пор… Жена? Ну, жена — это привычка, можно сказать, атрибут. С ее стороны я также не замечал особой страсти, и семейная жизнь была по факту лишь данью традиции, ведь любой имеет право на тихую гавань. Впрочем, наверное, все к лучшему. Романтические истории требуют большой отдачи и зачастую серьезных жертв. Не один Ромео напоролся на кинжал, споткнувшись о Джульетту. Если бы я посвятил себя любви, то на работу энергии уже бы не осталось, и я не стал бы тем, кем являюсь. За успех всегда необходимо чем-то расплачиваться… Так что, пусть мне и не дано было пережить окрыляющего чувства, взамен я получил много другого. Так уж все устроено в этом подлунном мире — если где-то имеется недостаток, то где-то появляется избыток.
Впрочем, рассуждать об «этом мире», в свете всех последних событий, уже как-то некорректно. Чудеса, самые настоящие, готовы обрушиться на наш мир, захватывая и меня в свой буйный круговорот. Об этом еще почти никто не знает, но они уже нависли над нашим миром, точно готовая сорваться горная лавина. И я одним из первых — званых, и в то же время избранных — буду стоять у истока этих изменений. И приходит отчетливое осознание, что по ходу грядущих событий все мои прежние представления о сути вещей неизбежно претерпят существенную трансформацию… И это уже происходит, ибо нельзя встретить Специального Исполнительного Агента Творца Всего Сущего, и остаться прежним. Некоторые через это знакомство и вовсе лишаются жизни, а перед другими открываются головокружительные перспективы. Поэтому я знаю, что из этой ванны выйду уже другим человеком. И смутные мечты начинают тесниться в сознании, когда под тихий мелодичный звон я постепенно погружаюсь в особенное состояние…
Мои мысли словно бы кто-то направляет, но это не похоже ни на морок, ни на гипноз. Вроде я сплю, но сон в этой ванне — не совсем сон в привычном понимании. Я осознаю реальность, однако большая часть восприятия сосредоточена на образах, которые вижу отчетливо и ясно, и всему этому сопутствуют запахи и звуки. Между тем я не просто зритель. Магический сон я смотрю через призму собственных идей, убеждений, душевных порывов, воспоминаний, озарений и заблуждений — и при этом как будто вижу и собственную суть, как она есть. Мне многое открывается, но так, что описать этот процесс затруднительно. Непостижимым образом истина — та, неуловимая, которую в обычном состоянии можно лишь слегка нащупать во тьме — начинает сиять всеми гранями и проникать в мой разум, как бы сама раскладываясь по пустующим полочкам.
И при этом я вижу всю историю того, кто спасает миры. Как его назвать? У него много титулов и должностей. С самого начала своей великой миссии он был просто капитан сил спецназначения Серегин. Таким, как Федоту-стрельцу, обычно говорят: «Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что». И они приносят — иногда неожиданное, но самое нужное, потому что не знают слова «невозможно». Провалившись на самое дно Мироздания, где правили бал эллинские боги и отродье Сатаны, капитан Серегин не отчаялся, не опустил рук, а принялся, раздавая удары и применяя свои умения, выбираться оттуда, откуда вырваться обычному человеку было невозможно. Но у него все получилось. Он шел вверх по мирам, увеличивая свое воинство за счет всех потерянных, оскорбленных и униженных, тем самым приобретая все большее могущество и обрастая новыми титулами. Он говорил добровольцам-неофитам: «Я — это ты, а ты — это я», не обращая внимания на пол, нацию или расу откликнувшихся на его Призыв (подобная идея просто невозможна для нашего испорченного мира). И все это время с ним были гражданские, что изначально попали вместе с ним и его бойцами в другой мир… Никто не был брошен и забыт, всем достались занятия по душе и по силам.
Да, это было эпическое путешествие. Под покровительством Всевышнего этот человек (а с некоторых пор еще и младший архангел) побеждал зло там, где оно проросло крепкими корнями. Сначала это были нижние миры, где существует магия и ее источники. Там Серегин набрал, обучил и оснастил свое первое войско из девочек, которых специально выращивали для того, чтобы принести в жертву злому божеству и из боевой разновидности женщин особой остроухой расы. И только потом ему были открыты ворота в миры нашего прошлого. И в них Серегин исправлял историю, поворачивая ее на праведный путь, отражал нашествия злобных кочевников на земли мирных славян, улаживал Смуты и утрясал династические неурядицы… С лязгом скрещивались мечи и сабли, свистели в воздухе стрелы и гремели ружейные залпы, враги погибали, как трава под косой, путь его войска был полит кровью и усыпан терниями, но только так можно было предотвратить кратно большие злодеяния и бедствия. Закончив в очередном мире свое дело, Серегин с войском отправляется дальше, но все равно продолжает присматривать за уже пройденными мирами, стараясь не допустить, чтобы события там вернулись в неправильное русло.
Так, например, когда Серегину стало известно, что после разгрома Батыя каган Угэдей, несмотря на предупреждения, задумал повторный поход на Русь, дабы положить ее пусту, Бич Божий небольшими силами совершил набег на полевую монгольскую ставку и вырезал потомков Потрясателя Вселенной до последнего самого захудалого царевича. Была держава Чингисидов от Черного до Японского моря — и вот ее уже нет, ищите такую в мусорном ведре истории. Столкнувшись с глупым упрямством власть имущих, этот человек становится безжалостен и леденяще жесток, но его гнев редко падает на головы простонародья. В первую очередь, считает он, за совершенные глупости должны расплачиваться явные и тайные правители, во вторую — генералы, в третью — те, что добровольно взяли в руки оружие, чтобы пойти в грабительский поход. И более никто. И только если весь народ одержим кровавым безумием, Бич Божий обращает его в ничто, будто такие никогда не жили на свете.
И его Патрон, Творец Всего Сущего, всемерно одобряет действия верного Паладина, присылает ему подкрепления и пополнения, а также наделяет новыми титулами и возможностями. Таким вот образом, через помощь Свыше, Серегин получил в распоряжение из соседней исторической ветви галактический линкор планетарного подавления «Неумолимый» с командой из бессмертных и бестелесных псевдоличностей, обитающих в недрах центрального компьютера корабля. Любой другой от такого знакомства впал бы в истерику, но Специальный Исполнительный Агент, не моргнув и глазом, принял у команды «Неумолимого» Страшную встречную клятву, после чего обзавелся новой боевой единицей и дополнительным титулом галактического императора. Правда, поначалу и сам линкор находился в таком плачевном состоянии, что годился только на разделочную верфь, и императорский титул тоже не был в ходу за пределами его корпуса. Однако в Галактике строят прочно, с возможностью самовосстановления, были бы так называемые расходные материалы, поэтому Серегин не сложил руки и стал такие возможности изыскивать. Как я уже говорил, такого деятельного человека, не знающего слова «невозможно», среди моих знакомых, пожалуй, и нет. Впрочем, на уровне миров двадцатого века без большой и тяжелой дубины под рукой делать ему было бы нечего, поэтому все старания должны были окупиться сторицей.
Гремя огнем, сверкая блеском стали, воинство Божьего Бича катилось через миры, переделывая их в лучшем направлении и одновременно усиливаясь качественно и количественно. Мне показали, как истребители типа «Стилет» из бортовой авиагруппы линкора сбивали лазерными пушками над Ледовитым океаном огромные американские бомбардировщики, несущие атомные бомбы к советским городам, и те, объятые огнем валились с небес один за другим. Маленькому Володе Жириновскому в том году исполнилось семь лет, и он только что должен был пойти в школу… Это и его тоже защищали от внезапного уничтожения неистовые фурии в кабинах галактических истребителей. В семьдесят шестом году «Неумолимый» нанес с орбиты уничтожающий удар по позиционным районам американских стратегических ядерных сил, а в восемьдесят пятом влет перестрелял лазерами дальней самообороны все стартовавшие вражеские ракеты.
Но Серегин не ограничивался лишь обороной российских пределов от внешнего врага. Наделенный полномочиями Свыше переделывать миры в соответствиями с велением совести, он пинком открывал двери и в Зимний дворец и в Кремль, затем разговаривал с их главными обитателями когда вежливо, а когда и не очень. Из царей после его визита на своем месте усидел только Александр Второй, можно сказать, главный либерал-демократ своего времени. Главная же цель Специального Исполнительного Агента — не ломая существующей на тот момент структуры российского государства, сделать его удобней и комфортней для жизни основной части населения.
Абсолютная монархия, Советская власть или демократия для этого человека — не более чем вывески, под которыми власть должна вести себя ответственно: не отрываться от народа, не забывать о его нуждах и печалях и помнить, что население в Российской державе должно быть многочисленным, разнообразным, здоровым и благополучным с материальной точки зрения. И, главное, власть имущим следует помнить, что чиновников, хоть всех сразу, на своих местах заменить можно (этот процесс называется революцией), а вот тех, кто пашет, сеет, спускается в шахты, добывает нефть и газ, а также плавит металл, заменить не получится. И со стороны Серегина это не просто благие пожелания, а прямые распоряжения, подкрепленные данными свыше полномочиями. И если с одними лидерами он разговаривает вежливо, то другим для лучшей доходчивости не стесняется постукивать рукоятью меча по голове.
Не об этом ли мечтал и я? Я мечтал, но прекрасно понимал, что осуществить все это едва ли возможно. Естественно, мысли о вмешательстве Высших Сил я не допускал, полагая, что у Всевышнего есть свой особый замысел относительно будущего нашей Земли. Я лишь стремился хоть слегка вникнуть в этот замысел, много размышлял, и по возможности старался сделать хоть что-то, что хотя бы немного поспособствует величию нашей страны. Впрочем, в далекое будущее, лет этак сто пятьдесят вперед, я смотрел с оптимизмом. Жаль лишь было, что ни я, ни мои современники не увидим этого будущего, где Россия достигнет своего расцвета, который потом продлится долго-долго… Публично я это не озвучивал, но любил представлять, каково будет жить в этой прекрасной России, распростершейся от Ла-Манша до Индийского океана. И я бы тоже, как и Серегин, желал, чтобы это была Империя.
Мне казалось, я в общих чертах знал, как этого достичь. Другое дело, как все это воплотилось бы в реальности… Наша прегнусная действительность никак не предполагает такого развития событий естественным путем. Все делается не так, как надо для улучшения обстановки, а прямо противоположным способом, потому что этого хотят люди, мысленно уже присвоившие себе в этой стране все ценное. Да, если бы, да кабы… Это пресловутое сослагательное наклонение! Но вот явился Бич Божий со всей своей ратью, и сделал это наклонение утвердительным. Теперь можно быть уверенным, что все будет примерно так, как мне представлялось, и, возможно, для этого даже не придется ждать сто пятьдесят лет…
Да, неспроста Специальный Исполнительный Агент и Бич Божий именно меня выбрал в главные политические партнеры. Это было закономерно. Ведь все эти пустоголовые говоруны, лицемеры, подлецы и проститутки, называющиеся политиками и общественными деятелями, не удостоились и капли его внимания… Или удостоились, но не совсем так, как им бы хотелось. Из российской политической когорты я тут, в Тридесятом царстве, один. Не то чтобы я польщен и считаю себя особо избранной персоной, но чертовски приятно быть, как бы это сказать, оцененным по достоинству. Не зря, значит, было все то, чем я занимался. И отныне, судя по всему, моя роль не будет ограничиваться малой толикой. Господень посланец Серегин знает, что делает. Принципы у нас с ним в основе своей одинаковые. Он честен, целеустремлен, не подвержен ничьему влиянию, и Отец Небесный, его Патрон, лично разговаривает с ним, когда это необходимо. И при всем этом капитан Серегин — обычный человек, из крови и плоти, по-своему простой и доступный. Он беспощаден с врагами, будто индеец на тропе войны, но при этом искренне заботится о своих ближних и о тех, кого обязан защищать. Там, у себя дома, я таких людей среди хозяев жизни даже и не встречал. Одни лишь лисы, шакалы и гиены, пробы ставить негде…
Собственно, последние умозаключения я делал уже на стадии пробуждения. Было и жаль отпускать магический сон, но и в то же время меня наполняла такая жажда деятельности, что, едва открыв глаза, я стал искать взглядом что-нибудь, во что можно было бы завернуться. По-прежнему где-то нежно звенели невидимые капли, создавая волшебную мелодию, в воде мигали цветные искры… Чувствовал я себя отдохнувшим и непривычно бодрым, чего в силу нервной работы давненько не наблюдалось. Будто бы сбросил с плеч лет пятнадцать. Ванна и в самом деле оказалась волшебной (и не только из-за просмотренного сна), как и обещали доктор Галина Петровна и приемная дочь Серегина Лилия, которая работает тут античной богиней.
Настроение было приподнятым и боевым. Хотелось сделать что-нибудь, такое-эдакое, эпатирующее. Например, оттаскать за патлы идиотку Хакамаду, дать хорошего пинка под зад лицемеру Зюганову или полить апельсиновым соком премерзкого Немцова. Вот только этих особей тут, в Тридесятом царстве, нет, да и местный хозяин, пожалуй, не одобрит подобного поведения. Так что я решил, что буду вести себя как паинька, а случай отличиться еще представится.
Теперь я вкратце знаю всю историю Серегина, и она меня поразила. Но поразила не столько в силу удивительных событий и приключений, сколько из-за того, что на Адепта Порядка нимало не подействовали власть и могущество, в плане того, что он не стал надуваться от важности и не утратил человеческую суть, в основе которой милосердие, участие и чувство справедливости. В моем мире это было невозможно — достигшие вершин неизменно портились, исполняясь гордыней либо же теряя способность видеть суть вещей. То, что я узнал о личности Специального Исполнительного Агента Творца Всего Сущего (по совместительству императора Галактики), заставило задуматься и о том, насколько здоровой и правильной личностью являюсь я сам. И это хорошо. Ведь, меняя мир, мы начинаем с себя. И я к этому готов, как и к продолжению экскурсии по мирам. Одно дело видеть что-то в волшебном сне, и совсем другое — собственными глазами.
Тысяча сто восемьдесят восьмой день в мире Содома, утро, Заброшенный город в Высоком Лесу, башня Силы, кабинет командующего
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Утром Жирик появился из недр госпиталя посвежевший и сияющий, как только что отчеканенный имперский солид.
— Да, господин Серегин, — заявил он, — вы были правы, ощущения от процедуры непередаваемые. Я чувствую себя будто заново родившимся. Легкость и в мыслях и в членах просто необыкновенная, хочется бегать, прыгать и совершать различные безумства, будто в шестнадцать лет.
— Вы не исключение, — ответил я. — Именно таким образом живая вода действует на непривычные организмы. В таких случаях рекомендуется расслабиться и привести мысли в порядок, чтобы не расплескать понапрасну ее оздоравливающее действие. И это самое малое, что мы можем предложить в дар хорошим людям. Если будет надо, то таким образом мы можем даже возвращать молодость и здоровье глубоким старикам и старушкам. Однако такую процедуру нельзя купить ни за какие деньги, а можно только заслужить или получить в дар от чистого сердца, если, конечно, вам ведомо такое понятие.
— Естественно, такое понятие мне ведомо, — проворчал Жириновский, — только вот там, у нас, все больше покупают и продают, а не получают в дар от чистого сердца или заслуживают. И это едва ли не главная примета нашей новой жизни.
— Это еще не предел мерзости, — с мрачным видом заявил я. — В не столь уж далеком будущем найдутся люди, которые будут торговать не только имуществом или услугами, но и солдатскими жизнями, а также самой страной. Мне это известно в силу происхождения из мира двадцать лет тому вперед относительно ваших времен. Едва, знаете ли, удалось отбиться.
— Да, — подтвердил Жириновский, мгновенно посерьезнев, — такие люди у нас есть, и, что хуже всего, они во власти или совсем рядом с ней. Торговать страной из такой позиции особенно удобно. Но вы, как я понимаю, таких людей ненавидите, и сразу по обнаружении определяете в выгребную яму истории.
— Так и есть, — сказал я. — Торговцы Родиной мне даже еще более омерзительны, чем чистые карьеристы, рвущиеся к власти ради самой власти. Те хоть понимают ценность страны, которую намерены захватить в свое владение, а также то, что без этого актива они для своих западных партнеров моментально превратятся в пустое место. И так тоже было в не столь уж далеком будущем, когда бежавшие из страны от гнева ее правосудия былые некоронованные властители вдруг понимали, что в Лондоне (вот где им медом намазано), Париже или Брюсселе они люди даже не второго, а третьего сорта. Когда жить в стране этой публике стало неуютно, побежала она из нее толпами. Некоторые сгинули сразу, другие поначалу неплохо устроились на сжиженные миллиарды, но потом, когда местным хозяевам жизни захотелось кушать, про них вспомнили и полностью обезжирили. Не помогла даже принадлежность к вечно гонимой нации, ибо для западных аборигенов по происхождению они в первую очередь были русскими.
— А вы тоже не любите евреев? — осторожно спросил главный либерал-демократ.
— Вопрос поставлен некорректно, — парировал я. — Нет для меня ни эллина, ни иудея. А вот персонажей, считающих себя представителями богоизбранного народа, расы господ или исключительной нации, и на этом основании выписавших себе карт-бланш на любые мерзости, подлости и жестокости, я ненавижу всем своим существом и стараюсь сделать, чтобы не было их нигде и никак. Ни один человек при рождении не имел возможность выбрать национальность и родителей, зато у каждого был свободныйвыбор, вырасти хорошим человеком или полным мерзавцем. И не надо говорить о терроре среды. Среда на всех одна, а вот люди в ней получаются разные до противоположности.
— Да, — согласился Жирик, — все так. И подобно тому как это происходит в канализации, дерьмо всегда всплывает на самый верх и беспрепятственно воняет. Наша Госдума — как раз образчик такого безумного и бездумного словоговорения. Мы самый независимый от власти парламент в мире, потому что от нас воистину ничего не зависит.
— Любой парламент, — сказал я, — может быть либо инструментом безоговорочного подтверждения коронных решений, либо источником деструктивной политики. Третьего не дано. Четыреста пятьдесят депутатов, какими бы хорошими людьми они ни были, не в состоянии единогласно договориться даже о времени обеденного перерыва, а не то что выработать согласованное политическое решение. Парламент, в котором есть большинство, желательно конституционное, является значительно более управляемым механизмом, но это не гарантирует от того, что он даже при самых лучших намерениях будет принимать точные и взвешенные решения. Выражение «заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибет», на данный случай натягиваются как перчатка на руку. Законы будут приниматься в общем правильные, но с такими перегибами, что от них взвоет вся страна. Ведь, как сказал мне гражданин Ульянов-Ленин, из восемнадцатого года, наиболее радикальные решения казались им самыми революционными, то есть самыми верными, и только заполыхавшие повсюду народные восстания остановили этот вал безумного марксистского декретотворчества. У вас народ за винтари и наганы пока хвататься не будет, но все равно при попытке привести дурацкие законы в действие неизбежно вскипят протестные настроения такой силы, что при некоторых дополнительных обстоятельствах не устоять и самой стране. А потому плоды такого законотворчества так и останутся мертворожденными, так как господам министрам и чиновникам тоже иногда бывает страшно глянуть в бездну бушующих народных толп. И другие законы, принятые из популистских побуждений в ходе борьбы за все хорошее против всего плохого, но не обеспеченные промышленной мощью государства и финансовыми возможностями бюджета, тоже останутся втуне, как раз по последней причине. И зачем тогда нужен этот парламент, если он не способен обеспечить непрерывное поступательное развитие страны, а горазд только на эдакие кунштюки?
— Да я с вами и не спорю! — махнул рукой Жириновский. — Но что поделать, если Дума у нас является единственной трибуной, с которой о своем мнении можно прокричать на всю страну? Правда, кричат с этой трибуны разное, зачастую малоосмысленное и неискреннее, но без такой возможности ситуация мгновенно скатилась бы к прямой диктатуре господина Ельцина и его приспешников. А там люди такие, что только оторви и выбрось. Но даже если у нас будет самый-самый лучший президент, то без Думы, которая будет выпускать пар в свисток, всех недовольных его правлением (а такие будут всегда) тоже не обойтись. Народу должно казаться, что он через своих представителей тоже участвует в управлении государством. Но даже если в этой Думе при самом-самом лучшем президенте будет самое-самое лучшее парламентское большинство (конечно же, от нашей либерально-демократической партии), как избежать того, чтобы туда, в господствующую фракцию, на запах вкусного и власти не набежали самые отборные прохвосты, которые потом будут позорить нас на каждом углу? Ведь именно так, через засорение руководящих рядов беспринципными карьеристами, разложилась и погибла предыдущая правящая партия коммунистов и беспартийных*.
Примечание авторов:*
— Коммунистическая партия, — сказал я, — была в Советском Союзе коллективным исполняющим обязанности императора всероссийского, ибо так решил Ленин, у которого не получилось устроить Советскую Россию по американскому образцу двухпартийного консенсуса, когда главных партий вроде бы две, но вопрос между ними исключительно во власти, а не в политической линии. Однако, если правые эсеры страдали половым бессилием в тяжелой форме, то у их левой разновидности болезнь была прямо противоположного, буйного и агрессивного толка, и в качестве второй половины двухпартийной властной системы они не годились категорически. И даже в том мире, где Старшие Братья своим авторитетом и тяжелым кулаком (бунтовать против этих — занятие для самоубийц) смогли наладить некое подобие американской политической системы, она, эта система, уже на следующем электоральном цикле завалилась на борт, а потом и вовсе легла на бок. От левых эсеров в ВКП(б) перебегали как целые партийные организации, так и отдельные политические деятели — в первую очередь, потому, что за большевиками стояли Ленин, Сталин и Старшие Братья, а Александрович, Прош Прошьян и Мария Спиридонова совершенно не соответствовали им по калибру. Поэтому я вам и говорил, что тандем равновеликих или хотя бы сопоставимых лидеров у нас вполне реален, при условии, что оба будут представлять одну политическую силу, а вот политический брак по расчету между слоном и моськой невозможен. Даже если этих мосек будет целый гарем, слон их просто не заметит. Сознание русского народа устроено таким образом, что, выбрав себе правильного вождя, он будет верен ему до гробовой доски. Все остальные при этом воспринимаются как союзники и соратники, или же враги, которых следует унасекомить, чтобы не было их нигде и никак. И на то есть особые причины, которые сейчас просто некогда обсуждать. Подошло время завтрака, и я предлагаю вам принять участие в совместной трапезе Патрона Воинского Единства и его ближних соратников. Ну а потом мы продолжим наше занимательное путешествие по мирам.
— Вот это дело, — оживился Жириновский, — поесть я люблю. И к тому же будет очень интересно взглянуть на ваше ближайшее окружение…
— Идемте, — сказал я, — это недалеко.
Столовая в подвале Башни Силы, как правило, производит на неподготовленных людей сильное впечатление, но еще сильнее моего гостя шокировало общество, собравшееся на завтрак за столом Патрона. В одном экономичном флаконе собрались Карл Маркс с супругой, Фридрих Энгельс, два товарища Ленина, три Надежды Крупских, и тут же два Николая Вторых со своими Алисами Гессенскими, а также Мишель, шушукающийся с Коброй. Не узнать позднюю релизную инкарнацию младшего брата последнего императора Всероссийского Вольфыч, как образованный человек, не мог. Ну и, как вишенка на торте (такая же красная), рогатая и хвостатая мисс Зул в своем любимом декольтированном маленьком черном платье для завтрака. При этом остальных Жирик пока просто не знает, а потому не представляет, насколько они важны, а других просто не признает, потому что они представляют ранние, не релизные версии своих сущностей или омоложены до полной неузнаваемости.
— Итак, товарищи, а также дамы и господа! — возгласил я, занимая свое место во главе стола. — Хочу представить вам своего гостя, Владимира Вольфовича Жириновского, единственного дельного российского политика из мира тысяча девятьсот девяносто четвертого года. Прошу, как говорится, любить и жаловать.
Я заметил, как Дима-Колдун переглянулся со своей любезной Лидусей, после чего потянул из-за ворота рубашки свой черный кристалл. Стандартная процедура проверки нового знакомого на вшивость, то есть на магические и колдовские способности.
«Этот человек обладает талантами мага Истины пятого уровня с уклоном в прозрение Будущего, — передал мне по каналам „пятерки“ наш юный маг-исследователь. — При этом, в силу свойственной ему дальнозоркости, ближайшего будущего он не видит совсем, перед его взором проплывают только украсно украшенные отдаленные перспективы, о которых вообще нельзя сказать ничего определенного, ибо непонятно даже то, на какой они лежат исторической линии и какова степень вероятности их воплощения. Для прояснения зрения рекомендуется процедура инициации, что для мага пятого уровня не займет много времени, и потребует только изготовления специального перстня. Все, Дмитрий-Колдун доклад закончил».
Вот так поворот… Подумать только — Жириновский оказался неинициированным магом, но не Богатства, как многие соплеменники его отца, а Истины. «Обалдеть!» — как сказала бы моя приемная дочь Ася-Матильда. При этом наш маг-исследователь ни полусловом не обмолвился о колдовских способностях обследуемого, что тоже объяснимо. Неинициированный колдун собрал бы под свои знамена худших из худших, и на той же идеологической базе создал бы что-то вроде гитлеровской НСДАП, чего на самом деле не наблюдалось.
Теперь на своего гостя я смотрел уже несколько другими глазами. А он тем временем сел на придвинутый невидимым слугой гостевой табурет, взял в руку ложку и задал стандартный в подобных случаях вопрос — мол, а чего этот мальчик так на меня смотрит. Пришлось объяснять, причем так, чтобы у гостя окончательно не зашел ум за разум. При этом Жирик ушами слушал меня, а глазами косил то на Колдуна, то на мисс Зул, то (по большей части) на две императорских четы, чинно вкушающие гречневую кашу с уткозавровым филе. Этот нездоровый интерес к предпоследнему поколению Романовых буквально бросался в глаза. Из-за этого Владимир Вольфович, кажется, даже не успел до конца осознать сказанное.
— Ну хорошо, — торопливо сказал он, дослушав меня. — Если эта инициация усилит мои политические способности, я на нее согласен. Но, скажите, глаза меня не обманывают: вон там действительно сидят последние царь и царица Всероссийские, причем почему-то сразу в двух экземплярах?
Пришлось объяснять:
— Это действительно два экс-императора Николая Вторых, соответственно из миров шестого и пятнадцатого годов. Сдав трон преемникам, они предпочли не торчать в родных мирах на всеобщем обозрении, а поселись у меня с открытым листом до той поры, пока не определятся с новым местом жительства и родом занятий. В далекое прошлое оба этих семейства не хотят, в мирах, где уже правит династия Романовых, им просто нет места, советский период и пугает, да и опасно это — остаются миры верхние относительно вашего, где в России уже устаканился капитализм с человеческим лицом, где не стреляют, не взрывают и не берут заложников. Ну а пока эта цель не достигнута, господа Романовы живут здесь у меня, не зная забот. Есть, правда, еще одно семейство Романовых, которое я в восемнадцатом году вытащил из Тобольской ссылки. Вот тут все было более определенно. Поскольку обе революции и Февральская и Октябрьская уже стали свершившимся фактом, вместо Ганиной ямы я засунул их, со всеми чадами и домочадцами, в глубокий Каменный век, где имеется такая невозможная прогрессорская страна, как Аквилония, и поручил заботу об этих людях тамошнему начальству, которое обещало не поминать им прошлого. И все. Николай Александрович вместе со своими приближенными и новыми местными друзьями ходит на охоту, числится на хорошем счету как передовик производства, и оттого счастлив, как ребенок. Ведь это его собственные заслуги, а не регалии, доставшиеся по праву рождения. Старшая дочь Ольга уже вышла замуж, Татьяна заневестилась, а остальным девочкам думать об этом пока рановато. Обычная деревенская жизнь в пионерном поселении, спокойная, размеренная и в то же время полная своих забот и тревог.
— Знаете что, господин Серегин, — тихо сказал Жирик. — В первую очередь, когда мы закончим все дела в вашей штаб-квартире, я хотел бы посетить эту самую Аквилонию и лично встретиться с самой старшей версией последнего русского царя.
— Это вполне возможно, — кивнул я, — только вот подумайте, что вы скажете и самому Николаю Александровичу, и местным людям, многим из которых Владимир Жириновский довольно неплохо известен, и, быть может, не всегда с хорошей стороны. В национальных республиках о вас писали и говорили разное, зачастую нелицеприятное, ведь вы хотели отменить национальное деление России, что вызывало лютую ненависть у местных национальных квазиэлит. В некоторых регионах вас даже объявляли персоной нон грата, на что для местных деятелей в мои времена уже имелась отдельная статья уголовного кодекса о сепаратизме и подрыве территориальной целостности Российского Государства.
— Не знаю, — пожал плечами Вольфович, — скажу что-нибудь хорошее. Чай, эти люди не Немцов, не Зюганов и не премерзкий свиномордый Гайдар. Вот только для меня это почему-то очень важно — увидеться с Николаем Вторым. Еще я хотел бы встречи с Наполеоном Бонапартом и Петром Столыпиным, если, конечно, это, возможно.
— Милейший Боня сейчас у себя в Тюильри, готовится праздновать вторую годовщину поражения в битве при Москве-реке, — поведал я. — И не удивляйтесь такому выражению — проиграв то сражение, он с моей помощью выиграл Империю. Заявиться к нему с визитом вполне возможно, но только подумайте, что вы скажете Великому Корсиканцу, помимо банального «здравствуйте»? Что касается Петра Столыпина, то этот деятель у меня в черном списке. Это надо же было додуматься — ради увеличения потока товарного зерна на экспорт радикально люмпенизировать русскую деревню, чтобы потом мощность социального взрыва можно было измерять в мегатоннах. Нафиг-нафиг, от идейных развивателей капитализма ради самого капитализма лучше держаться подальше, как от того же Гайдара с Чубайсом. Одного поля ягоды. А теперь давайте завтракать, еда стынет.
Когда все уже встали из-за стола, Жириновский улучил момент, подошел ко мне и сказал:
— Господин Серегин, не уделите ли мне минуточку?
Я кивнул, и он продолжил:
— Я не совсем понял насчет того, что вам мысленно передал тот мальчик… Дмитрий. — Его лицо выражало одновременно и скепсис, и воодушевление. — Машинально согласился на какую-то инициацию… Так, выходит, я маг?
— Именно так, — подтвердил я. — А что вас смущает?
Я-то понимал, как могло подействовать это сообщение на такого рационального человека, как Жириновский, когда смысл наконец дошел до него. Но было интересно понаблюдать за его реакцией. Сам-то я тоже был несколько ошарашен, чего уж там.
— Да я никогда не верил во все это шарлата… во весь этот, гм, оккультизм. Маги, гадалки, предсказательницы… — Вольфыч презрительно скривился. — И, согласитесь, трудно воспринимать такое известие серьезно, хотя я уже и убедился в существовании чудес… Я всегда полагал, что видеть будущее мне удается в силу того, что я хорошо знаю историю и смотрю на карту. Что же тут магического? Я просто умею делать анализ, сопоставлять, делать выводы…
Он сделал паузу, и я сказал:
— Вы очень талантливы. Безусловно, ваши способности исключительны. Но, видите ли, есть некоторая закономерность: огромный талант в человеке в большинстве случаев оказывается признаком магического дара, который в верхних мирах остается в зачаточном состоянии в силу отсутствия в них источников магической энергии. Там этот дар подобен джинну, запертому в бутылке. Поэтому многие гении несчастны. Или же погибают в расцвете лет. Подсознательно они чувствуют, что не могут проявить себя в полной мере. Джинн рвется наружу, а человек не понимает, что с ним не так. Хорошо, если темперамент, сила разума или сила воли позволяет это как-то нивелировать, но факт остается фактом: талантливые гораздо уязвимее обычных людей. И когда их дар вдруг освобождается, то это подобно взрыву психической энергии. Неконтролируемой энергии. Тут может возникнуть сумбур и хаос, что чревато нежелательными последствиями как для самого мага, так и для окружающего мира. Вот поэтому и нужна инициация. Она упорядочивает энергетические потоки и направляет их туда, куда нужно хозяину дара. В противном случае получается, что хвост виляет собакой. Вот приблизительная концепция.
Жириновский слушал очень внимательно, наморщив лоб; было очевидно, что мои слова заставили его глубоко задуматься. Все сказанное он примерял на себя.
— Да будет вам известно, — продолжил я, не дождавшись комментариев, — что далеко не каждый обладает врожденным магическим даром. В среднем в человеческой популяции таких не более пятнадцати процентов. У меня, например, подобных дополнительных способностей изначально не было.
— То есть? — Вольфыч недоверчиво прищурился.
— Вы же в курсе, с чего я начал свой путь к своему нынешнему положению. Я был самый обычный человек. Поначалу все мои дополнительные способности были заключены в энергооболочке и мече, которые я получил «в наследство» от убиенного мной в поединке бога войны Ареса. И только потом, когда я поступил на службу к Творцу Всего Сущего, эти свойства стали укореняться в структуре моей личности. А он выбрал меня, потому что я был чист сердцем, не алчен и не злобен, и все что имел, отдавал тем, кто доверился моему руководству и покровительству. Любая магия — ничто в сравнении с чистым сердцем. Чистое сердце и сострадательная душа тоже способны творить чудеса. У нас тут много обычных людей, но это не значит, что они в чем-то неполноценны. Вот как-то так…
И тут же в подтверждение моих слов прогремел отдаленный гром.
— Понятно, — кивнул Вольфыч и, чуть помолчав, вздохнул и спросил: — Так, значит, я маг Истины?
На последнем слове он сделал особое ударение.
— Именно так, — подтвердил я.
И тут вдруг Вольфыч широко улыбнулся, и взгляд у него стал такой хулиганистый, как у мальчишки, задумавшего отличную проказу.
— Конечно! — воскликнул он. — Все умные люди слушали меня! Верили мне! А я всегда говорил истину! И потому был опасен для них, для этих… — Он поморщился и махнул рукой, не решаясь, очевидно, при императоре Галактики употребить крепкое выражение, да и неожиданный статус как-то не позволял. — Вы во всем правы, господин Серегин! Все эти ваши слова о джинне, что рвется наружу… О том, что гении несчастны… Во всем этом и есть главное зерно Истины! — Он рассмеялся — как-то неуклюже, словно не умел это делать. — А ведь я…
Тут он осекся. Передумал говорить то, в чем никому не признавался. Смотрел на меня с полминуты (все уже успели разойтись), а потом снова стал прежним Жириновским — сосредоточенным и важным.
— Ну что же… Благодарю вас, господин Серегин, за эту очень важную для меня беседу. Я готов к инициации. Надеюсь, она не помешает мне давать достойные ответы негодяям из Думы.
И он самодовольно ухмыльнулся и потер руки.
Тысяча сто восемьдесят восьмой день в мире Содома, утро, Заброшенный город в Высоком Лесу, башня Силы
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
В Аквилонию мы пойдем только вечером по времени Тридесятого царства, ибо между двумя этими мирами имеется сдвиг в половину суток, так что бессмысленно появляться в Асгарде поздно вечером или в глухую полночь. Вместо этого Вольфычу сначала пришлось пройти через процедуру подборки камня из уже рассортированных запасов Долины Копей, и затем мы отправились на экскурсию по ближайшим доступным мирам. Ну а пока мы так гуляем старый еврей-ювелир, спасенный солдатами Багратиона во время наших операций в Западной Белоруссии сорок первого года, изготовит под этот камень серебряный перстень заданной формы, и помогать ему будут две рабочих остроухих соответствующей квалификации.
23 августа 564 года. полдень. Китеж-град и окрестности
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Посмотрите направо — там столица Великой Артании Китеж-град, посмотрите налево (на другом берегу) — там тренировочные лагеря резервных бригад моей Армии, посмотрите прямо — там великая славянская река Днепр и ее богиня Дана, резвящаяся в пене кипящих на порогах вод. Есть у меня идея: как только магини земли из бывших мамочек Метрополии наберутся сил и опыта, возвести тут аналог ДнепроГЭСа, с судопропускными шлюзами и всем положенным, что резко упростит движение товаров и людей вверх и вниз по течению, увеличив связность великой славянской державы. Ну а пока вокруг порогов существует мощеный деревом переволок для ладей, на котором в конце августа так же тесно, как на МКАДе в час пик. С севера на торжище Китеж-града везут плоды полей и огородов, в обратном направлении движутся товары выделки ромейских и тевтонских ремесленников. Прямо бери эти картины и как есть вставляй в учебник истории Древней Руси.
Хорошо живут артаны, сыто и безопасно. И всю эту благость берегут не только разбросанные по местности полевые лагеря моей армии, но и местное территориальное войско, которое в мирное время собирается после окончания полевых работ, и затем ходит в полюдье собирать дань для князя, а также примучивает новые племена и народы, пока еще живущие по древней старине. Дело это нужное и важное, ведь без расширения до естественных границ новому государству не устоять. К тому же ломать через колено приходится в основном закосневшую и зажиревшую племенную старшину, положение которой уже становится наследственным, а для рядовых родовичей от присоединения к Великой Артании выходит даже послабление и улучшение жизни. Вся артанская старшая дружина (а не только Добрыня и Ратибор) является моими Верными и крепко-накрепко усвоила принцип единства власти со своим народом, а потому судит по правде и по совести, а не в пользу «своих» или как похощет левая нога.
Увидев такую благость, Жирик даже зажмурился, как кот при виде миски сметаны.
— Насколько я помню по истории, без вас всего этого бы не было? — спросил он.
— Да, — подтвердил я, — всего три года назад тут было пустое место, всего несколько раннеславянских поселений-весей, и то кровожадные находники-авары собирались все сжечь, вытоптать и положить пусту. Авары сейчас, как и положено грабителям с большой дороги, все вместе лежат в братском захоронении, известном как Боянова могила, а вот артаны живут поживают и добра наживают.
11 августа 1240 года. вечер. Окрестности Рязани, в наше время именуемо Старой
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
За два с половиной года, прошедших с момента отбитого Батыева нашествия, Рязань залечила полученные раны и даже похорошела. Стены на месте былых проломов светились медовой теплотой свежего теса, и внутри стен тоже имелось немалое количество новопостроенных теремов и простых изб. Тут тоже убирали урожай садов и полей, а пастухи гнали тучные стада с пойменного выпаса под защиту городских стен. Хороший управитель получился из Евпатия Коловрата, дотошный и добросовестный, и малолетний князь Игорь Федорович, уже топающий ножками по тесовым доскам теремного пола, вырастет у него настоящим человеком.
В былые времена набежали бы сюда дальние и ближние родственники, алчные хищники, на которых клейма ставить негде, и принялись бы делить чужое добро, а законного хозяина по малолетству придушили бы или пырнули ножиком. Но теперь берегут Рязань и грозная слава победителя Батыги, который так свиреп, что вырезает ослушников до последнего человека (это я о царевичах-чингисидах), и тяжелый пригляд Верховного князя Александра Ярославича. Тот, конечно, помягче пришельца из других миров Серегина, но к любым княжьим сварам относится так неодобрительно, что от этого, бывает, тоже помирают злой смертию. Если кого-то не устраивает его удел, то пусть собирает дружину и идет с походом на восток или на запад, где полно ничейных, то есть исконных русских земель, основывает свое княжество, крестит местный народ в православие и правит им по правде и совести. А тот, кто на такое не способен, есть тать, а не князь.
Все это я и объяснил своему спутнику, добавив, что никаких иудеев на Руси еще нет, а вот алчность и страсть к душегубству ближнего среди расплодившихся Рюриковичей присутствуют в более чем достаточном количестве, что весьма сильно напоминает ситуацию у них в середине девяностых. Поэтому не в национальном разрезе нужно решать этот вопрос, а в чисто культурном, под корень вырезая носителей подобного поведения, тем самым делая его социально невыгодным.
28 декабря 1607 года. полдень. Москва, Кремль, Красная площадь
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Москва в канун нового 1608 года, занесенная снегом до самых крыш, не представляла собой ничего особенного: тишь, гладь и благодать. В Кремле сидит природный царь Михаил Скопин-Шуйский из старшей ветви Рюриковичей, власть его крепка, ибо за ним горой и православная церковь, и весь русский народ. Потерпев поражения при Березне и Кирхгольме, польский король Сигизмунд лично сунулся было вместе с пятидесятитысячным войском под Смоленск, но получилось нехорошо. Город тот оказался зело укреплен и снабжен запасами, воевода Шеин был полководцем не из последних, поэтому поляки опять, как и в Основном Потоке, первым делом умылись кровью на штурмах.
После этого к городу с регулярной армией подошел царь Михаил (чего в нашем прошлом не было), и в одном кровавом маневренном сражении (сказался полученный опыт) поставил кровавую точку в польской экспансии на восток. Обратно в родные пределы после той битвы не вернулся ни один польский пан и ни один запорожец — все упокоились в окровавленной груде трупов, и король с наследником Владиславом тоже не избежали общей злой участи. Оскаленные на русское добро панские зубы были вбиты в окровавленную глотку по самые гланды. Кто с мечом к нам придет, так тому и пусть.
Новейшие скорострельные пушки творили чудеса, снопами картечи вырубая пеших и конных, спитцеры и стрелки резались с врагом в рукопашной, наводя на него священный ужас своим бесстрашием и яростью, конница под командованием Петра Басманова отрезала пути отступления и под корень вырубала бегущих. Не зря я спасал этого достойного, но запутавшегося человека от самого себя. Много доброго проистекло от этого местной русской державе.
Попутно я объяснил своему спутнику, что если царь, или там президент, в России будут настоящими, народ будет биться за свою страну с неистовством и яростью, а если в должности правителя окажется ненадлежащий человек, то ничего, кроме смуты, хаоса и раздрая, не жди. И тут же на страну налезут любители делить чужое добро, что по факту мы наблюдали и в начале семнадцатого, и в конце двадцатого века. Только во времена Лжедмитриев это были паны-грабители, а царь Борис Второй (это если считать с Годуновым) призвал на Русь европейских и американских жуликов и воров.
1 марта 1732 года. утро. Санкт-Петербург, Адмиралтейская набережная
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Серое утро Империи. Грай ворон в вершинах деревьев. Шпиль Петропавловского собора, вздымающийся к низким облакам. Ни одного моста через Неву еще нет, в летнее время между берегами устраивают наплавные переправы и снуют лодки, а зимой реку пересекают по вымощенным бревнами ледовым дорогам. Однако конец этих сооружений близок. Придет весна, лед на Неве вздуется и лопнет, и на время ледохода город Петра окажется разрезанным на несколько частей без всякой возможности сообщения, поэтому даже в сей ранний час через реку спешат санные обозы.
Сейчас активная жизнь в этом гиблом (как думают некоторые) месте поддерживается железной волей и кипучей энергией воскресшего великого самодержца, но я знаю, что пройдет всего двадцать-тридцать лет — и Санкт-Петербург сам по себе станет источником Великой Силы. Чтобы этот эффект был полным, необходимо заблаговременно интегрировать и ассимилировать автохтонное население прибалтийских территорий, а не только остзейских немцев, чтобы к моменту пассионарного толчка эти люди осознавали бы себя составной частью великого русского суперэтноса.
И об этом, как важно заблаговременно застолбить за собой ключевой пункт и подготовить вокруг него почву, я тоже поведал господину Жириновскому, и слушал тот очень внимательно.
2 сентября 1814 года. вечер. Поле Бородинской битвы
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Косматое рыжее солнце величаво садилось к затянутому облаками горизонту, из-за чего те казались объятыми пожаром. Там, в Европе, Наполеон Бонапарт железом и кровью в грохоте пушечной пальбы строит окончательную версию своей паневропейской империи, и никто ему не указ. Сам по себе Боня человек не злой, и жить европейцам под его властью, когда все закончится, будет легко и приятно, не то что в Третьем Рейхе Гитлера или взбесившемся от извращений Евросоюзе двадцать первого века.
А тут, на Бородинском поле, как и в тот раз, когда мы посещали это место с генералом Трошевым, стоит тишина. Всего неделю спустя, во вторую годовщину битвы, тут будет не протолкнуться от самого высокопоставленного народа. Прибудет сюда и молодой император Николай, и Лис Севера, Кутузов, которому суждена долгая и славная жизнь. Священники в пышных шитых золотом ризах станут молиться за упокой душ воинов, павших в жестоком сражении с иноземным завоевателем, а также за здравие героев, ушедших вверх по мирам с Артанским князем, чтобы боронить Россию в жестоких войнах будущих времен. А пока тут, у полуразрушенных флешей, никого, и можно спокойно рассказать Вольфычу, как было дело, когда мне пришлось укрощать строптивого Бонапарта. Можно сказать, что это последний мир, где в воздухе еще не ощущается запаха тления, который к середине девяностых годов двадцатого века стал просто невыносим.
Постояли, помолчали, отдавая дань памяти и этому и месту, и павшим в битве героям, после чего я спросил:
— Ну что, Владимир Вольфович, сходим с визитом в Тюильри, к Наполеону Бонапарту, или вы уже передумали?
— Пожалуй, передумал, — поежившись, ответил тот. — Ведь Наполеон — фигура: сам себя отлил в бронзе и поднял на пьедестал. А кто я — лидер партии, успех которой среди народных масс может быть эфемерным: сегодня она есть, а завтра ее уже нет. Нет, встречаться с таким человеком стоит, достигнув определенного величия, а пока у меня за плечами нет ничего, кроме благих намерений и смутных планов. А вот желание увидеться с Николаем Вторым только увеличилось, так что давайте закончим с нашим дозволенным галопом по мирам и вернемся в Тридесятое царство. Потом в Аквилонию к Николаю Второму, и оттуда прямо домой. Устал я, знаете ли, от этих прыжков по мирам, как конь на скачках, и впечатления в голове нужно разложить по полочкам, а то валяется все как попало.
Мир Прогрессоров, 6 февраля 5-го года Миссии. Суббота. Утро. Народная республика Аквилония, Асгард, правая столовая Большого дома
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
В Аквилонию мы пришли аккурат в тот момент, когда у руководящего состава в Большом Доме заканчивался совместный завтрак. И тут же возникла немая сцена, ибо товарищам Основателям мой спутник был прекрасно знаком, но они, оставив свой две тысячи десятый год, не рассчитывали больше не увидеть его вновь ни по телевизору, ни тем более живьем. Сергей Петров даже привстал. И хоть кандидат в местные императоры не сказал ни слова, Истинным взглядом в его сознании читался вопрос: «И что, этого тоже к нам на поселение?». Впрочем, выходцам из иных времен и стран личность Владимира Вольфовича ничего не говорила, а потому восприняли они ее спокойно и даже с безразличием.
— Здравствуйте, товарищи, — сказал я. — Вот забежал к вам, не снимая лыж, потому что моему спутнику и в то же время политическому партнеру очень захотелось встретиться с отставным императором Всероссийским.
— Здравствуйте, Сергей Сергеевич, — за всех ответил товарищ Грубин. — Мы всегда рады вас видеть, но вот ваш спутник вызывает у нас определенные сомнения.
— Да, — подтвердил Антон Юрчевский, — сомневаемся мы… Цирка с конями нам тут не надо.
И тут заговорила леди Сагари, которой после инициации в моем обществе больше не нужны были антимагические очки, так как как она могла контролировать свой дар силой воли.
— Этот человек, — сказала она, с почтением глядя на моего спутника, — изнутри больше, чем снаружи. В нем горит огонь, но нет зла. Он не думать черные мысли и не хотеть ничего плохого. Счастья всем, женщинам цветы, детям сладости. А еще он носит маски, много масок, но здесь и сейчас он такой как есть.
Это заявление несколько разрядило атмосферу, и товарищи Основатели смотрели на Вольфыча уже не так настороженно. А тот с независимым видом вскинул голову, будто этот разговор вовсе не о нем.
— А с какого, простите, года у нас гражданин Жириновский? — спросил товарищ Орлов. — Что-то он довольно свежо выглядит.
— С девяносто четвертого, — ответил я. — Когда я разглядел ту действительность вблизи, то увидел, что других действующих политиков патриотического направления в ней, пожалуй, и нет. Как правильно сказала леди Сагари, этот человек изнутри больше, чем снаружи, и в нем нет зла. Все остальное — это влияние окружающей среды, во всех направлениях затянутой непроглядным мраком безнадежности.
— Да, — подтвердил главный военный вождь Аквилонии, — про мрак безнадежности — это сильно. Помню я те времена, и ничего хорошего в них не было, а до первого просвета оставалось еще пять долгих лет. Если вы решили сделать этого человека своим партнером, то кто мы такие, чтобы давать вам советы. Могу сказать одно. Любой из наших коммунистов при встрече плюнул бы гражданину Зюганову в его наглую рожу, а потом бы растер плевок сапогом.
— А что, тут есть и коммунисты? — спросил Вольфыч, выйдя из состояния созерцания.
— Конечно, есть, — подтвердил товарищ Орлов, — только это настоящие люди, морпехи-фронтовики, подводники военного времени и герои дальних трансполярных перелетов, а не артисты разговорного жанра в политическом цирке. Ненастоящий коммунист среди них был только один, но свои же товарищи списали его в монахи, как никчемное существо.
— В монахи? — заинтересовался Жирик.
— В нашем цивилизованном обществе, со всех сторон окруженном первобытным Каменным веком, человек, не понимающий и не принимающий его устоев, существовать не может, — пояснил товарищ Грубин. — Нянчатся тут только с детьми до четырнадцати лет, а взрослых диссидентов мы изгоняем в окружающую среду с ножом в одной руке и огнивом в другой. Не хочешь жить по нашим законам, тогда живи по своим правилам, но отдельно от нашего общества. Земля велика и очень редко заселена, так что место для такого житья-бытья найдется. Африканское побережье Средиземного моря в эти времена напоминает райский сад, но даже в таких благоприятных условиях городской интеллигент в одиночку не протянет и нескольких дней. Поэтому, если бузотер раскаялся и попросил прощения, мы откладываем изгнание на неопределенный срок и передаем осужденного под опеку примаса нашей церкви отца Бонифация. Этот человек юридически считается мертвым и теряет все, даже собственное имя и каждый следующий вдох, каждую крошку еды он получает только милостью Великого Духа. Впрочем, есть у нас еще одно правило, что основные потребности в еде, медицинском обеспечении и удобной, качественной повседневной одежде по сезону у всех жителей Аквилонии покрываются абсолютно одинаково. От трудового вклада зависит только удовлетворение различных дополнительных потребностей, сверх базового минимума, только монахам и монашкам они недоступны. Такова их епитимья.
Некоторое время Жириновский молчал, обдумывая услышанное, потом развел руками и с улыбкой сказал:
— Сурово, но справедливо и совершенно правильно. Я бы тоже хотел, чтобы тех, кому не нравится жить в России, привозили бы в Шереметьево, сажали в самолет и отправляли в Израиль* или Америку без права возвращения. Пусть там, среди своих, живут, как хотят. А за все прочее простите, если можете, и поймите, что нелегко быть единственным зрячим в толпе слепцов, бредущих незнамо куда. И цирк с конями, как выразился тут один господин, был не просто так, а для того, чтобы привлечь людское внимание к самому насущному и вопиющему. Без этого шумного эпатажа меня бы вовсе никто не услышал. У вас тут все по-другому: Зюгановых и Немцовых не водится, все люди на своих местах, никого эпатировать не надо, а потому можно и нужно разговаривать тихим и спокойным тоном. Впрочем, вы тут хозяева и правители, а я всего лишь сиюминутный гость, который посмотрит на ваши порядки, примет их к сведению и пойдет дальше по своим делам.
Историческая справка:*
Это заявление растопило ранее ледяную атмосферу, на лицах аквилонских вождей появились ответные улыбки, а товарищ Грубин сказал:
— Если господин Жириновский желает увидеться с Николаем Александровичем, то мы не видим причин ему препятствовать. Сергей Сергеевич знает, где обитает семейство Романовых, так что провожатые вам тоже не нужны. Только вот как быть с тем, что за стенами этого дома температура минус двадцать градусов, а наш гость в костюмчике и городских ботиночках почти на босу ногу? Зашли бы вы вчера в это время, оказалось бы еще хуже. Буран был такой, что хороший хозяин не выгнал бы на улицу не только кошку, но и мышку. А сейчас ничего — мороз и солнце, день чудесный.
— Один момент, — сказал я, доставая через мини-портал мужскую парку для Жирика (местного, надо сказать, производства).
В мире моей супруги такие стопроцентно натуральные изделия местных мастериц за бешеные деньги продаются в одном из модных бутиков Санкт-Петербурга и пользуются не менее бешеным спросом среди оригинальничающих особ высшего общества. На межмировой рынок внешней торговли Аквилония поставляет не только энергетические преобразователи и техногенные портальные установки, но и высокохудожественные изделия ручной работы, взамен получая то, что не может изготовить сама.
Пешая прогулка по Асгарду — это, надо сказать, отдельное приключение. Большие двухэтажные дома для больших аквилонских семей (это еще Жирик не знает про местное многоженство), морские артиллерийские орудия на позициях береговых укреплений, огромный «Антей», застывший памятником цивилизации-предтече, ибо Аквилония по своей сути больше наследует Советскому Союзу, чем Российской Федерации. И тут же медицинский центр и казарма римско-норманнского полка, а за ними начинается Русская улица, в одном из домов которой живет семейство отставного всероссийского императора. Однако тут этот титул не в ходу, ибо поселенцам не принято поминать прошлого, да и сам Николай Александрович не любит вспоминать о том, как его схватили за шиворот, считай на самом краю Ганиной Ямы.
Когда мы подошли к его дому, бывший царь вместе со своими приближенными занимался хозяйственными работами. Илья Татищев и Василий Долгоруков пилили бревна на чурбаки, а Николай Александрович колол их топором на поленья, которые младшие дочери заносили в дом (Алексей, как я понимаю, в данный момент был в школе, где постигал разумное, доброе, вечное). От разгоряченных мужчин, сбросивших верхнюю одежду, в воздух поднимался пар, а раскрасневшиеся на морозце девицы в легких шубейках были милы и беззаботны. Они прожили в Аквилонии год с небольшим, привыкли к обычаям и порядкам этой страны, и теперь готовились строить в ней свое брачное будущее, ибо соответствующего возраста достигла даже Анастасия.
Кстати, я уже знаю сердечную тайну Татьяны, которую та пока держит в секрете даже от Папа и Мама. Ее избранником стал капитан Василий Гаврилов, выходец из раннего этапа существования мира товарища Гордеева, когда тот только-только отделился от Основного Потока под влиянием Старших Братьев. Там и комплот подружек-собрачниц из подросших девочек-волчиц, как я понимаю, уже готов. И это будет еще один скандал в благородном семействе, ничуть не меньший, чем тот, что случился, когда замуж выходила Ольга. Впрочем, в Аквилонии брак — это личное дело женщины или девушки (если та совершеннолетняя), и все местное общество и женское и мужское будет на стороне Татьяны, а Александра Федоровна вместе со своими приживалками-клевретками опять окажется в глухой изоляции.
Тем временем Вольфыч, застыв, взирал на эту картину, настолько она показалась ему невероятной. Николай Александрович был вполне узнаваем: несмотря на обработку югоросской сывороткой и вызванную ей некоторую монументальную мускулистость, портретное сходство с изначальным обликом сохранилось в полном объеме.
— Это он? — тихо спросил меня Жириновский.
— Да, он, — так же вполголоса ответил я. — А что вы хотите — год жизни на свежем воздухе без государственных забот и треволнений, без страха за жизнь близких, но зато под присмотром профессоров медицины цивилизации пятого уровня. Такая жизнь, как мне кажется, подходит этому человеку даже больше, чем ожидание неведомо чего у меня в Тридесятом царстве. Т-с-с, кажется, на наше появление обратили внимание.
И в самом деле, Николай воткнул топор в колоду, отер с чела трудовой пот и изобразил на лице приличествующую случаю улыбку.
— Добрый день, господин Серегин, — сказал он, — очень рад вас видеть. И вам, господин хороший, не знаю вашего имени, тоже желаю здравствовать.
— Добрый день, Николай Александрович, — ответил я. — Позвольте представить вам моего спутника. Это мой политический партнер Владимир Вольфович Жириновский, партийный лидер и единственный действующий патриотический политик из тысячи девятьсот девяносто четвертого года. То время было похоже на эпоху Временного правительства, только растянувшуюся на восемь лет, и девяносто четвертый год — это самая его середина. Кончать надо с этим безобразием, и как можно скорее, и господин Жириновский, являющий собой помесь Пуришкевича, Милюкова и Столыпина в одном флаконе, в качестве союзника, как я считаю, подходит мне лучше всего.
И тут к отцу подлетела Анастасия, накинувшая на его плечи полушубок со словами:
— Оденьтесь, Папа, а то простудитесь.
Николай Александрович поправил полушубок и с долей иронии спросил:
— А как же ваши любимые большевики — чем они вам оказались нехороши?
— Нет там настоящих большевиков, все закончились, — ответил я. — Дворянство после разрешения бездельничать разложилось где-то за полтора века, последователи Ленина с этой задачей управились кратно быстрее. В причины этого явления я сейчас вдаваться не буду, просто прежде, чем приступить непосредственно к работе, господин Жириновский хотел задать вам несколько вопросов.
— В таком случае, — сказал экс-император, — прошу проходить в дом. С дровами на сегодня закончено, хватит и на дом, и на баню.
Разговаривали Владимир Вольфович и Николай Александрович наедине, так как это дело личное, и вышел лидер либерал-демократов из кабинета экс-императора задумчивым, а вот хозяин дома, напротив, выглядел так, будто скинул с плеч какую-то ношу, переложив на своего собеседника. Мы сердечно попрощались, и прямо из Дома Романовых шагнули на «Неумолимый», откуда я переправил господина Жириновского прямо к месту его проживания.
Часть 115
7 февраля 1992 года, 10:15 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Едва я отпустил господина Жириновского домой, как адмирал Ларионов, маршал Покрышкин, генерал Бережной, главный тактик Тулан Мала и товарищ Антонова сделали мне совместный доклад о том, что в мире девяносто четвертого года, где сейчас вечер двадцать третьего октября, зафиксированы признаки завершающего этапа подготовки локальной наступательной операции бошняков на восточной границе так называемого Бихачского анклава.
Столь внезапное обострение обстановки оказалось для меня полной неожиданностью, ведь, по сведениям моего «второго я», активизация боевых действий должна была начаться через месяц с удара авиации НАТО по объектам боснийских и краинских (хорватских) сербов. Так что я закономерно задал мысленный вопрос энергооболочке, каким местом она читала эти самые скрижали судьбы, которые на данный момент должны быть действительны в полном объеме. Ни Дмитрий Холодов, ни господин Гусев, ни господин Жириновский, ни я сам просто не успели еще совершить ничего такого, что увело бы траекторию того мира в сторону от Основного Потока.
«Ага, — ничуть не смутившись, ответила энергооболочка, — вот тут мелким шрифтом написано, что наступление пятого корпуса армии Республики Босния и Герцеговина состоялось с двадцать четвертого по тридцать первое октября и имело тактическую цель расширение занимаемой территории и улучшения позиций. А еще, когда начальник Главного Штаба Войска Республики Сербской генерал-лейтенант Манойло Милованович потребовал от миротворческой миссии ООН на территории стран бывшей Югославии вмешаться в ситуацию и вернуть бошняков на позиции по состоянию на двадцать третье октября, ему в случае ответных действий пригрозили ударами авиации НАТО по сербским объектам. Сербы предупреждению не вняли, и первого ноября начали успешную контрнаступательную операцию, которая и привела к тому, что ООН, а на самом деле НАТО, нанесла по ним обещанные авиационные удары под предлогом защиты „зоны безопасности Бихач“. Все, энергооболочка доклад закончила».
«Мелкий шрифт надо читать в первую очередь, там бывает самое важное», — подумал я, после чего пересказал полученные сведения своим ближайшим соратникам.
Те переглянулись, генерал Бережной коротко, но зло выругался, и спросил:
— Мы действуем по прежнему плану или идем на обострение?
— На обострение, Вячеслав Николаевич, — ответил я. — Хорошая эскалация в данном случае — это как раз то, что доктор прописал. И еще, поскольку ООН и НАТО в условиях недееспособности Российской Федерации слились до неразличимости, на резолюции Совета Безопасности и выданные им мандаты следует плевать прямо с орбиты «Неумолимого». А если кто-то станет протестовать против «неоправданного применения насилия», то на вопли с мест Нине Викторовне дОлжно отвечать на чистейшей неоримской латыни, что Четвертая Галактическая Империя не является членом ООН, ОБСЕ, ПАСЕ и прочих межплеменных варварских организаций, а потому не связана в своих действиях никакими ограничениями. В мире пятьдесят третьего года топтал я эту ООН ногами, и, если понадобится, буду топтать снова и снова. Хотели получить неограниченное Право Силы — вот оно, горячее, господа натовцы, ешьте, только не обляпайтесь.
— Вот это по-нашему, по-фэншуйски, — хмыкнул адмирал Ларионов. — Вот только, помимо военного, в данном вопросе существует политический аспект. Сербские государственные образования, за исключением самой Сербии, не признаны ни одним государством на планете, да и Белград тоже не является членом ООН, так как тому воспротивились доминирующие в этом мире западные государства. Положение осложняется тем, что на должности министра иностранных дел России служит господин с менталитетом лакея, по кличке Чего Изволите.
— И это тоже важно, — согласился я. — Четвертая Галактическая Империя должна признать Республику Сербскую и Сербскую Краину и установить с ними дипломатические отношения, с тем расчетом, что сначала два эти сербских квазигосударства объединятся между собой на федеративных началах, а потом они все вместе присоединятся к федерации Сербии и Черногории. Но это работа для товарища Антоновой на втором этапе, а сейчас необходимо чисто военное планирование. Первая цель военного этапа предстоящей операции — ликвидация Бихачского анклава, чтобы не осталось там ни одного исламистского боевика и ни одного так называемого миротворца. Чья там, кстати, зона ответственности?
Мои соратники промолчали, так как настолько глубоко в обстановку еще не вникали, зато всезнающая энергооболочка буркнула: «Французская».
Я повторил это слово и добавил, что американцев, британцев или еще каких-нибудь голландцев я бы пустил на мясо по первой категории недрогнувшей рукой, вместе с исламистами, но вот с французами мне так поступать кажется невместным.
— А вы, Сергей Сергеевич, — сказал Бережной, — отправьте интернированных мусью в Метрополию. Там ваши французские генералы из армии Велизария отберут тех, кто годится на пополнение их легионов, а всех остальных можно будет отправить в костюмах Адама прямо на Елисейские поля, пред светлые очи их президента.
— Идея хорошая, Вячеслав Николаевич, — ответил я, — но мы сделаем проще. Брать Бихач, где как раз и расположен французский контингент, будут боеготовые когорты из армии Велизария, легионеров которых никто даже в самом страшном сне не примет за русских, а ваших головорезок мы будем использовать там, где после боя вовсе не должно оставаться живых свидетелей. И там же на месте можно будет провести отбор, кого куда направлять. Если морочить врагу голову, то по-настоящему.
— Да, — согласился Бережной, — так действительно будет и быстрее, и без раскрытия дополнительных сущностей.
— Бихачский анклав, — сказала госпожа Тулан Мала, — это вещь в себе, гнойный абсцесс в теле территорий контролируемых сербами, а потому его ликвидация вызовет самую истеричную реакцию у командования протофранконцев, неприкрыто выступающих на стороне боснийской стационарной орды. С вероятностью примерно пять к одному неизбежны не только отдельные удары с воздуха по сербским позициям, но и массивные бомбардировки мирных селений, ведь это входит в протофранконский военный код.
— Вторая цель военного этапа операции, — сказал я, — как раз и заключается в том, чтобы показать, кто в доме хозяин, и на возможную агрессию в отношении сербов ответить сокрушительными ударами. «Стилеты» отразят все, что НАТО поднимет в массированные налеты, за чем последует перенос боевых действий на территорию противника. Публичное изнасилование сербской нации необходимо пресечь самым решительным образом, после чего взятую за шкирку западную цивилизацию, со всеми ее Клинтонами, Джонами Мейджорами и Карлами дель Понте, требуется судить открытым справедливым и беспристрастным судом. И приговор должен быть окончательным и не подлежащим обжалованию. Повесить ее за шею, и пусть висит так, пока не умрет.
— А не слишком ли это круто, то есть жестоко — пускать под снос тысячелетнюю цивилизацию? — спросила товарищ Антонова.
— Отнюдь, — ответил я. — Чем выше мы поднимаемся по мирам, чем больше вникаем в глубину грехопадения коллективного Запада, тем сильнее у меня сомнения в необходимости существования такого этнокультурного явления, по крайне мере, в его нынешней форме. Гитлер во всей его мерзости и жестокости не был ни каким-то исключительным явлением, ни эксцессом исполнителя — это и был Запад, как он есть в своей естественной форме, когда власть над миром уже почти в кармане, и нечего стесняться и некого бояться. Демократичнейшие американцы совершали ничуть не меньшие злодеяния — и когда очищали территорию нынешних Штатов от коренного населения, и во время Второй Мировой войны, и в Корее, и во Вьетнаме, и сейчас на территории бывшей Югославии, и в будущем в Ираке, Ливии и Сирии. Только им пальцев в глаз за это пока никто не тыкал. Демократы же, ептить, патентованные, и бывшие союзники по антигитлеровской коалиции. Только вот нацизм для них был не неприемлемым злом в концентрированной форме, а лишь конкурентом в борьбе за мировую гегемонию. Тьфу ты, мерзость!
— Так, товарищи, — сказал генерал Бережной. — Все это правильно, но вот от главной темы разговора мы отклонились. Я, конечно, понимаю возмущение Сергея Сергеевича хамским поведением вашингтонских политиканов и их подхалимов, но прежде, чем браться за американскую гегемонию, необходимо полностью отрегулировать ситуацию в бывшей Югославии, и по ходу этого дела янки сами выбегут нам навстречу. Уж слишком они в том мире наглые, упоенные своей «победой» в Холодной Войне. А победа-то как таковая и отсутствовала — был слив всего, что можно и чего нельзя со стороны Горбачева, Шеварнадзе прочими «миротворцами», что и привело к ликвидации Советского Союза.
— По их понятиям, это тоже победа, — назидательно заявила Нина Викторовна. — Но мы опять говорим не о том. Ни Милошевич, ни Караджич по своим человеческим и деловым качествам категорически не подходят нам в качестве политических партнеров. Предадут и продадут за денежку малую, и при этом не будут считать, что совершили хоть что-то предосудительное. Тот же Жириновский даст им сто очков вперед, догонит и еще добавит столько же. К сожалению, таких сербов как королевич Джорджи, в конце двадцатого века больше не делают.
— Такие сербы там есть, иначе трагедия этого народа не растянулась бы на столь длительное время, — ответил я. — Только их бесполезно искать среди политиканствующих интеллигентов, буйных в спокойной обстановке, однако склонных поддаваться любому силовому давлению. С яростью и отчаяньем за выживание сербской нации сражаются рядовые бойцы и офицеры армии и ополчения. Зато вторичные по происхождению политики при первом же нажиме со стороны западных стран подписываются на разного рода «мирные планы», которые сливают в сортир плоды военных побед. И даже подыхая в Дахау, ой, простите, в застенках Гаагского Трибунала, эти люди не поймут, что сами, своими руками, вымостили себе дорогу на Голгофу.
— Помимо сербов и исламистов, в Бихачском анклаве имеются так называемые мусульмане-автономисты, — сказала товарищ Антонова. — Эти люди никогда не враждовали с сербами, и за это последователи Изетбеговича ненавидят их с той же силой, что и православных. Сейчас сорок тысяч автономистов на положении беженцев находятся на территории Сербской Краины, потому что фанатичные исламисты несколько месяцев назад заставили их уйти, угрожая всеобщей резней.
— Вот, еще одна карта в общем пасьянсе, — сказал я. — Могут же мусульмане жить в мире и согласии с православными сербами, а значит, не все так плохо в бывшем югославском королевстве. Впрочем, фактор внешнего влияния на события был со стопроцентной вероятностью установлен еще в нынешнем мире девяносто первого — девяносто второго годов, а потому не может быть подвергнут сомнению. Три года спустя положение на этом направлении могло только ухудшиться, а не улучшиться. Предупреждать там кого-то о неприемлемости братоубийственного поведения незачем, да и бесполезно. Кровавый карнавал в разгаре, и так называемые миротворцы тоже готовы выйти на сцену, чтобы спеть и сплясать соло. Ну и нам в такой обстановке стесняться нечего. Сегодня ночью по тамошнему времени один эскадрон «Шершней» нанесет удар по районам сосредоточения отрядов исламистов. Никаких лазеров и бортового десанта, только магнитоимпульсные пушки и триалинитовые НАРы на внешней подвеске. Принцип операции — «что не съем, то понадкусаю», всерьез работать там мы будем несколько позже, а пока нужна громкая рекламная акция с ансамблем песни и пляски на подтанцовке. Также невредно будет отработать по боевикам рассеянным депрессионным излучением и установить на машины звуковые генераторы, имитирующие работу вертолетных турбин. Пусть господа бошняки думают, что их с дружественным визитом навестила сербская авиация, и жалуются своим натовским кураторам.
Изложив эту программу соратникам, я обратился внутрь себя и спросил у энергооболочки:
«Кстати, кто там у этих автономистов главный? Только, пожалуйста, вслух, для всех, чтобы не пришлось повторять. Я знаю, ты же можешь».
— Это некто Фикрет Абдич, — сообщила энергооболочка голосом Штирлица-Тихонова. — Происходит из бедной мусульманской семьи, третий ребенок из тринадцати. Отец воевал в коммунистических партизанах против германо-итальянских оккупантов, поэтому маленький Фикрет воспитывался в атмосфере коммунистических идеалов, братства и единства югославских народов и негативно-скептического отношения к религиозным разногласиям и национальным противоречиям. Закончил университет по специальности агроном, после чего возглавил сельскохозяйственный кооператив «Агрокоммерц», быстро ставший одним из успешнейших предприятий социалистической Югославии. Легальный миллионер-коммунист, на пике успеха в его кооперативе трудились тринадцать тысяч работников. Превратил откровенно нищий депрессивный регион в процветающую область. Местные жители называют этого человека Бабо, что значит Папа, и готовы сделать все, что он скажет. И это не понравилось кому-то очень влиятельному. В восемьдесят седьмом году вокруг «Агрокоммерца» разгорелся заказной коррупционный скандал, Фикрета Абдича арестовали и посадили в тюрьму. Ну, вы знаете, какая светлоликая страна в лице своих государственных органов и рептильных международных организаций у нас борется с коррупцией по всему миру. Скандал ожидаемо закончился ничем, в девяностом году наш герой вышел из тюрьмы и одновременно из коммунистической партии, и вместе с Алией Изетбеговичем создал Партию Демократического Действия. Представлял в её руководстве светское крыло, выступал против курса на исламизацию и выхода Боснии из состава Югославии. По результатам многопартийных выборов был избран Председателем Президиума Боснии, но по неизвестным причинам уступил пост Изетбеговичу. Опять же, «неизвестные причины» должны обозначать грубое силовое давление на оппонента. Когда правил больше нет, можно все. Во время Боснийской войны Фикрет Абдич покинул Сараево и перешёл в открытую оппозицию к Изетбеговичу, заключив союз как с боснийскими сербами Радована Караджича, так и с боснийскими хорватами Мате Бобана. При поддержке Сербии, Хорватии и верных ему жителей общины Бихач основал и возглавил непризнанную Автономную область Западная Босния, в состав которой вошли город Велика Кладуша и несколько близлежащих районов, оказывал активную поддержку Республики Сербской и Республики Сербская Краина. Правительство Боснии и Герцеговины сразу же объявило акт провозглашения автономии неконституционным и начало против автономистов войну на уничтожение. В августе девяносто четвертого года в результате хитровыделанной провокации, в которой также приняли участие французские «миротворцы», войска Абдича были разгромлены пятым корпусом армии боснийских исламистов, а его столица Велика Кладуша оказалась оккупированной, перед чем все ее жители бежали на территорию Сербской Краины. В декабре девяносто четвертого года состоялась операция «Паук», в результате чего автономия была восстановлена и окончательно ликвидирована в августе девяносто пятого года вместе с Сербской Краиной после совместной хорватско-боснийской операции «Буря», которую так же поддерживали силы НАТО. Радован Караджич и Слободан Милошевич в тот момент к творящемуся безобразию остались тихи и индифферентны, и никакой помощи избиваемым союзникам не оказали, что для них самих потом имело далеко идущие последствия. Фикрет Абдич бежал в Хорватию, где у него имелось гражданство и договоренность с президентов Франьо Туджманом о невыдаче властям Боснии и Герцеговины. Но, несмотря на это, в двухтысячном году он был арестован, а в две тысячи втором судом города хорватского города Карловац приговорен к двадцати годам тюрьмы за «военные преступления», потому что якобы по его вине погибли сто двадцать гражданских лиц и трое военнопленных. Гражданские сербы на той войне погибали десятками тысяч, в том числе и от рук хорватских формирований, но никому до этого не было дела. Поэтому это был не честный суд над человеком, подозреваемым в преступлении, а неправое глумливое судилище победителей над побежденным. Впрочем, несколько погодя срок урезали до пятнадцати лет, а в две тысячи двенадцатом году Фикрета Абдича и вовсе выпустили на свободу, как отбывшего две трети наказания. В две тысячи шестнадцатом году он баллотировался на должность мэра Великой Кладуши, и выиграл с сорока восемью процентами голосов, ибо своего Папу там помнили и через двадцать лет. Все, энергооболочка доклад закончила.
— Да, — сказал Бережной, — двадцать лет тюрьмы в данном случае — это рекомендация, впрочем, как и все остальное. Такие люди на дороге не валяются.
— Сейчас пока валяются, — сказал я, — но мы обязательно подберем. В отличие от Караджичей и Милошевичей, такие люди дела задом вилять не будут, предавать и продавать тоже. Как только мы отыграем первую фазу операции и заявим о своем существовании, контакт с господином Абдичем нужен будет в первую очередь. А вот его оппонентов, где бы они ни находились и к какой нации и вере ни принадлежали, я, как Бич Божий, приговариваю к полному и безусловному уничтожению. Dixi! Я так сказал, решение окончательное и изменению не подлежит.
14 февраля 1992 года, 10:15 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Целую неделю мы подчищали хвосты в мире девяносто второго года и внимательно наблюдали за тем, что происходит в году девяносто четвертом, время от времени внося в события коррективы. Так, например, рейды «Шершней» на позиции боснийских исламистов стали явлением ежедневным (точнее, еженощным), а несколько раз в деле даже поучаствовала штурмовая пехота, напрочь вырезав подразделения противника, действовавшие в отрыве от основных сил. Брать выживших врагов в плен или оставлять их ранеными на поле боя моим воителям и воительницам было строжайше запрещено.
И ведь было за что. В сербских селениях эти бабуины вели себя вроде нацистских зондеркоманд. А ведь еще несколько лет назад эти люди жили в одном государстве, их офицеры служили в одной армии, но хрупкая государственная конструкция, скрепленная только харизмой балканского Отца и Учителя, вдруг рухнула, и брат пошел войной на брата, а сосед на соседа. Народы, официальной пропагандой именуемые «братскими», всю свою историю были друг другу чужими, а в бошняках, чьи предки ради спокойной жизни под турецкой властью отказались от католической или православной веры, глубоко в подсознании сидит комплекс предателя, ненавидящего тех, кто устоял в вере отцов.
При этом каких-нибудь особенных военных талантов во всех противоборствующих сторонах не наблюдается, так что операции носят исключительно тактический характер. При отсутствии внешнего давления все закончилось бы в пользу сербов еще в девяносто втором — девяносто третьем годах. На их стороне оказался офицерский костяк ЮНА, и им же досталась большая часть унаследованных от Югославии военных запасов, да и стойкости и упорства у рядовых бойцов и младших командиров, сражавшихся за свои семьи и дома, было больше, чем достаточно. Но вот второсортные политики, оказавшиеся у штурвала Сербии и самопровозглашенных республик, и отсутствие внешних союзников свели эти преимущества на нет, а поддержка НАТО склонила весы победы на противоположную сторону.
И, кстати, при детальной проработке местности вскрылось, отчего НАТО так держится за этот Бихач, что объявило его «зоной безопасности» и пригнала туда французский контингент для присмотра. Примерно в семи с половиной километрах от центра города располагается аэродром подскока бывших югославских ВВС. На гражданский аэропорт это сооружение вовсе не похоже, на стационарную авиабазу тоже: нет ни ангаров и прочих сооружений, ни пункта хранения ГСМ, ни капониров для самолетов или бетонированных стоянок — просто несколько взлетных полос (одна из которых первого класса), соединенных рулежными дорожками. При отсутствии наземного навигационного оборудования эксплуатировать такое сооружение можно только днем в хорошую погоду, и только высококвалифицированными пилотами военно-транспортной авиации, привычными к посадке во всяких Тьмутараканях. В противном случае в полной изоляции, без воздушного моста, этот карман не продержался бы и нескольких месяцев, а не то что два года.
И именно на эту площадку атакующему и несущему потери пятому корпусу со второго дня наступления по воздуху начали прибывать подкрепления. Извозчиками служили американские военно-транспортные самолеты Локхид С-130 «Геркулес». И делало это боснийское командование без всякой опаски, потому что пока в Бихачском кармане шли тяжелые бои, на всей прочей «линии фронта» стояло затишье, за которым строго следили так называемые «международные миротворцы». И так же, через воздушный мост, снабжался и получал пополнение французский контингент. Сбивать эти транспортники пока преждевременно, но я взял этот вопрос на заметку. Вот начнется основная фаза операции, и тогда Балканы накроет уже моя бесполетная зона.
И ведь наше присутствие заметили. Боснийское командование нажаловалось своим натовским кураторам, что их ожесточенно бомбят каждую ночь, те наехали на сербов — и получили в ответ выражение полного непонимания, о чем речь. Натовцы, конечно, не поверили и повысили тон до истеричного визга, а вот сербы начали оглядываться по сторонам в поисках неожиданного союзника. С началом наступления исламистов, несмотря на мою поддержку с воздуха, их положение на данном участке фронта оказалось довольно тяжелым.
Главной целью противника был небольшой городок Босанска Крупа, две трети населения которого составляли боснийцы и одну треть сербы. К тридцатому октября, несмотря на ожесточенное сопротивление местного ополчения, этот населенный пункт оказался почти полностью окружен. При сербской власти боснийцы продолжали жить в своих домах, а вот в случае захвата исламистами сербам придется выбирать — бежать с тем, что можно унести на руках, или быть убитыми. Энергооболочка подсказала, что в Основном Потоке после завершения боевых действий население этого городка уменьшилось как раз примерно на численность сербского населения.
Для помощи в организации обороны в Босанску Крупу вместе с подкреплениями прибыл Начальник Главного Штаба Войска Республики Сербской генерал-лейтенант Манойло Милованович. Как стратег, или даже тактик, этот генерал не представляет собой ничего особенного (не Рокоссовский и даже не батька Махно), но за него можно хотя бы попытаться зацепиться, как за порядочного человека. Главком Республики Сербской, кстати, служит генерал Ратко Младич — фигура настолько неоднозначная, что его тоже надо брать руками и разглядывать Истинным Взглядом. Но он, как и другие высокопоставленные сербские военные деятели, не говоря уже о политиках, маячат где-то далеко, а господин Милованович здесь, прямо на линии огня, что тоже вызывает к нему определенное уважение. Осталось только пойти и взять, и делать это надо немедленно.
30 октября 1994 года, 23:05 СЕ. Восточная Босния, Республика Сербска, населенный пункт Босанска Крупа
Так уж получилось, что тридцатое октября выпало на новолуние, а потому после захода солнца землю накрыла такая тьма, что хоть глаз выколи. Даже беспокойные бошняки, чьи позиции охватили Босанску Крупу почти полным кольцом, в такой обстановке вели себя тихо и почти не стреляли. Чай, они по происхождению тоже славяне, а не арабы, у которых имеется наследственная привычка палить в воздух по поводу и без.
И тут началось…
Прежде «Шершни» работали по исламистам звеньями, то есть по четыре машина на одну цель, и вдалеке от сербских позиций — так, что защитникам своей земли были видны только отдаленные сполохи триалинитовых разрывов, в ночи похожие на зарницы дальней грозы. А тут огненную карусель вокруг Босанской Крупы завертели сразу четыре эскадрона, при этом в носовых поворотных турелях стояли уже не магнитоимпульсные пушки, а лазеры, в которых не может закончиться боезапас. Злобные девочки Серегина, несмотря на густую тьму, видели свои цели как на ладони: на них работали не только рефлексы и инстинкты прирожденных воительниц, но и круглосуточное и всепогодное БРЭО цивилизации пятого уровня, усиленное возможностями орбитальной сканирующей сети.
Сияя яркими плазменными выхлопами, летели во тьме огненные кометы эрэсов. Вспышки триалинитовых разрывов на мгновение превращали ночь в день, высвечивая низко нависшие облака. Будто рык Зверя из Преисподней, грохотал короткий злой гром. Росчерки лазерных лучей делили темное небо на части, и там, куда они попадали, горела не только слабая человеческая плоть, но и добротная сталь. И все это, за исключением грохота взрывов, происходило почти в полной тишине, потому что имитаторы шума вертолетных турбин и лопастей с «Шершней» тоже сняли, как утратившие актуальность в условиях перехода боевых действий в открытую фазу.
От такого шумного и яркого представления повыбегали из домов и подняли глаза к небу даже самые ленивые и нелюбопытные. Сколько среди местных мусульман, представлявших подавляющее большинство населения, было сторонников исламистов, а сколько автономистов, знает только сам Всевышний — но никто из них не ждал от предстоящего захвата города войсками пятого боснийского корпуса ничего хорошего. И уж тем более местным сербам подобное событие представлялось чем-то вроде Конца Света, когда надо брать то, что можно унести, и уходить в неизвестность, либо же погибнуть. Все, кто может носить оружие, ушли в ополчение, а женщины, дети и старики приготовились к смерти или бегству. И тут — такое явление, когда кто-то большой и сильный берет на себя труд пинать злобного врага, а тот в ответ не может даже огрызнуться.
Выскочил на крыльцо штаба обороны и генерал Манойло Милованович, задрал взгляд к небу и, остолбенев, увидел, как оттуда, из черной тьмы, прямо на него опускается… малый космический челнок в сопровождении четырех истребителей. Все происходящее настолько напоминало сцены из киношных «Звездных войн», что сербскому генералу хотелось выть от ужаса и бежать отсюда куда глаза глядят. Вот выйдет сейчас из челнока слуга Темного Властелина Дарт Вердер и прикажет убить в этом городишке всех, без разделения на сербов и мусульман.
Но он не завыл и не побежал — от злой судьбы не убежишь. Вот нет у сербов союзников, ни ближних, ни дальних — все кричат: «Распни их, распни!». И Российская Федерация в первых рядах одобряет все антисербские санкции в Совете Безопасности, а ее лакействующий перед Западом министр иностранных дел делает одно враждебное сербам заявление за другим. Тьма вокруг несчастного народа сгустилась настолько, что не разглядеть даже кончиков пальцев вытянутых рук — и вдруг ослепительная вспышка Пришествия рассекает мрак, обещая то ли быструю безболезненную смерть, то ли Свободу и Победу.
Однако, когда челнок опустился, вышел из него в сопровождении эскорта штурмовиков не Дарт Вейдер, и уж тем более не император Палпатин, а мужчина неопределенного возраста в черно-серых одеждах с серебристой отделкой и молодая женщина-брюнетка в черном комбинезоне, вроде того, что носит сербский спецназ «Скорпионы». Над головами этих двоих зависли нимбы: бело-голубой у мужчины и багровый у женщины. Оба они были вооружены старинными мечами. Охрана этих важных персон имела вид грозный и бывалый, лиц свирепых валькирий было не разглядеть под непрозрачными забралами бронескафандров. Оружие наизготовку, но стволы пока не направлены на людей, и смотрят в землю. А в том, что это именно валькирии, сербский генерал и его окружение ничуть не сомневались: о том красноречиво говорили обширные угловые выступы массивных кирас.
Мужчина сказал что-то вполголоса на своем языке (латынь), и тут же громовой глас с небес (акустическая система челнока) повторил по-сербски:
— Генерал Милованович, подойдите ко мне! Не бойтесь, я не кусаюсь.
Сербский генерал медленно (не хочется, а куда деваться) подошел к страшному пришельцу (хотя чего в Серегине страшного?) и замер в ожидании самых главных слов.
Тот посмотрел на своего визави суровым пронизывающим взглядом и торжественно произнес на латыни (а энергооболочка перевела на сербский):
— Мы, Милостию Божьей Верховный Главнокомандующий Четвертого Галактического Союза, сиречь Империи, Сергий, сын Сергия из рода Сергиев, властью, данной Нам Всемогущим Творцом Всего Сущего, берем ваш сербский народ под свою защиту и оборону. А на всех остальных мы еще будем посмотреть. При этом те, кто хочет жить с вами в мире и дружбе, тоже будут взяты под Нашу эгиду, а несчастья остальных, являющихся вашими врагами, с сегодняшнего дня только начинаются.
Генерал Милованович нервно вздохнул (подобное заявление выходило за пределы даже самых радужных его надежд) и ответил:
— Все это радует, Ваше Величество, но почему с этим предложением вы обратились ко мне, Начальнику Главного Штаба Войска Республики Сербской, а не к нашему президенту Радовану Караджичу и не к президенту Сербии Слободану Милошевичу?
— Во-первых, — сказал Серегин, — вы здесь, на линии огня, а эти господа далеко в тылу. Для Нас этот факт важнее всего. Во-вторых, про ваших политиков Нам известно много такого, что делает их неприемлемыми для сотрудничества. Как истинные интеллигенты, они храбры только в спокойной обстановке, при этом делая агрессивные заявления, только осложняющие положение сербской нации, зато, когда начинает пахнуть порохом, они тут же поддаются на угрозы и давление с Запада и сдают самые надежные позиции и плоды побед, достигнутых ценой крови сербских солдат. Как любые мелочные люди, они за деревьями не видят леса и не понимают, что их маленькие капитуляции тут и там ведут сербский народ к одной большой катастрофе, а их самих — в застенки Гаагского трибунала. В-третьих, все сербы должны жить одной семьей в едином национальном государстве, но этому в первую очередь мешают амбиции ваших политиков, каждый из которых только себя видит во главе объединенной Великой Сербии. С вами, военными, все гораздо проще. Уяснив иерархию подчинения, а также поставленные цели и задачи, вы забываете обо всем остальном и начинаете работать для достижения победы. Мы достаточно подробно ответили на ваши вопросы или нужны дополнительные разъяснения?
— Нет, — ответил генерал Милованович, — разъяснений больше не надо. Но все равно все это произошло как-то слишком неожиданно… Еще неделю назад до нас никому не было дела, и на все призывы к командованию миротворческих сил остановить наступление боснийцев нам отвечали угрозами воздушных бомбардировок. И в то же время, пока господин Дудакович штурмовал наши позиции, кто-то взял на себя труд больно кусать его за зад. И мы знали, что эти добрые к нам незнакомцы не оставляют на поле боя ничего, кроме трупов. А сегодня приходите вы и делаете заявление, что берете нас под свою защиту. Я бы вам не поверил, но доказательства вашего инопланетного происхождения настолько очевидны, что прямо лезут в глаза, да и наших врагов вы осыпаете не петардами и хлопушками. Вот только хотелось бы знать, что будет дальше, в том числе, если НАТО все же нанесет по нашим позициям свой давно обещанный удар авиацией…
— Во-первых, — сказал Серегин, — дальше будет операция имперских вооруженных сил по ликвидации Бихачского кармана. Все будет проделано чисто по-нашему: быстро, брутально и с нулевыми потерями для гражданского населения. При этом план операции не предусматривает выживания тех людей, что добровольно взяли в руки оружие, чтобы убивать своих соседей другой веры и изгонять их из собственных домов. В аду их уже заждались отборные волосатые черти, и смола в котлах стынет. Отдельная статья — это так называемые французские миротворцы. Их Мы планируем интернировать, а потом поделить на две неравные части. Меньшинству, а на самом деле лучшим из лучших, будет предложена служба в рядах имперской армии вместе с людьми сходного происхождения, а большинство пойдет пред светлые очи их президента маршировать на Елисейских полях в костюмах Адама. Нет у Нас для наемников мирового капитала ничего, кроме презрительного неуважения. Во-вторых, что касается авиационного удара НАТО по вашим позициям и населенным пунктам, то в свете захвата Бихача Нашими войсками он станет не просто вероятным, а прямо таки неизбежным. Но вам беспокоиться по этому поводу не следует — на сербские головы не упадет ни одна бомба или ракета. Сначала имперские истребители, точно такие же, как и те, что сейчас висят на нашими головами, посбивают все, что НАТО пошлет в этот налет, а потом тактические бомбардировщики нанесут ответный удар по аэродромам в Европе и окрестностях. И вот тогда начнутся совсем другие танцы с огнем, бубнами и саблями, но говорить о них пока преждевременно.
Генерал Милованович подняв глаза к небу, посмотрел на неподвижно зависшие на высоте сотни метров «Стилеты» эскорта и спросил:
— Но что же, Ваше Величество, будет дальше в политическом, так сказать, плане? Вы намерены назначить к нам своего наместника или как?
— Или как, господин Милованович, — отрезал Серегин. — Не ищем Мы здесь себе ни новых уделов, ни каких-либо материальных выгод, а действуем исключительно во исполнение повеления Нашего небесного Патрона, известного людям как Творец Всего Сущего, делать миры лучше, чище и добрее. Жили же вы в прежние времена мирно и дружно, и бошняки с хорватами не кидались с ножами на сербов. Но потом некие влиятельные люди за пределами вашей Югославии решили, что это не отвечает их интересам, и принялись разжигать среди вас межнациональные и межрелигиозные противоречия, изрядно притушенные в предыдущий исторический период. И в Советском Союзе точно такие же явления проходили в те же самые сроки, что говорит Нам о многом. Настоящая война у Нас именно с этими нехорошими людьми, и наведение правильного порядка у вас на Балканах — это только схватка авангардов. Поэтому после ликвидации Бихачского кармана главным начальником на этой территории Мы планируем сделать господина Фикрета Абдича, которого с открытым сердцем примут и мусульмане, и сербы, и хорваты. Про этого человека Мы знаем много хорошего, и ничего плохого. Дальнейшие политические и тактическое вопросы в процессе объединения всех сербских земель в одно государство мы будем решать позже, прямо по ходу их возникновения, но, как и в случае с господином Абдичем, надлежащего лидера сербской нации вы должны будете сами выдвинуть из своих рядов. Ничего другого по этому вопросу на данный момент я вам сказать не могу.
— Хорошо, Ваше Величество, — кивнул генерал Милованович. — Что-нибудь еще?
— Да, — подтвердил Серегин. — Завтра здесь, в это же время, должны находиться ваш начальник генерал Ратко Младич и его старый соратник генерал Славка Лисица. Господина Младича мы возьмем с собой на захват Бихача, чтобы показать, как в Галактике проводятся скоротечные десантные операции, а господин Лисица отправится в наш госпиталь, где ему за ограниченное время отмотают вспять потраченные годы и здоровье. Имперская медицина не умеет только оживлять мертвых, а все остальное для нее вполне возможно. Потом этот человек вернется к вам полный сил и оптимизма и расскажет, как моя империя выглядит изнутри. На этом все. Сейчас мы уходим, но очень скоро обязательно вернемся.
1 ноября 1994 года. Обстановка в Бихачском кармане и окрестностях
Утро в Бихаче и окрестностях началось бодро. Едва развиднелось, в воздухе над Западной Боснией появилось звено «Стилетов» в чисто истребительном лазерном обвесе, которое тут же принялось делать всем прочим пользователям этого воздушного пространства положение «никто никуда не идет». Прежде, чем до натовского командования дошло, что в небе над Боснией им больше не рады, с высоты навернулись два средних транспортника С-130 «Геркулес» с подкреплениями исламистам и один С-5 «Гэлакси», подряженный на поставку в район конфликта боеприпасов из брошенных арсеналов бывшей Западной Группы Войск. То был знатный фейерверк — почти на пятнадцать тонн в тротиловом эквиваленте, от которого во всем Бихаче зазвенели, а кое-где и вылетели стекла. Что поделать, других путей снабжения у группировки Атифа Дудаковича просто нет, и до разгрома Сербской Краины и Республики Сербской не предвидится.
Реакция на эту необъявленную, но эффективную бесполетную зону со стороны доминанта и гегемона была самой истеричной по сути и предельно резкой по содержанию. Вашингтонско-Брюссельская камарилья сама выскочила навстречу Серегину с просьбой о большой любви и горячем сексе. Орбитальная сканирующая сеть зафиксировала, как с авиабаз в Италии, Южной Германии и даже во Франции поднялись десятки американских, итальянских, французских и германских истребителей, чтобы очистить небо над Бихачским карманом от присутствия, как им казалось, сербской авиации. При этом Хорватия, радостно подпрыгивая, дала разрешение на использование своего воздушного пространства. Сербов в Загребе ненавидят истово, до зубовного скрежета, отрыжки желчью и кишечно-желудочных колик.
Более того, как следовало из данных перехваченного и расшифрованного радиообмена, к вылету готовились бомбардировщики, цели которым были назначены не только в зоне Боснийского конфликта, но и на территории самой Сербии. Однако подчиненным маршала Покрышкина было не впервой резаться с большими массами вражеской авиации, тем более что атака предполагалась растянутой по времени — и по причине разной степени готовности техники к вылету, и потому что пункты базирования были раскиданы по всей Европе (и не только). Кому-то и вовсе придется лететь в обратном направлении из турецкого Инжирлика. И одновременно в Италии на своих базах зашевелился американский Шестой Флот, получив приказ готовиться к переходу в Адриатическое море, чтобы с пистолетной дистанции бить «Томагавками» по сербским городам и военным базам.
А вот среди Милошевичей, Караджичей и прочей сербской национально-демократической мелюзги реакция на операцию в Бихачском кармане оказалась просто панической. Дергать за усы всемогущее НАТО — это же уму непостижимо! Однако военные, до которых смогли дозвониться эти деятели, честно отвечали, что бесполетная зона над Бихачом — это не их рук дело, и вообще нет у них таких возможностей. Одни генералы честно ничего не знали, а другие решили не делиться жизненно важной информацией с людьми пониженной социальной ответственности. Зачем портить хоть что-то глупыми словами в тот момент, когда сами собой сбываются все мечты.
Тем временем первые натовские истребители (с баз в Италии) достигли воздушного пространства бесполетной зоны, где их уже ждал первый истребительный эскадрон в полном составе. То, что против них отнюдь не сербы и даже не местные русские, американские и итальянские пилоты почувствовали сразу, а вот все остальное оказалось за пределами их понимания. Радиолокационные системы наведения наотрез отказались брать в захват энергично маневрирующих недружественных чужаков. Те и видны-то были только по сверхзвуковым инверсионным следам, а если сбрасывали скорость, то вовсе могли быть обнаружены только на «пистолетной» дистанции, как во времена Второй Мировой Войны. А к такому натовские пилоты готовы не были. Они вообще не представляли, как можно драться не то чтобы с превосходящим, но хотя бы с равным противником, терять при этом товарищей и даже гибнуть самим. Причин же к тому больше нет: Советский Союз, ужасное детище Ленина и Сталина, разложился изнутри и пал несколько лет назад, а остальных (тех же сербов), американская гегемония и ее подхалимы могли унасекомить двумя пальцами по причине их слабосильности и технической отсталости.
А тут какая может быть отсталость? Первый пересверк лазерных лучей и итальянский TF-104 по прозвищу «bara volante» (летающий гроб*) рассыпается в воздухе, а пилот без лишних формальностей отправляется на собеседование со Святым Петром. При этом противника не было видно ни на радаре, ни невооруженным глазом. Удар из ниоткуда — и минус одна машина. Впрочем, следующей жертвой грубых незнакомцев стал вполне современный (на 1994 год) и совершенный истребитель-бомбардировщик американской морской авиации F/A-18C. Под корень срезана левая плоскость, летчик катапультировался, и приземлится, скорее всего, в расположении исламистских формирований, а значит, еще немного поживет на этом свете. Потом потери у натовцев пошли косяком, впрочем, криков «тут нас убивают» в эфире никто не услышал, в первую очередь, потому, что этому помешала задействованные на полную мощность системы РЭБ на «Стилетах». Бичу Божьему требовалось, чтобы натовский шакал влез наглой мордой в капкан по самую ширинку, а не отскочил при первом намеке на опасность.
Примечание авторов:*
Дальше все пошло как по писаному. К первому эскадрону имперских истребителей присоединились второй и третий, — и вовремя, так как залетные «варяжские гости» поперли толпами, причем и не только с запада и севера, но и с юга, со стороны Греции и Турции. В основном воздушные бои шли над Сербской Краиной и Республикой Сербской, однако несколько ударных F-111 и «невидимок» F-117 были сбиты над территориями Сербии и Черногории. Это «чудо» американской техники невежливым пришельцам обнаружить было ничуть не сложнее, чем любые другие самолеты, классической, так сказать, конструкции, а уж сбить эту каракатицу с аэродинамикой, как у топора, было проще простого.
При этом сербские ВВС и ПВО находились в статусе благодарных зрителей, чему способствовало нехарактерное для этого времени года ясное небо с редкими кучевыми облаками. А потому могли со всем удовольствием наблюдать, как впервые со времени выхода на мировую арену американская гегемония не смогла достичь ожидаемого результата при помощи грубого вооруженного насилия, вместо того получив в морду от силы превосходящей мощи. Вообще на такой спектакль билеты можно продавать за хорошие деньги, а сербским военным места в партере достались забесплатно.
Бойня в воздухе вышла страшная, в стиле «техасской резни бензопилой», и опускающихся на землю «одуванчиков» насчитывали десятками. В Сербии перед свалившимися с неба американцами и прочими европейцами извинялись и чуть не целовали их в зад. А вот в Сербской Краине и Республике Сербской соответствующие настроения были более суровыми, вплоть до лютой ненависти, ибо это был не первый воздушный удар по непризнанным республикам со стороны авиации НАТО и отношение к непрошенным «миротворцам» там было соответствующим. Руки за спину, и пошел в камеру, потом разберемся кто ты — пленный или только интернированный.
Чуть позже, уже во второй половине дня (когда в Вашингтоне проснулись и забегали, чему способствовали репортажи CNN из Сараева и других мест), американское командование собралось выложить на стол, как ему казалось, неубиваемого козырного туза. К переброске на европейские авиабазы (Морон в Испании и Фэйрфорд в Великобритании) были назначены две группы по двадцать четыре тяжелых бомбардировщика-ракетоносца Б-52Н. Эти самолеты должны были, не входя в воздушное пространство Балканского региона, осыпать упрямых сербов градом крылатых ракет воздушного базирования, а потом, после полного уничтожения ВВС и ПВО, закатать их в асфальт бомбовыми коврами.
Поскольку после завершения Холодной войны и бойни в Персидском заливе все бомбардировщики этого типа базировались на территории США, и на передовые авиабазы выдвигались исключительно для участия в заранее спланированных миссиях, решение о такой передислокации должно было приниматься на уровне министра обороны Уильяма Перри*, как минимум, с санкции президента Клинтона.
Историческая справка:*
Чтобы остудить горячие головы или, напротив, подогреть их до температуры кипения свинца, в полдень по вашингтонскому времени по CNN, нагло врезавшись в спутниковую трансляцию на хорошей латыни с закадровым английским переводом, выступил император Четвертой Галактической Империи Сергий из рода Сергиев. Он заявил, что берет сербский народ в свои федераты, гарантируя безопасность и возможность непрерывного поступательного развития в мирных условиях, а те, кому это не нравится, должны готовиться испытать на себе его императорский гнев. С данного момента так называемая миротворческая операция ООН (а на самом деле НАТО) на территории бывшей Югославии де-факто прекращается, а все миротворческие контингенты считаются оккупационными и подлежат выдворению или уничтожению. Любые попытки продолжения силового подавления стремления сербского народа жить в едином национальном государстве будут приравнены к объявлению войны Четвертой Галактической Империи, которая настолько могущественна, что способна обращать в прах даже очень крупные варварские государства этого мира. Но хуже всего будет тем, кто хотя бы подумает о том, чтобы применить против федератов Империи оружие массового разрушения. Нынешняя воздушная операция по защите сербского народа от издевательств и унижений по сравнению с последствиями покажется им детским праздником на лужайке.
Если бы это заявление прозвучало до воздушного сражения над Балканами, и уж тем более до ночного удара по исламистам в окрестностях Босанской Крупы (как только рассвело, сербы поднялись со своих позиций и вручную устранили недоделки ночной бомбоштурмовой обработки), то на него просто не обратили бы внимания. Злая шутка, с кем не бывает. Однако сейчас, после удара ломом по американскому медному лбу, весь мир вдруг загудел встревоженным колоколом. Кто он, этот император Галактики, и чего еще от него ждать несчастному человечеству?
1 ноября 1994 года. 14:32. Вашингтон, Белый дом, Овальный кабинет
Присутствуют:
Президент — Билл Клинтон (надутое ничтожество, поборник всего хорошего против всего плохого)
Первая леди — Хиллари Клинтон (умная стерва за кадром, слушает выступающих из той комнаты, где Френки Рузвельт прятал своего друга Гарри Гопкинса, не занимавшего никаких официальных постов)
Вице-президент — Альберт Гор (еще одно надутое ничтожество, борец с глобальным потеплением)
Госсекретарь — Кристофер Уоррен (юрист, методист, масон, по квалификации исполнитель средней руки)
Министр обороны — Уильям Перри (технократ-милитарист, сторонник заблаговременного устранения потенциальных, зачастую вымышленных, угроз и неограниченного вооруженного вмешательства по всему миру, в силу чего вымышленные угрозы со временем обрели для США силу самосбывающегося прогноза)
Председатель комитета начальников штабов — полный генерал (четыре звезды) Джон Шаликашвили (сын грузинского эмигранта-националиста, члена национального формирования ваффен-СС, сам потомственный антисоветчик и русофоб с опытом войны во Вьетнаме)
Публичная порка, которую Североатлантический альянс неожиданно получил в воздушном сражении над Балканами, и, самое главное, выступление перед всем миром императора Галактики привели этих «достойных» представителей американского истеблишмента в состояние шока и недоумения. И ведь было отчего впадать в ступор или неконтролируемую жажду деятельности (у кого как).
Некоторые сбитые летчики, спускаясь с неба на парашютах, оказывались на нейтральных и даже дружественных территориях (например, в Хорватии), а потому сразу могли доложить командованию (по телефону), как было дело. И вот тут ум за разум начинал заходить у самых опытных американских военных, начинавших службу во время рубилова во Вьетнаме и достигших пика карьеры на американо-иракской войне в Заливе: как это может быть такое, чтобы самолеты противника вообще не были видны на радарах, маневрировали с перегрузками в несколько десятков «же», не оставляли теплового следа и имели на вооружении лазерные пушки? Уж лучи, режущие американские самолеты, будто те сделаны из бумаги, а не из дюраля, титана и стальных сплавов, ни с чем не перепутаешь.
И тут еще выступление этого императора Галактики, необъяснимым способом врезавшегося в спутниковую трансляцию CNN по всему миру. Кстати, сам президент Клинтон смотрит этот канал в режиме нон-стоп и говорит, что обо всех значимых мировых событиях через него он узнает быстрее, чем из брифингов ЦРУ. Сверхтекучие, как жидкий гелий, корреспонденты Теда Тернера проникают буквально повсюду на планете, где может произойти что-то интересное, и ведут оттуда репортажи, чтобы миллионы зрителей по всему свету (но в первую очередь в Америке), узнали самые свежие, важные и горячие новости — конечно же, таким образом, чтобы это совпадало с официальной позицией текущей, желательно демократической, администрации Белого Дома. И тут такой конфуз. Этой прекрасной возможностью проинформировать Америку и все прогрессивное человечество о своем существовании несанкционированно воспользовался тот, кого можно счесть злейшим и опаснейшим врагом Соединенных Штатов за все время их бытия.
— Ну, что скажете, джентльмены, по поводу сегодняшних событий? — спросил Билл Клинтон, только потому, что никаких умных мыслей у него самого не было, а говорить что-то было надо.
— Нам объявлена война, — безапелляционно отрезал министр обороны, — и сербы тут не причина, а повод продемонстрировать, насколько наши возможности ничтожны по сравнению с мощью имперских вооруженных сил.
— Тогда почему этот Сергий из рода Сергиев вместо того, чтобы атаковать Вашингтон, начал завоевание планеты с такого удаленного региона, как Балканы? — скептически поднял брови Альберт Гор. — Ничтожность наших возможностей проще было бы показать прямо у нас дома, а не за тысячи миль от центра всей современной цивилизации. Что-то тут не вяжется…
— На этот вопрос у меня ответа нет, — пожал плечами Уильям Перри. — Могу сказать только, что наших парней убивали не только со всей возможной жестокой эффективностью, но и напоказ, чтобы видели все. Да и потом, ультиматум, не был, как это положено, выдвинут в приватном порядке, чтобы стороны могли договариваться без потери лица, а, напротив, был оглашен публично на весь мир, что, конечно же, будет иметь далеко идущие последствия. Подобного в мировой истории не было, можно сказать, никогда.
— Нет, подобное уже было, — заявил госсекретарь Кристофер Уоррен. — Когда Кортес с совсем небольшим отрядом головорезов-авантюристов явился в Америку завоевывать Ацтекскую империю, сильнейшую державу тогдашнего региона Центральной Америки, он первым делом взял в союзники местные индейские племена, покоренные, униженные и оскорбленные императорами Теночтитлана, и их воины составили большую часть его армии.
— Однако сербы — слишком небольшой народ, чтобы с их помощью можно было завоевать все Землю или хотя бы Европу, — возразил Уильям Перри. — Именно поэтому мы смогли приговорить их к унижению и уничтожению, чтобы потенциальный союзник русских никогда не возродился в центре Европы.
— Боюсь, вы неправы, — покачал головой мистер Уоррен. — Мы унизили сербов и приговорили их к уничтожению из опасения, что когда-нибудь в будущем они могут стать нам угрозой. А император Галактики их подберет, и получит не только рекрутов в свое войско, но и плацдарм, где он твердо сможет встать на землю двумя ногами. Я не хочу пророчить, но, помяните мое слово, не пройдет недели или десяти дней, как сербы скинут наших полезных идиотов Милошевича и Караджича, и станут петь осанну новому владыке. Сербские генералы мистеру Сергию нужны, а вот без этих мелких людишек с большими амбициями он вполне обойдется.
— Вот чертова срань! — выругался министр обороны, поняв, что его любимый метод устранения угроз путем применения превосходящей военной силы только что поломался, и чинить его некогда, да и нечем.
— Вот именно что срань, — встрепенулся Билл Клинтон. — Уильям, немедленно отмените ваш приказ о переброске бомбардировщиков Б-52 в Европу. Боюсь, они не долетят и до середины Атлантики, после чего все будет так же, как в небе над Балканами, только прыгать с парашютами выжившим членам экипажей придется прямо в зубы акулам. Когда я заглянул в глаза этому мистеру Сергию, то увидел в них такую ледяную ненависть, что меня пробил холодный пот.
— Джентльмены, а не слишком ли мы торопимся с выводами? — вкрадчиво произнес Альберт Гор. — Вроде бы пока непосредственно Америке этот мистер Сергий еще не угрожал.
— Ультиматум прекратить миротворческую операцию на Балканах сам по себя является непосредственной угрозой Америке, — пояснил министр обороны Уильям Перри. — Сербы были нам потенциально враждебны до распада Югославии, за последние годы по ходу гражданской войны это чувство у них увеличилось вдвойне и втройне, но вот тот, кто решил взять их под защиту, должен испытывать к нам даже не враждебность, а лютую ненависть и злобу. Стоит нам выполнить это требование, как все наши враги — Кастро, Саддам, Ким и прочие — толпами побегут к Властелину Галактики, чтобы им дали того же, и побольше.
— И не выполнить его мы тоже не можем, — вздохнул госсекретарь Уоррен, — ведь тогда тяжелейшие последствия для нас наступят прямо сейчас.
— А если такие последствия не наступят? — упрямо спросил вице-президент Гор.
— Вы, Альберт, согласны рисковать собственной головой для того, чтобы проверить это утверждение? — хмуро процедил Билл Клинтон. — Я, например, нет.
— Не суетитесь, джентльмены, — подняв руку, произнес Джон Шаликашвили. — Мистер президент прав. Надо взять паузу и посмотреть, как этот мистер Сергий будет действовать дальше. Даже если он перевернет в бывшей Югославии все вверх ногами, для нас это еще не катастрофа. В конце концов, мы же не ацтеки. Было бы гораздо хуже, если бы император Галактики из всех униженных и оскорбленных догадался выбрать себе в партнеры русских. Этот народ и достаточно многочислен, умен и крайне агрессивен, когда для этого есть соответствующие способности, а еще в Москве имеются люди, которые не забыли, что всего несколько лет назад их страна была центром второй половины мира. Они пока не в мейнстриме, но однажды это положение может измениться. Однако существует какое-то обстоятельство, которое помешало мистеру Сергию поступить именно таким образом, а потому, несмотря на полученную взбучку и некоторые потери, мы пока в относительной безопасности.
— Да, это так, — подтвердил Уильям Перри. — Поражение во Вьетнаме поначалу тоже казалось нам концом света, но потом у Америки получилось поднапрячься и навсегда устранить советскую угрозу со своего горизонта. И еще один момент, джентльмены. Галактическая империя находится где-то далеко от Земли, а мы здесь, у себя дома, поэтому имеем гораздо больше возможностей реагировать на возникающие угрозы.
— И вообще, — проворчал Кристофер Уоррен, — не стоило нашему Европейскому командованию так резко и прямолинейно реагировать на провокацию с Бихачом.
— Действительно, не стоило, — пожал плечами министр обороны. — Но кто же тогда знал, что это не сербы. А сейчас поздно плакать по пролитому молоку.
— А что, если этот мистер Сергий все-таки каким-то образом связан с русскими? — прищурился Альберт Гор.
— Это исключено, — отрезал Джон Шаликашвили. — У нас в московском министерстве обороны имеется достаточное количество агентов, то есть советников, и от них не поступало ни одного тревожного сигнала. В настоящий момент наши бывшие геополитические конкуренты заняты своими внутренними проблемами, и им совсем не до противоборства с Америкой. В самое ближайшее время им предстоит заняться восстановлением конституционного порядка на территории мятежной Чечни-Ичкерии, и думаю, это будет та соломинка, которая сломает спину русскому медведю. У них никогда не получится победить народ, который при полной международной поддержке сражается за свою свободу. И тогда рухнут последние скрепы, и Россия наконец-то развалится на множество государств нормального европейского размера — быть может, с Францию, а быть может, и с Бельгию. Самое главное, чтобы при этом развале нашим компаниям досталось все самое ценное, а европейские партнеры довольствовались объедками.
— Остановитесь, Джон! — воскликнул госсекретарь Кристофер Уоррен. — Такое было бы желательно в том случае, если бы в нашем мире вовсе не объявился император Галактики! Если мистер Сергий сможет найти общий язык с сербами, уже пережившими национальную катастрофу, то русские в момент распада их государства будут для него не очень сложной задачей. И вообще, на просторах бывшего Советского Союза достаточно много горячих точек, где могут быть востребованы его таланты миротворца и защитника. Официальным властям Кишинева так и не удалось подавить сопротивление мятежного Приднестровья, а в республиках Балтии русских и вовсе не считают согражданами, называя потомками оккупантов. Возможно, все началось именно с боснийских сербов только потому, что их оппоненты по гражданской войне первыми нарушили состояние прекращения огня и перешли в наступление, между прочим, при нашем полном одобрении.
— Да, — подтвердил Джон Шаликашвили, — что-то такое в этом есть. Сразу после начала мусульманского наступления кто-то начал наносить по атакующим боснийцам ночные воздушные удары. Тогда мы посчитали эти действия попытками сербов из последних сил парировать наметившийся успех армии господина Изетбеговича, но теперь думаем, что это была операция мистера Сергия с целью повлиять на положение нерадикальными методами и показать сербам товар лицом. А теперь серьезно о важном. Если император Галактики и правду ставит перед собой решительные цели в сербо-боснийско-хорватском конфликте, то ликвидация Бихачской зоны безопасности состоится в срок от трех дней до недели. После этого у сербов для применения на других фронтах высвободятся значительные силы, а мы почти полностью утратим контроль над Балканским регионом, который перейдет к мистеру Сергию. О предполагаемых политических изменениях в признанных и непризнанных сербских государственных образованиях и отсутствии возможности силового вмешательства тут уже говорили. Положение плохое, и в любой момент может стать еще хуже, но что тут можно сделать, я не знаю.
— Прежде, чем что-то делать, — сказал госсекретарь Кристофер Уоррен, — для начала следует понять, чего именно хочет император Галактики. Если он ставит целью только защиту сербов, это одно, а если его действия — лишь приготовительные операции перед атакой на саму Америку, совсем другое. В первом случае последствия для нас будут похожи на Вьетнам — болезненные, но не смертельные, и лишь во втором варианте нас ждет безнадежная битва за выживание с силой превосходящей мощи, вроде марсиан Уэллса.
— И как вы это узнаете? — спросил Уильям Перри. — У мистера Сергия нет посольства ни в одной стране мира, при том, что нам даже неизвестно, где расположена эта его Галактическая империя и как до нее добраться.
— Думаю, — хмыкнул госсекретарь Кристофер Уоррен, — что в самое ближайшее время император Галактики или его доверенные люди появятся в Бихаче или даже в Баня-Луке, где должны начаться ожидаемые нами события политического свойства. Туда и отправится наш временный поверенный в делах в Белграде мистер Перина. Он специалист по региону, ему и карты в руки разговаривать как с сербскими непризнанными властями, так и с императором Галактики.
— О да, Кристофер, это вы хорошо придумали, — сказал Билл Клинтон. — Немедленно отдайте мистеру Перине соответствующие указания, а все военные методы мы ставим на паузу, вплоть до особого распоряжения.
1 ноября 1994 года. 15:45. Вашингтон, Белый дом, жилая половина
Первая леди Хиллари Дайан Родэм Клинтон
Уж что-что, а интуиция у меня всегда была отличная. Можно сказать, что именно благодаря ей я связала свою жизнь с Биллом, а не с кем-то другим. Мы отлично дополняли друг друга, и были не столько супружеской парой, сколько идеально работающим механизмом.
Я с детства знала, что стану успешной. И ни разу в этом не усомнилась. Да, я отличалась от других. Не понимала этих любовных страданий, когда мои сверстницы проливали слезы из-за безответного чувства. Ясно же: если кто-то тебя не оценил — значит, это не твой человек! И я презирала таких людей — слишком эмоциональных, слишком романтичных. Любовные романы и фильмы по большей части оставляли меня равнодушной, лишь заставляя удивляться глупости героев. Но вслух свои мысли не высказывала, на словах присоединяясь ко всеобщему мнению, звучавшему примерно так: «Ах, любовь — как это прекрасно! Какая это великая сила!».
Собственно, мою личность по большей части составляло то, что люди обычно называют тщеславием или честолюбием, относясь к этому качеству как к пороку. Но чем больше нравственных рассуждений приходилось слышать на тему, тем сильнее крепло во мне стремление к успеху. Причем успех этот должен был прийти не благодаря красивой внешности (которой я не обладала) и умению обольщать мужчин — подобные победы не бывают прочны. Нет, я делала ставку на ум и рассудительность. А в том, что все это во мне присутствует в полной мере, никто не сомневался. Кроме того, я сознательно выращивала в себе тот железный стержень, без которого эти качества ничего не стоят. Больше всего мне нравилось читать истории успеха — они вдохновляли, показывая, что во мне есть все то же, что и в тех, кто выбился из низов и приобрел влияние. По сути, своим триумфом эти люди были обязаны только собственным качествам.
Сокурсники стремились дружить со мной. Меня уважали. Со мной считались. Но никто не знал меня настоящую, так как я хорошо умела притворяться. Без этого в обществе было никак. Это было довольно просто. Я наносила на себя эмоции так, как женщины наносят на лицо макияж. Я делала это, потому что прекрасно видела, чего от меня ожидают. И с юности слыла душкой. Впрочем, большинство людей ведут себя точно так же… Никому не придет в голову быть в обществе самим собой — иначе это самое общество отвернется от тебя навеки. Умение мимикрировать — это, пожалуй, главное для тех, кто стремится прыгнуть выше своего изначального положения. Вот из этого я и исходила в жизненных приоритетах, упорно идя к цели — однажды взять себе все, что только можно: деньги, власть, влияние. Все это манило меня с самых юных лет — и я не просто мечтала, как делали это пустоголовые ровесницы, а предпринимала конкретные действия. Упорства мне было не занимать.
Я хорошо понимала, что девице моего происхождения трудно, почти невозможно, войти во влиятельные слои общества. Со мной в Йеле учились дети магнатов, банкиров, промышленников и финансистов. Собственно, у нас была демократичная атмосфера; все мы были молодыми студентами, так что романы и интрижки, конечно же, являлись существенной частью нашей жизни. Но меня все это касалось мало. Однокурсницы постоянно в кого-то влюблялись, с кем-то встречались, я же грызла гранит науки. Разум мой был холоден и расчетлив, телесная сторона жизни не особо влекла меня. Поэтому мне было наплевать на то, как я выгляжу. Я носила очки в толстой оправе и бесформенные платья. Сделать стрижку или кокетливую прическу мне и голову не приходило, и я просто небрежно закалывала волосы на затылке, иногда по две недели забывая мыть их.
Но при этом меня никто не назвал бы замухрышкой или застенчивой особой. Я была уверена в себе и остра на язык, так что могла отбрить так, чтобы надолго отбить желание насмешничать. К тому же училась на «отлично», будучи у преподавателей на хорошем счету. Вокруг меня постоянно крутились люди… Бывало, и парни пытались заигрывать, но стоило лишь повнимательней присмотреться к очередному кавалеру — и становилось ясно, что это не «тот самый». Как я это понимала? Это невозможно объяснить. Интуиция… Да, она никогда не подводила, и я привыкла на нее полагаться.
Но вот однажды в поле зрения появился тот, в ком своим безошибочным чутьем я сразу распознала того, кто мне нужен. Что этот парень станет моим, сомнений не возникало (я вообще редко в чем-то сомневалась). Высокий, аристократичный, статный красавец из влиятельной семьи, похожий на породистого кота, с такими яркими голубыми глазами, что они буквально ослепляли… Эти глаза и милая, какая-то застенчивая улыбка сводили с ума девчонок. И он этим весьма активно пользовался. Я же спокойно присматривалась к красавчику, все больше убеждаясь, что он мне подходит. Была ли я влюблена? Наверное. Но это было не то безумное чувство, о котором пишут в книгах. Голова моя была трезва. И, примеряя к нему потаенные мечты, я видела, как смогу сделать его тем человеком, который отвечал бы моим главным запросам. В нем не хватало многого того, что во мне присутствовало в избытке… А его ветреность являлась лишь сопутствующим недостатком, причем наименьшим из всех возможных. Я была готова к тому, что просто закрою на это глаза.
Окрутила я его — точнее, завязала отношения — тоже очень умно: так, что он чувствовал себя инициатором. Но, справедливости ради, он и вправду пялился на меня, не решаясь подойти к строгой очкастой барышне. Этот ловелас наверняка пресытился длинноногими красотками, которые гроздьями вешались ему на шею. Они были готовы на все, их не нужно было завоевывать. Со мной же все было по-другому. Я дала ему возможность проявить себя охотником, рыцарем… И это отлично сработало. Он присох ко мне, на зависть и удивление его бывших пассий. Но я не расслаблялась. Эффект нужно было закрепить — и когда он через пару лет наших отношений сделал предложение, я… отказала. Что может сильнее раззадорить мужчину, чем неожиданный отказ? Он горы готов был свернуть ради меня! Момент, когда можно было дать милостивое согласие, я определила с исключительной точностью. И началась наша супружеская жизнь, в которой все мои планы стали постепенно претворяться в жизнь… Но для этого мне пришлось изрядно потрудиться.
Билли и вправду оказался покладистым котиком. Он во всем слушался меня, всякий раз убеждаясь, что советы благоверной идут только во благо. Я приучила его всегда говорить со мной честно, чего бы это ни касалось. Поначалу ему странно это было, но вскоре он привык к той мысли, что его жена — женщина исключительная, необычная. Когда он стал президентом, то потом горячо благодарил меня… Да, он все понимал, мой милый Билли. Понимал, кому он обязан своим положением. А ведь мог возгордиться… Я же ощущала себя на вершине мира. Чего бы я достигла без него? Увы, наш мир все еще устроен так, что женщине невозможно прийти к успеху без участия мужчины.
Скандалы не омрачали нашу жизнь, и Билл очень ценил мир и покой, царящие в нашем доме. Я наслаждалась осознанием того, что муж меня обожает, испытывает благодарность и следует моим советам. Его интрижки при этом меня абсолютно не трогали. Я лишь отчетливо дала понять: может забавляться сколько хочет, лишь бы эти похождения не влияли ни на нашу жизнь, ни на его карьеру. Он уяснил все с первого раза. И до некоторых пор все соблюдал, так что не было причин быть недовольной. Я не опасалась, что муж увлечется настолько, что уйдет либо же станет пренебрегать мной. Куда он без своей умной прозорливой жены? Поводок, что цепко держала моя рука, был достаточно длинным, но при этом весьма крепким.
Что касается интимной жизни, то оказалась мне не особо интересна, и быстро наскучила… Никакая постельная возня не могла сравниться с тем чувством, которое возникает, когда под прицелами камер идешь под руку с мужем-президентом, ловишь взгляды людей, и всем своим существом осознаешь, что ты — первая леди! В эти моменты я парила над землей. Я упивалась своим положением, и это было подобно непреходящему опьянению. Исполнились дерзкие мечты, и я на вершине мира!
Но изредка, особенно после пышных приемов, где нам отдавали все почести, скребло где-то в глубине души что-то неприятное, которое я старалась поскорее отогнать: «А смогла бы ты добиться такого положения САМА?». Я знала ответ, и именно это так сильно беспокоило меня. Я была СПОСОБНА его добиться. Но не смогла бы… НЕ смогла бы, черт возьми! Я родилась не в той семье, я не имела изначально ни нужных связей, ни знакомств! В конце концов, я была женщиной! И в такие моменты что-то похожее на недоброжелательность по отношению к Биллу поднималось во мне. Что бы он представлял из себя, не будь меня рядом в качестве супруги? Ничего! Ему не хватило бы характера, чтобы занять высшую должность в государстве. По сути, несмотря на свой ум, он был размазней… и его увлечение женщинами, не прошедшее с годами, косвенно свидетельствовало об этом. Неосмотрительный, несамостоятельный, поверхностный, легко управляемый. Во многом он так и остался мальчишкой. Его положение — это моя заслуга. Но ради него ли я делала это все? Он, конечно, думает, что ради него, любимого и ненаглядного. Но нет… Все это было нужно в первую очередь мне! Ради другого человека я бы палец о палец не ударила.
И тут мои рассуждения подходили к той черте, когда становилось очень не по себе. Я словно заглядывала в себя — и видела там, внутри, черную манящую пропасть. Но остановиться не могла, и всякий раз завершающая мысль повергала меня в состояние одновременно и ужаса, и восторга. Вот в чем она заключалась: если бы мне предложили отказаться от мужа и семьи в обмен на то, чтобы самой занять должность президента, я бы согласилась не раздумывая. Вот что действительно стоит жертв! Власть и влияние, возможность решать судьбы целых народов… А главное, что для общества я была бы не закулисным советником и приложением к мужу, а главной фигурой! Первая в Америке леди президент! Я была достойна этого, воистину достойна. Как никто другой.
Однако эти фантазии мой холодный здравый ум воспринимал как гораздо менее осуществимые. Но не невозможные. И тут только выдержка могла помочь мне. Кто знает, что изменится в нашей Америке через несколько лет… Пока же я свято блюла реноме первой леди, уважающей своего великого супруга, хотя на самом деле ревновала его к успеху. Он, конечно, ни о чем не догадывался, и, как это свойственно всем мужчинам, приписывал себе гораздо больше личных заслуг, чем было на самом деле.
Хоть меня и не задевали его похождения, я ненавидела женщин, с которыми он интимно контактировал. И это вовсе не парадокс. Это была не та банальная женская ревность, проистекающая из обиды, что кто-то в чем-то лучше меня. Я ненавидела их как символ слабости Билла — то, в силу чего он по факту не был достоин стоять во главе государства. Гипертрофированная похоть супруга свидетельствовала о его незрелости и напоминала о том, что исключительно благодаря своей жене он стоит на пике славы. Мне становилось известно обо всех его интрижках, даже самых незначительных. И я, используя свои возможности, втихую старалась делать так, чтобы очередная молоденькая шлюха не имела возможности продвинуться в карьере… Биллу и в голову не пришло бы интересоваться судьбами этих девиц — для него они не представляли ценности. Он вступал с ними в связь так, как прогуливающийся человек, увидев милого котенка, наклоняется, чтобы погладить его, и затем идет дальше, тут же забывая об этом мимолетном эпизоде.
Собственно, с некоторых пор любвеобильность мужа стала приносить проблемы. В этом плане больной удар по моему самолюбию нанес восемьдесят восьмой год, когда одна из его интрижек выплыла на поверхность, что помешало ему победить в предвыборной гонке. Кресло президента просто ускользнуло из-под его носа! И вдобавок во всех газетах смачно обсуждали подробности той грязной истории, и я кипела от бешенства и чувства унижения. Тогда у нас состоялся очень серьезный разговор. Никто бы никогда не догадался, что я умею превращаться в разъяренную фурию… Но когда на кону стоит так много, то тут не до реверансов. Вот и муж видел меня такой впервые.
Билл божился, что подобного больше никогда не повторился. У него в глазах стояли слезы, он был похож на побитого щенка. Клялся, что отныне даже не взглянет на других женщин! Как же он был жалок… Я прекрасно знала, чего стоят эти обещания, но сделала вид, что поверила, надеясь лишь на то, что он станет осторожнее.
Хуже всего было то, что на людях и перед прессой мне приходилось просто виртуозно притворяться, отстаивая честное имя супруга, со всем пылом уверяя, что гадкая история — клевета и происки конкурентов. Я улыбалась и всем видом показывала, какая гармония царит в наших отношениях… И мне верили. Еще бы — я умела быть более чем убедительной. Публика меня любила. Образ безгранично преданной жены хорошо воспринимался ею.
Билл, только благодаря мои неимоверным усилиям, все-таки выиграл президентские выборы в девяносто втором году… Конечно же, в отношениях с женщинами он не успокоился, и во мне поселилось беспокойство. Сейчас, когда мы достигли вершины возможного, любой скандал мог стать смертельно опасным. Однажды мой муж непременно снова проколется, и мы с ним полетим в тартарары. И только ощущение могущества, а также открывшиеся практически безграничные финансовые возможности, сглаживали это чувство. Я с наслаждением играла свою роль. В газетах и на телевидении меня представляли как жизнерадостную особу, добрую мать и хорошую жену.
Впрочем, кое-кто в Белом доме смотрел на меня косо. Там работали отнюдь не дураки. Однако я старалась не придавать этому значения. Впереди у нас были большие перспективы, и дела увлекли меня, давая ощущение достаточно твердой почвы. Выиграв Холодную войну и под корень ликвидировав советскую угрозу, Америка уверенным курсом шла к благополучию и процветанию, которое должно было стать вечным. В будущем Соединенные Штаты виделись мне тысячелетней державой-гегемоном, над владениями которой никогда не будет заходить солнце. Это должна быть Новая Римская Империя, перед волей владык которой покорно склонялись бы мелкие племенные вожди по всему миру, зная, что перечить американскому Президенту и Конгрессу просто немыслимо. Это воистину должен был быть конец истории и фиксация достигнутого величия.
Но в этом деле было одно тревожное обстоятельство. Как женщина с Йельским университетским образованием, я хорошо знала историю, и помнила, как разгромленная и униженная Германия через двадцать лет сумела подняться из праха и еще один раз пыталась оспорить у Атлантических наций мировое господство. Допустить повторения той истории было немыслимо, поэтому мне и мужу предстояло проложить все усилия к тому, чтобы и Россия, ядро бывшего Советского Союза, тоже окончательно распалась на враждующие между собой элементы, а слово «русский» стало синонимом самого дикого варварства. Все ценные полезные ископаемые должны были стать достоянием американских компаний, а остальное следовало попросту уничтожить. Однако говорить о таком вслух было невозможно — все требовалось проделать в негласном режиме, чтобы объявить о конечном результате в тот момент, когда изменить или отменить что-нибудь будет уже нельзя. А пока мы решили потренироваться на сербах, тем более что эту работу еще до нас начала администрация милейшего Джорджа Буша, очевидно, из тех соображений, что славянам и православным нет места на этой земле. Некоторые могут назвать меня нацисткой, но мне все равно. Пусть думают что хотят.
Но сегодня все изменилось. Внезапно из ниоткуда появился император Галактики, и в один миг мир пошатнулся под ногами. Его выступлению, переданному на весь мир по каналам трансляции новостной службы CNN, предшествовали такие ужасные обстоятельства, что нам волей-неволей пришлось убедиться в том, что произошло нечто сверхъестественное, и смириться с невероятным могуществом таинственного пришельца. Впервые со времен победы в Холодной Войне американская военная мощь была повергнута в прах в открытом бою. Галактические летательные аппараты в небе над Балканами делали что хотели, а американские летчики были для них легкой безответной дичью. Падали и взрывались горящие самолеты с американскими опознавательными знаками, опускались с небес на парашютах подбитые пилоты — и на все это с торжеством смотрели миллионы сербов. Тех самых, которых мы приговорили к унижению и уничтожению, а император Галактики взял в свои федераты. От чувства бессилия, злобы и пережитого позора у меня желчь подступает к горлу. Хочется накинуться на придурка Билла с кулаками, надавать пощечин и расцарапать его самодовольную слащавую морду. Но, конечно же, я такого не сделаю.
Едва я просмотрела выступление императора Галактики, меня буквально пронзила догадка о том, что теперь мир уже никогда не будет прежним… Все изменится безвозвратно! И гадкий холодок побежал по спине при этой мысли. Все только начинается, и сейчас наше положение еще не так плохо, как будет потом…
О загадочном императоре было известно мало, то есть почти ничего. На экране телевизора он выглядел как суровый римлянин старого закала, который не моргнув глазом опускает вниз большой палец и отправляет на смерть миллионы осужденных. Все земные народы для него дикие варвары, только одних он сделает своими федератами, чтобы за верность даровать им права гражданства, а других обречет на участь безответных рабов. И некий внутренний голос упорно нашептывал мне, что наше влияние в мире подошло к концу. Ведь справедливость в нашем, американском понимании, могла не показаться таковой в понимании этого грозного господина, уже достаточно красноречиво обозначившего свои приоритеты. Мы с Биллом после того совещания в Овальном кабинете подробно обсудили эту тему, и происходящее нас изрядно встревожило. Было несомненно, что однажды император Галактики выйдет на контакт с нами, так что следовало заранее подготовиться к этому.
После такого разговора волнение никак не отпускало. Чувство нависшей угрозы — смутной, непонятной, но вполне серьезной — было новым для меня. Оно накатывало темной волной, заставляя что-то внутри сжиматься в комок. Это было похоже на бессилие. Со времен победы в Холодной войне мы жили в безопасности, культивируя в себе ощущение превосходства и силы, против которых в остальном мире не было подходящих средств. Правда, осталась еще Россия — как вечная мозоль, не дающая покоя. Полувековое противостояние двух ядерных держав заставляло нас ненавидеть русских, которые, даже проиграв, не захотели сдаться окончательно и просто умереть, подобно индейцам. И если раньше я почти не сомневалась в том, что однажды нам наконец удастся их раздавить, то теперь вопрос перешел в чисто теоретическую плоскость. Давить кого-то теперь не в нашей власти, у планеты Земля появился новый господин. Едва ли пришелец из иных миров связан с русскими, но его побудительные мотивы непостижимы, и эта неясность пугает. Вдруг сербы — это не последние федераты мистера Сергия, и после определенных событий такое же предложение, от которого нельзя отказаться, получат и русские? В конце концов, Империя — это их естественный образ существования, и это я тоже знаю, как женщина с хорошим университетским образованием. Короткая кровавая судорога проскрипций — и все люди, на которых ныне зиждется наше влияние в этой стране, будут распяты на крестах, сядут на кол или упокоятся в исполинских расстрельных рвах.
Однажды мы непременно встретимся с мистером Сергием лицом к лицу… Этот момент приближается — может, все случится завтра, может, послезавтра. И почему мне кажется, что мне не удастся его очаровать, и под маской первой леди и благочестивой матери семейства он разглядит алчную хищницу и злобную стерву? Почему я уверена, что Билл будет трепетать перед ним, точно перед божеством, падет на колени и взмолится о пощаде?
Мы, американцы, сами приучили себя уважать только силу. Мы заставили других считать правым того, кто сильней. То есть нас. Наше влияние неуклонно укреплялось, жесткий курс оправдывал себя, из маленьких побед складывая большое величие. И казалось, что Бог, или там Высшие силы, всегда будут на нашей стороне, как на стороне сильного. Но вот появился тот, кто превосходит нас в этом плане… А что, если он не появился, а… был послан? Ведь такие выходящие за пределы понимания вещи не происходят сами собой — только сейчас это до меня дошло. Из чего проистекает вывод: за нами, то есть за нашим миром, вероятно, присматривали. И вот решили вмешаться, чтобы грубой вооруженной силой положить конец нашей гегемонии.
Как бы там ни было, нам придется с ними так или иначе договариваться. Но наши обычные козыри тут не сработают, ибо едва ли будущий партнер по переговорам испытывает перед нами хоть какой-то пиетет или простое уважение. А потребовать он может очень многого, исходя из того, что уже жестко пресек наши интересы на Балканах.
Что ж, надо готовиться к неизбежному. Нужно будет очень хорошо обработать Билли, чтобы не допустил какой-нибудь роковой ошибки. Если б только было возможно, я бы сама лично встретилась с императором Галактики… Я бы смогла провести эти нелегкие переговоры. Но кто я такая в его глазах? Такие, как он, наверняка вообще не берут женщин в расчет.
Я долго ходила по комнате, мучительно пытаясь отогнать от себя все мысли и наконец успокоиться. И передо мной неизменно вставало одно и то же видение: блистающие коридоры Белого дома изляпаны грязными следами, на стенах пятна плесени и отпечатки нечистых рук. И где-то там, со стороны главного входа, раздаются шаги… Твердые, уверенные, они приближаются, неспешно и неумолимо, отдаваясь грозным эхом. «Шаги Командора…», — с горькой иронией мелькает мозгу, и все заполняет чувство какого-то эпического конца — леденящее, точно сталь вошедшего в сердце клинка. Все меркнет вокруг, и поступь Командора уже оглушительна — он рядом, совсем рядом… И в этот звук вплетаются и другие шаги — словно множество ног идет вслед за своим вожаком. И не спастись от них, не спрятаться… Не обмануть пришедших, не обольстить, не подкупить…
Интуиция! Это все она. Лучше бы я не имела ее вовсе. Лучше бы я не была такой умной и целеустремленной. И тогда, возможно, я обрела бы свое маленькое счастье в каком-нибудь маленьком городишке с мелким бизнесменом, вроде хозяина бензоколонки или текстильной фабрики, как мой отец… И тогда все происходящее не касалось бы меня! А теперь… теперь я в западне. И этого не изменить. Как бы ни уговаривала я себя, что все эти мысли — лишь морок, проистекающий из страха неизвестности, они все больше завладевают мной, и я уже почти не в силах «держать лицо».
Как же мучительно это ожидание!
1 ноября 1994 года, 23:05 СЕ. Восточная Босния, Республика Сербска, населенный пункт Босанска Крупа
Челнок господина Сергия из рода Сергиев приземлился в Босанской Крупе, как и было обещано, ровно через сутки после первого визита. К тому моменту, после бурного дневного воздушного шоу, все сербские территории уже ходили на ушах, ведь ни о чем подобном никто из сербов не мог и мечтать. Сравнить это можно было только с убиением заезжим рыцарем сказочного дракона, несколько лет воровавшего у поселян скот и девиц, поджигавшего жилища и озорничавшего иными способами.
Так что к назначенному месту рандеву по вызову генерала Миловановича прибыли не только Ратко Младич и Славка Лисица, но и командующий первым Краинским корпусом Момир Талич, единственный из всех сербских военачальников непризнанных республик, имевший генеральский чин еще в югославской армии. И вместе с генералами, будто репей на собачьем хвосте, притащился, не к ночи будь помянут, президент Республики Сербской Радован Караджич. После того, что днем творилось в небе над сербскими территориями, только полный дурак не понял бы, куда так борзо вдруг засобирались все набольшие воинские начальники.
Караджич дураком не являлся, скорее, как всякий нормальный интеллигент, он не был приспособлен ни к какой практической деятельности — занимался бы своей психологией, и не было бы ему цены. Как и всякий интеллигент, он храбрится, подвыпив в кругу приятелей, но при малейшем намеке на опасность вся напускная отвага рассеивается, и остается только дрожащая тварь. В мире девяносто первого — девяносто второго годов этот человек был значительно умереннее и вменяемее и значительно легче поддавался на воспитательные воздействия, но тут все возможности для позитивной реморализации оказались исчерпанными. Впрочем, капитан Серегин, когда посмотрит на этого кадра Истинным Взглядом, решит, что с ним делать дальше. Хорошие психологи со славянским бэкграундом на земле не валяются.
Тогда же и там же
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Ну вот — будто в египетском отеле, где все включено (сам не ездил, но рассказывали) в дополнение к заказу мне положили генерала Момира Талича (настоящий человек) и такое не пойми что, как Радован Караджич. Если в прошлом мире я был далеко не в восторге от сущности этого человека, то тут он уже успел наворотить такого, что и с разбегу не перепрыгнешь. Сребреницы еще не было, а вот артиллерийская канонада вокруг Сараева гремит с самого начала конфликта, при этом зачастую город обстреливается наугад по кварталам. Или все это провокации Изетбеговича и его присных с целью легитимировать давление на сербскую сторону. Истинный Взгляд подсказывает, что может быть и так.
Как рассказывал капитан Зотов, в самом начале российской Специальной военной операции на Украине были случаи, когда ради пропагандистского эффекта украинская армия обстреливала из РСЗО свой же собственный город Харьков с обратных тыловых директорий. По крайней мере, об этом говорили хвостовики реактивных снарядов, которые после падения четко, как стрелки компаса, указывали, откуда велся обстрел. Хозяин и у боснийских и у украинских бабуинов был один и тот же, так что, скорее всего, в Харькове из бабушкиного сундука достали запыленные методички времен Боснийской войны. У мальчиков из Гарварда ничего не теряется просто так. Впрочем, сараевским вопросом мы займемся на следующем этапе, а сегодня наша главная цель — Бихач.
— Добрый вечер, мои хорошие господа, — сказал я. — Для вас он действительно добрый, даже для господина Караджича, который натворил много дури, а вот вашим врагам пора вспоминать предсмертные молитвы и готовиться ко встрече со Святым Петром. Это касается даже тех деятелей, что находятся сейчас далеко и считают себя в безопасности. Нет для меня ни границ, ни расстояний, ни еще чего-нибудь невозможного. В ближайшее время я выловлю всех диких варваров, устроивших у вас гражданскую войну, чтобы каждому воздать по заслугам, где бы тот ни был — хоть в Брюсселе, хоть в Вашингтоне, хоть в Нью-Йорке, в здании ООН. Dixi! Я так сказал!
В подтверждение моих слов громыхнул гром, тот самый, что без грозы, отчего мои сербские визави встревоженно переглянулись.
— Что это было, господин Сергий? — спросил генерал Милованович.
— Это был знак моего Патрона, Всемогущего Творца Всего Сущего, что все запланированное мною полностью соответствует его Великому Замыслу, — ответил я, ощутив щекотку в темечке и между лопатками. — Для других монархов Господь Бог только номинальный покровитель, но для меня он непосредственный начальник и руководитель, указывающий, в какой мир идти, дабы вычистить его от скверны. Вы, сербы, признаны послушными детьми Творца, нуждающимися в моей защите и наставлении на правильный путь. При этом ваших временных оппонентов необходимо подвернуть перевоспитанию, чтобы жили они с вами в мире и согласии, а настоящих врагов следует выявить и соскрести с лица этой действительности, после чего выбросить во тьму внешнюю, чтобы не было их нигде и никак. Однако, для меня неприемлемы никакие этнические чистки и огульные наказания по национальному или религиозному признаку, каждый должен получить по заслугам и за все доброе и за все злое. Аминь!
И тут еще раз громыхнуло — так, что заложило уши, а Радован Караджич и вовсе втянул голову в плечи. Знает, что грешен, и боится за продолжение своего существования. Но это с его стороны напрасно. Раз пришел сам, значит, небезнадежен, и может рассчитывать на благоприятное решение своего вопроса. Но это потом, а сейчас в первую очередь дело.
— Проходите на борт моего мобильного командного пункта, господа, — сказал я, указав в сторону челнока. — Войска для Бихачской скоротечной операции уже на исходной позиции, все начнется, как только мы присоединимся к ударной группировке. Вообще-то на такой спектакль билеты нужно продавать за деньги, но вам места в императорской ложе достаются бесплатно, и это надо ценить.
Ратко Младич посмотрел на меня, вздернув подбородок и, соглашаясь, кивнул.
— То, как ваши парни могут драться в воздухе, мы видели, и впечатления самые наилучшие, — с апломбом бывалого вояки сказал он, — теперь пришло время посмотреть, чего стоят имперские легионеры в наземных сражениях.
Нахал, однако! А также вправду человек, у которого хирургическим путем ампутирован страх. Не боится он меня ни чуточки, несмотря на все признаки галактического и архангельского могущества, и вместе с тем не испытывает ни малейшей враждебности или отторжения — и в силу того это единственный из присутствующих, кто воспринимает мою сущность всерьез. Остальным, даже Миловановичу, который погружен во все чуть больше, чем по уши, происходящее кажется счастливым волшебным сном (мол, проснемся, и все исчезнет), и только генерал Младич полностью находится внутри единственной реальности, данной ему в ощущениях. По его понятиям, все так и должно быть, чтобы добро восторжествовало, а зло было повержено.
— Идемте, господа, — еще раз повторил я, — остальные разговоры потом, а сейчас в первую очередь дело.
Четверть часа спустя, воздушное пространство в окрестностях Бихача, высота двенадцать тысяч метров, императорский челнок
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Если сербские генералы думали, что мы приземлимся в расположении войск, сосредоточенных для наземной атаки, то их ожидало немалое удивление, но отнюдь не разочарование. Ударная группировка оказалась зависшими на высоте «Святогорами», четыре из которых несли флаеры огневой поддержки десанта «Шершень», а на борту восьми находились боеготовые когорты второго и четвертого легионов (командиры: барон Шарль Станислас Марьон и граф Жозеф Мари Дессе), входящих в первую армию генерала Велизария. Личный состав на шестьдесят процентов французского происхождения и наполеоновского закала, остальной контингент наполовину тоже романоязычный, наполовину составлен из бойцовых остроухих старших возрастов, которые сами выбрали такое место службы.
Есть там и бывшие французские гладиаторши из мира Имперской Метрополии, которых мои Верные Пьеры и Жаны сманили за собой к лучшей жизни. И ни одна девушка не пожалела — все поступили на службу и стали Верными, только одни по возрасту сразу ушли в резерв (инструкторский состав учебных частей), а другие вместе со своими милыми друзьями шагнули в первую линию. Верность к Единству одинакова у всех его членов, но вот по ненависти к жирным котам бывшие гладиаторши могут соперничать только с остроухими и бывшими обитательницами британского дна из одного с ними мира. Если мне нужно будет вершить социальную справедливость, я знаю, где брать контингент, который без малейших колебаний исполнит всех приговоренных к высшей мере, будь то трясущийся от старости месье Горбачев или же молодая самка Собчака.
Впрочем, сейчас это неважно. Сразу после того, как я дал своим гостям полюбоваться на зависшую в воздухе армаду, видную только при подсветке боевой информационной системой, «Святогоры» резко пошли вниз, к назначенным точкам высадки, и мы последовали за ними. Раз-два-три, все уже на месте. «Шершни» кругами ходят над городком, поливая его потоками ослабленного депрессионного излучения. И только пункты дислокации исламистских резервов навлекают на себя штурмовые удары тралинитовыми НАРами и лазерными пушками. Остальные обитатели того места, в том числе и французские «миротворцы», смотрят на огненное шоу и проникаются важностью момента, что все это падает не на их головы. А тут еще парящие в воздухе «Шершни» и ослабленное депрессионное излучение размягчают мозги местного населения и «миротворческого» контингента, делая их податливыми к голосу разума. Мол, сдайся враг, замри и ляг, и тогда победитель будет к тебе милостив.
И ведь Божьему Бичу есть за что гневаться на местных. До войны сербы и югославы (дети от смешанных браков) составляли четверть населения этого регионального центра, еще около восьми процентов жителей являлись хорватами. На данный момент сербо-югославское население вовсе изгнано из своих домов или убито, а численность хорват уменьшилась почти вдвое. Выпячивая зачастую выдуманные сербские злодеяния, о зверствах творимых боснийскими башибузуками (правильно Тулан Мала назвала их стационарной ордой) Запад упорно молчал, будто их и не было. И эта систематическая ложь, покрывающая этнические чистки и геноцид, тоже является отдельным составом преступления, обвинение в котором может быть предъявлено как заказчикам этой гнусной пропагандистской компании, так и всему участвовавшему в ней журналистскому пулу. И российская пишущая братия не исключение. Дмитрий Холодов, он один такой правдолюбец, а вот другим гонорар в конверте зелеными хрустящими бумажками значительно милее любой истины.
Однако, так или иначе, но пускать сейчас в Бихач разъяренных сербов нельзя ни в коем случае. Будет хуже, чем в Сребренице. Всех боеспособных мужчин убьют, а женщин с детьми выгонят прочь. И это все не из чистого свирепства, а только во исполнение принципа «око за око и зуб за зуб». Фикрет Абдич и преданные ему люди тут нужны как воздух. Только они не спеша смогут отделить мух от котлет, а злодеев — от безучастных свидетелей творившихся безобразий и даже тех, кто прятал у себя сербских соседей. Энергооболочка говорит, что есть там и такие. А эти люди, какой бы веры ни были, достойны не изгнания, убийств и поношений, а щедрого вознаграждения за праведное поведение.
Тем временем, когда с опустившихся «Святогоров» на землю Бихача ступили легионеры Велизария, сопротивление им было весьма кратковременным и беспорядочным, а французские «миротворцы» и вовсе подняли руки, будто так и надо. Видно же, что недружественные пришельцы, посреди ночи вломившиеся в Бихач как медведь в курятник, ни в каком виде не являются сербами и между собой по большей части переговариваются на французском или на латыни. Тут тоже наблюдали дневное воздушное шоу, и прониклись трепетом перед явившейся неизвестно откуда превосходящей силой. И «Шершни», с тихим свистом парящие в воздухе, тоже добавляют мусью пиетета. Команда построиться без оружия, отданная на вполне понятном французском языке — и вот уже весь «миротворческий» контингент выстроен в четыре шеренги перед редкой цепью легионеров, держащих оружие опущенным стволами в землю. Неистовый свет посадочных фар тяжелых флаеров огневой поддержки и отдаленные звуки спорадической стрельбы со стороны горящих складов добавляют сцене тревожного колорита.
Мы с сербскими генералами наблюдаем за этой сценой с зависшего челнока, и видим, как испуганы так называемые «миротворцы». Не мир они несли этой земле, а своими действиями прикрывали хаос, убийства и разорение. В окрестностях Бихача средствами орбитального сканирования обнаружены несколько мест массовых захоронений. Скорее всего, именно там покоится часть недостающего сербского населения, присутствовавшего в этом городе при переписи девяносто первого года. Тут тоже смотрели трансляцию CNN, а потому даже не догадываются, а точно понимают, кого защищает ворвавшаяся в город армия и какой будет спрос и с «миротворцев», и с местных башибузуков. Выстроенные перед победителями французы, как свидетели и соучастники творившихся тут безобразий, это тоже знают, а потому трепещут перед неизбежным, как тростник на ветру.
И тут перед ними появляются два героя битвы при Москве-реке — барон Шарль Станислас Марьон и граф Жозеф Мари Дессе, участники многих славных дел, как на службе милейшему Наполеону Бонапарту, так и в составе моего Воинского Единства. Не всегда в бой шли только германские когорты, иногда дело доставалось и выходцам из наполеоновской Франции. Особенно ярко эти парни отметились при ликвидации диктатуры Пиночета, и чем дальше, тем больше им будет работы по специальности, когда нельзя направо и налево размахивать русской природой моей Империи. Ну и я, со своей стороны, с особым вниманием отношусь и к их Милой Франции, и к местным французам, если те не совершали каких-нибудь особых мерзостей. А тут о мерзостях речь не идет: данный контингент — люди подневольные, а потому выполняли то, что прикажут из Парижа и Брюсселя.
— И это наши потомки? — сардонически скривив губы, спросил генерал Шарль Марьон. — Ни за чтобы не поверил, что через двести лет сыны Марианны так измельчают и запаршивеют, чтобы прислуживать нашим злейшим врагам англосаксам…
— Невероятно, брат мой, но это факт, — ответил Жозеф Дессе. — Император устыдился бы, глядя на этих засранцев, тоже называющих себя французами. Просто кровь из глаз. Однако, как гласит история, даже в самом паршивом стаде обязательно найдется несколько героев и праведников, и наша с тобой задача — выявить таких в этой толпе, дабы дать им жизнь вечную. А остальные пусть с позором вернутся к тому, кто их сюда послал, и сообщат, что были признаны негодными, и потому отвергнуты.
И вот бывшие наполеоновские генералы пошли вдоль строя, время от времени указывая то на одно, то на другого солдата или офицера (Истинный Взгляд), и те покорно выходили из строя. Свои же люди, французы… Да и слова про «жизнь вечную» запали в сознание. Когда этот процесс был в разгаре, я повернулся к своим сербским контрагентам, внимательно наблюдавшим за происходящим на экране, и сказал:
— Вот и все, мои хорошие господа! Сопротивление противника подавлено в зародыше, Бихач освобожден почти без пролития крови, и никаких прежних миротворцев тут тоже скоро не будет. И только Атифа Дудаковича нам прищучить не удалось, ибо он отсутствовал в районе проведения операции. Но это не страшно. Сейчас Бихачский карман напоминает яблоко с вынутой сердцевиной: можно есть с любого конца, и даже не придется плеваться семечками. Некоторое время мир и порядок в этом селении будут поддерживать мои легионеры, а потом им на смену придут люди Фикрета Абдича, которому я планирую передать власть сначала в Бихачском регионе, а через некоторое время и во всей мусульманской части Боснии. Выбрали же этого человека совершенно честно председателем Боснийской Скупщины, но инициаторам развала Югославии на этом посту нужен был кровожадный экстремист Изетбегович, поэтому в ход пошли угрозы и силовое давление. Думаю, в общих интересах будет переиграть ту ситуацию, и, когда будут расследованы все злодеяния и наказаны все преступники, спокойно договариваться о том, как сербам и боснийским мусульманам жить дальше.
— Да, — сказал Ратко Младич, — все произошло так, как вы и обещали — стремительно и почти бескровно, и французский контингент не оказал вашим солдатам никакого сопротивления. И против Фикрета Абдича мы тоже ничего не имеем. Он наш союзник, почти брат, и мы верим, что он не ударит сербам в спину.
— В таком случае, — сказал я, — поскольку дела надо делать, пока они не остыли: прямо сейчас мы отправимся за господином Абдичем в лагерь беженцев Батнога, и на месте проведем с ним все необходимые переговоры. Ну а потом, когда положение с Бихачом будет стабилизировано, первый Краинский корпус можно разворачивать фронтом в сторону Сараева. Имперская миротворческая операция только начинается, и будет продолжаться до тех пор, пока на всей территории бывшей Югославии не будет установлен самый правильный мир. И будьте уверены, что ни одна натовская бомба больше не упадет на головы сербов, я вам это гарантирую.
— О да, — сказал генерал Момир Талич, — мы вам верим. Бихач был для нас как ноющий больной зуб, а вы вырвали его одним движением. Жить теперь становится весело и решительно интересно.
— В одной только Боснии еще очень много таких больных зубов, — сказал я. — Сербов грабят, пытают и убивают не в одном только Бихаче. Но все надо делать по порядку. Следующий пункт остановки — Батнога.
2 ноября 1994 года, 00:45 СЕ. Республика Сербская Краина, недалеко от боснийской границы, населенный пункт Батнога, лагерь беженцев для мусульман-автономистов
После августовского разгрома войсками исламистов автономной республики Западная Босния и захвата ее столицы Велика Кладуши, почти все ее население в сорок тысяч человек вместе с остатками ополчения в две неполных бригады отступили на территорию Сербской Краины, где были размещены в лагерях беженцев. Как позже вспоминал французский военный врач и истинный правозащитник (а не то что некоторые) полковник Патрик Баррио,
Впрочем, в начале ноября девяносто четвертого года в разгаре была подготовка к операции реванша. Ополчение автономистов прошло переформирование, и его численность была доведена до трех бригад (пять тысяч бойцов), со стороны Сербской Краины были выделены еще шесть с половиной тысяч солдат и пятьсот «красных беретов» из подразделения специального назначения неофициально подчиненного сербскому (белградскому) департаменту государственной безопасности, через своего начальника полковника Божовича.
На самом деле эти «книнские ниндзя» до 1996 года не имели в Сербии никакого официального статуса и подчинялись министру внутренних дел Сербской Краины Милану Мартичу, являясь подразделением Сербской добровольческой гвардии, иначе именуемой «Тиграми Аркана». Однако спецназ — он и в Сербии спецназ; достаточно сказать, что за время всей войны на территории Бывшей Югославии безвозвратные потери добровольцев были не более пятидесяти человек, в то время как численность отряда составляла примерно десять тысяч бойцов. Ну и гонору у «Тигров» было, что хоть на хлеб мажь, хоть ложкой ешь — мол, единственные защитники сербского народа, круче яиц, выше звезд. Впрочем, на Балканах это обычное явление — что в начале двадцатого века, что в его конце, и именно по причине гонора различных начальников сербы и претерпели все свои национальные катастрофы*.
Примечание авторов: *
Однако никого из начальников со стороны Сербской Краины, как и «добровольцев» из Сербии, в Батноге в данный момент не было, в силу чего разговор Серегина с Фикретом Абдичем намечался спокойный, без выкриков с мест и излишних амбиций. Тут тоже смотрели вчерашнее воздушное шоу, и были в курсе выступления императора Галактики, а потому после некоторой суеты после внезапного пробуждения были готовы к деловому разговору.
Тогда же и там же
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Нехорошо, конечно, будить людей среди ночи, но дела не ждут — а значит, надо, господин мой Фикрет, надо. Этот пирожок требуется съесть, пока он еще горячий.
А вот и он, идет к челноку — невысокий, полноватый, волос полуседой, лицо простецкое, но вызывающее доверие. И Истинный Взгляд говорит, что это не иллюзия. Господин Абдич действительно надежен, как гранитная скала, и опираться на него можно в любых делах, которые будут соответствовать масштабу этого человека. Рядом с ним — мужчина в камуфляже без знаков различия, на одно поколение моложе. Истинный взгляд видит в нем горячность, порывистость и преданность своему лидеру, а энергооболочка подсказывает, что это командир второй бригады народной обороны Зумрет Бркич, позывной Кобра.
Сербские генералы и Радован Караджич, стоящие за моей спиной, господину Абдичу явно знакомы, особенно последний, не к ночи будь помянут. Мой будущий партнер даже запнулся на полушаге, увидев этого деятеля. Он уже вступал в союз с краинскими и боснийскими сербами, но потом Караджич поддался на очередное западное «перемирие» с пятым боснийским корпусом, что позволило исламистам сосредоточить все силы на уничтожении автономии в Велика Кладуше. Очередное бездумное предательство союзника с вполне ожидаемым результатом.
— Вот видите, господин мой Радован, и этот человек тоже не желает иметь с вами дела, — негромко сказал я на латыни, а энергооболочка так же тихо перевела собеседнику прямо в уши. — Скольких вы предали, не перечесть, и скольких еще предадите из самых мелочных побуждений, если позволить вам действовать в прежнем духе. Детально этот вопрос мы обсудим позже, только сразу скажу, что ни убивать, ни лишать вас свободы я не собираюсь, ибо бессмысленно наказывать пингвина за то, что тот не умеет летать. Но и в будущей Сербии места для вас не будет. Есть у меня к вам одно благоприятное предложение, потому что хороших психологов всегда не хватает. А сейчас — т-с-с-с, идет операция.
Караджич молча кивнул, и я уже в полный голос сказал:
— Идите сюда, господин Абдич, не бойтесь, я принес вам только добрые вести. Среди хороших людей нет для меня серба, мусульманина или хорвата, а потому вы и ваши люди тоже находитесь под моей полной защитой. Завтра, едва рассветет, ваш народ сможет вернуться в свои дома в Велика Кладуше, Западно-боснийская автономия будет восстановлена, а ее враги умрут так надежно, будто никогда и не жили на этом свете. Dixi! В этом даю вам свое императорское слово, которое крепче камня и ярче, чем луч солнца.
Тут снова ударил гром. Фикрет Абдич и его спутник, не проронив ни слова, удивленно закрутили головами, а Ратко Младич даже с некоторым удовольствием произнес:
— Не далее, как час назад имперскими войсками на раз-два был взят Бихач. Все произошло стремительно и без потерь среди мирного населения, и даже французские миротворцы покорно подняли лапки, потому что пленяли их люди, тоже говорившие по-французски. Пострадали только резервные подразделения пятого корпуса — их имперские штурмовые аппараты стерли в горячую пыль, но об этих убийцах никто плакать не будет. И сразу после этого императорско величество Сергий из рода Сергиев сказал, что лучшего главы, кроме вас, для западно-боснийского региона ему не найти, вслед за чем мы отправились сюда. Только мы даже не подозревали, что сразу после Бихачкой операции можно будет провести еще одну такую же, в Велика Кладуше.
— В Бихачкой операции, господин мой Ратко, была задействована лишь самая малая часть моих сил, — сказал я, показав последнюю фалангу мизинца. — Я не буду делать за вас всю работу, но вот точечные спецоперации, вроде Бихача и Велика Кладуши, не обсуждаются. Еще с особым удовольствием я буду разорять организованные НАТО так называемые «зоны безопасности», ведь в этих заповедниках водятся самые жирные и мерзкие твари. В Велика Кладуше все будет страшнее и веселее, чем в Бихаче. Окопавшуюся там пятьсот третью горную бригаду исламистов мои злобные девочки на штурмовиках в два счета обжарят ударами с воздуха, как кебаб на вертеле, а потом с небес спустится штурмовая пехота и без всякой пощады добьет выживших. Дорога бойцам ополчения после этого будет открыта, так что дорогому господину Абдичу в освобождении своей земли и вовсе получится обойтись без посторонней помощи.
— А ваша помощь, значит, не посторонняя? — с некоторой наглостью спросил Зумрет Бркич (позывной Кобра этому человеку явно дали не просто так).
— Наша помощь вам ничего не будет стоить, потому что мое величество не ищет тут себе ни удела, ни каких-либо материальных выгод, — ответил я. — Сделав дело, моя армия отправится дальше, а вы получите возможность устроить свою жизнь по собственному усмотрению. Все, что угодно, лишь бы между сербами, хорватами и мусульманами установился прочный мир.
— Но так не бывает! — воскликнул командир второй бригады народной обороны.
— Нет, бывает, — возразил я. — Потому что мое величество действует не само по себе, а с ведома и по поручению Всевышнего, Всемилостивейшего и Милосердного, который поручает нам исправлять ошибки исторического развития, без всякой пощады карать злых и защищать добрых людей. Те, что взяли в руки оружие, только чтобы убивать своих соседей другой веры, языка или расы, достойны лишь всяческого осуждения, проклятия и злой смерти. Те, что вооружились с намерением защитить себя, свой дом, своих близких и своих соседей от набега злобных башибузуков, достойны долгой и счастливой жизни, а потом причисления к лику святых.
Повинуясь тому, что сильнее меня, я выдернул из ножен меч, воздел острием в ночные небеса и громовым голосом младшего архангела произнес:
— Благословляю вас, господин Абдич, и весь ваш народ на правый бой во имя Царства Божия на Земле и долгую праведную жизнь! Аминь!
Сразу стало светло, как днем, а с небес на проснувшийся лагерь беженцев посыпались золотистые искры благословения. Проснувшиеся люди, выскочив из палаток, ловили эти искры руками, как снежинки, а некоторые подставляли под них раскрытые рты. С сербами подобного желания у меня не возникало, потому что среди них хорошие люди густо прослоены Караджичами, Шешелями и Милошевичами, а тут — маленький анклав веротерпимости и мирной жизни, который пытается защититься от подступающего варварства. Чтобы такая модель поведения распространилась по всей Боснии, да и по всей планете, мне не жалко никаких усилий. И это тоже истина в последней инстанции.
— Значит, так, господа, — сказал я, вкладывая меч в ножны, — здесь все слова сказаны. Теперь требуется делать само дело. Господина Бркича Мы просим присоединиться к сопровождающим меня сербским генералам, чтобы он собственными глазами видел, как очищается от нечисти его родной город, и завтра с утра точно знал, где валяется свежая падаль, которую его людям надо будет зарыть в братские могилы еще до захода солнца. Одна нога здесь, другая уже там, раз-два.
2 ноября 1994 года, 8:35 СЕ., околоземное космическое пространство , императорская яхта Рион, рабочий кабинет ЕИВ
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Немного подумав, я сменил в мире 1994 корабль-стационер. «Флибустьер» по имени Данайя убыла в мир Метрополии, а ее место заняла моя личная яхта Рион. «Неумолимому» в небесах этого мира делать пока нечего: все действия авиагрупп и выброска десантов производятся через порталы, а вот передовой командный пункт после начала активных операций мне тут нужен позарез. Должно же быть место, куда я, не раскрывая дополнительных тайн, мог бы привести своих местных контрагентов, чтобы показать краешек галактической цивилизации и в спокойной обстановке провести переговоры.
И одновременно (поскольку жить в двух временных потоках, находящихся в противофазе, невозможно), на мою яхту временно переселились Елизавета Дмитриевна, Сергей Сергеевич-младший, сестренки (за исключением Алиши), и наша кошка Китти, куда же без нее. По этому поводу у Рион было море восторга, ведь таких четвероногих пассажирок она на борту еще не носила. Что касается Алиши, то она, как управляющая лагерем Шантильи, мир Метрополии покинуть не может, та что осталась присматривать за домом и чернокожей прислугой. Краткосрочные визиты на борт Рион не в счет. Алиша женщина дисциплинированная, и понимает, что так надо, а еще она воспринимает такое положение не как пренебрежение, а как знак оказанного ей доверия.
И, кстати, среди соплеменниц Алиши лед тоже тронулся. В массе подрастающего молодняка десяти-четырнадцати лет профориентацией были обнаружены особы, ищущие умом знаний и лучшей жизни. Во времена демона Люци таких без всякой очереди по большей части отправили бы на убой (такие, как Алиша, это плановое исключение из правил), а я распорядился сажать этих девочек за парты вместе с базовым белокожим контингентом и учить, учить, учить самым настоящим образом. Благо учительско-воспитательский состав у меня чисто советско-российского происхождения, как правило, лишенный национальных и расовых предрассудков.
И это еще цветочки. В ближайшее время за парты сядет большое количество остроухих, которых я намерен под корень эвакуировать из мира Содома, поэтому программу набора воспитательско-преподавательского состава, а также медицинских работников, следует расширить и на девяносто четвертый год. И речь не только о детдомовках и обремененных детьми вдовах-разведенках, как в предыдущих мирах, но и о сокращенном господином Ельциным «за ненадобностью» учительско-воспитательском и медицинском персонале. Эпоха первоначального накопления капитала после крушения системы социализма — она такая, жестокая. Эти люди не вписались в рынок, вещает гайдаро-чубайсовская камарилья, а значит, должны умереть или приспособиться к положению помыкаемого быдла.
По этому поводу я через коммуникационный планшет имел беседу с Владимиром Жириновским, и поставил ему задачу на вербовку. Оплата за каждую утвержденную кандидатуру в партийную кассу по той же ставке, что во время оно, я платил миляге Рейнхарду за заключенных нацистских концлагерей. Четыре унции звонкого металла за каждого взрослого и дееспособного специалиста, без различия пола и национальности, по две унции за ребенка, и унцию за старика, которого еще надо подвергать омоложению. Отделения его партии имеются в каждом регионе и каждом более-менее крупном городе, а на депрессивном Дальнем Востоке она вообще имеет доминирующее влияние, так что исходя из обилия подходящего контингента, только на этом вопросе ЛДПР может стать самой финансово состоятельной политической силой Российской Федерации этого мира. Вольфыч тоже все сразу понял и возражений не имел, поэтому в самое ближайшее время вербовочная машина закрутится на полных оборотах — и будет счастье всем.
Еще было бы неплохо полностью вычистить от русского населения депрессивные республики Средней Азии (особенно Таджикистан, где сейчас в разгаре гражданская война), а также Прибалтику. Но это на следующем этапе, после завершения эпопеи на территории бывшей Югославии, после того, как Империя до конца легализуется и наберет такое влияние, что ей будут бояться даже возражать, а не только оказывать вооруженное сопротивление. Порка натовских ВВС в небе над Балканами скоро забудется, как забылась авантюра Буша-старшего в Сомали, а вот авторитет от наземных операций, изменивших геополитический расклад Балканского региона, останется навсегда. Поэтому сосредотачиваемся на сербской теме и работаем.
Скоротечная операция в Велика Кладуше прошла с таким же шиком и блеском, как и в Бихаче. К ударам по позициям, расположенным за пределами городской черты, я привлек два «Каракурта» в плазменном обвесе, и еще один всплошную залил депрессионным излучением столицу Западной Боснии, разрушать которую нельзя было ни в каком случае. Хорошим людям в своих домах еще жить и встречать зиму, которая тут, на Балканах, бывает ветреной, сырой и промозглой. Температура редко опускается ниже нуля, но даже в таких условиях жить в палатках становится крайне неуютно. Поэтому жилища и хозяйственные постройки должны остаться в неприкосновенности, а вот занявшим их захватчикам жить в общем-то и незачем.
Потом в воздухе немного покружились «Шершни», точечно устраняя недоделки в местах, не требовавших сплошного покрытия, и затем с темных небес камнем упали «Святогоры» со штурмовой пехотой. Организованного сопротивления воителям и воительницам генерала Бережного не могло быть в принципе, неорганизованного тоже. Требовалось найти и убить всех, кто еще дышит, после чего совершить обратную амбаркацию. Оставлять в живых было разрешено только женщин, детей и тех мужчин, у которых не обнаружится при себе оружия. И, как ни удивительно, таковые нашлись. Впрочем, разбираться с ними, кто такие и откуда, будут уже полицейские структуры Западной Боснии, сохранившиеся в полном объеме.
Впечатлены были все, в том числе и сербские генералы, наблюдавшие аналогичную операцию в Бихаче. Плазменный удар с «Каракурта» по оборонительным позициям, после которого плавятся даже камни — явление брутальное и шокирующее, особенно в ночи. Потрясен был и господин Бркич, которого сразу после завершения операции я высадил в Батноге, нести своему шефу и народу благую весть о том, что путь домой свободен. А там никто не спит. После такого явления, как мой визит и благословление, разве уснешь? К тому же между Батногой и Велика Кладушей всего-то около восьми километров, а до самых ближних позиций исламистов и того меньше, так что слепящий сполохи вспышек, громовой рык разрывов и багровое зарево от расплавленной земли были видны очень хорошо.
Поэтому люди не знали, уцелели ли их дома и есть ли возможность для возвращения. И тут рядом с лагерем снова опускается мой челнок, из него выходит Зумрет Бркич и сообщает всем, что их город цел и невредим, но врагов в нем уже нет, потому что они все умерли. Мол, все удары ужасающим галактическим оружием пришлись по оборонительным позициям на открытой местности, и там теперь трава не будет расти целых сто лет (преувеличение), а вот сам город обрабатывался специальным парализующим излучением, после чего имперская штурмовая пехота убивала всех вооруженных исламистов вручную, холодным оружием, ничего не ломая и не разрушая. Это заявление вызвало среди соратников Фикрета Абдича очередной прилив радости и оптимизма, а вот об убиенных сторонниках господина Изетбеговича никто даже не всплакнул. Уж слишком много зла они причинили этим людям. Я просил передать господину Абдичу, что мы с ним еще встретимся в ближайшее время для решения гуманитарных вопросов и перевооружения его бригад народной обороны по более-менее приличным стандартам.
Потом на пути от Батноги к Босанской Крупе я провел с сербскими товарищами обмен мнениями по общим вопросам. Причем после всего, что случилось за последние несколько часов, слушали они меня как дети папу, приоткрыв рот.
Во-первых, Славку Лисицу я, как и было договорено заранее, забрал с собой, чтобы поместить в имперский госпиталь (в Тридесятом царстве) для оздоровления и омоложения. Срок лечения около месяца, после чего он примет Первый Краинский корпус, поменявшись с Момиром Таличем, ведь ему тоже требуется поправить здоровье и отмотать вспять прожитые годы. И так будет с каждым хорошим человеком, которого одолевают старость и недуги.
Во-вторых, Момир Талич и Манойло Милованович займутся ликвидацией остатков разгромленного пятого корпуса исламистов. Чтобы как минимум в течение недели в бывшем Бихачском кармане не осталось ни одного живого башибузука. С этой целью я вручим им по батальонному тактическому планшету и показал, как пользоваться этим девайсом. С такой заручкой на отрытой местности они будут гонять вражеские подразделения как пастухи овец, а буде те попробуют укрепиться в городской застройке или на любом другом удобном рубеже, безо всякого вызова прилетят мои злобные девочки и сделают все в лучшем виде. Как это бывает, они видели в Бихаче и особенно Велика Кладуше.
В-третьих, Ратко Младич и Радован Караджич (который пока еще президент Республики Сербской) понадобятся на совещании, в котором также должны участвовать начальствующие персоны Сербской Краины главком Милан Челекетич и президент Милан Мартич. Необходимо срочно решить вопрос хотя бы федеративного объединения двух этих сербских государств. Без этого борьба с хорватскими и боснийскими людоедами даже с моей помощью будет напоминать переноску воды дырявым ведром. А мне такие игры не нравятся. Если такое решение будет принято, то моя Империя признает обе сербские республики и их федерацию сразу и безоговорочно. А те, кому это будет не по душе, окажутся сами виновны в своих несчастьях.
На том и разошлись.
2 ноября 1994 года, 18:15 СЕ., околоземное космическое пространство , императорская яхта Рион, рабочий кабинет ЕИВ
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
И вот в моем императорском кабинете на борту Рион собрались: я собственной персоной, Кобра, госпожа Риоле Лан и госпожа Тулан, а также самые главные сербы за пределами собственно Сербии. Помимо Ратко Младича, Радована Караджича, Милана Челекетича и Милана Мартича в качестве бесплатного приложения к краинской делегации, прибыл Желько Ражнатович (позывной Аркан) — уголовник, предприниматель, а также сербский военный и политический деятель, со своей Сербской добровольческой гвардией успевший отметиться на всех фронтах войны на Балканах.
Несмотря на неоднозначное прошлое, Истинным Взглядом Аркан читался как гиперпассионарная личность, которая просто не находит применения обуревающим его страстям и энергии. При этом он яростный сербский патриот… того же радикального пошиба, что и господин Димитриевич. Лидерские качества есть, но их фатально недостаточно для того, чтобы развернуть небольшую группу таких же гиперактивных единомышленников в консорцию и повести за собой народные массы. А может, эти массы, в основном состоящие из гармоничных личностей, густо прослоенных субпассионариями, не хотят никуда идти, а желают только, чтобы их оставили в покое. И что такого счастья ему никто не даст, коллективному бессознательному сербского народа не объяснить, на то оно и бессознательное.
Но это отнюдь не повод бросать этих людей без помощи: коллективное бессознательное их врагов требует насилия, поджогов и убийств, отрезанных голов и сербской крови, брызжущей в лицо. И только те мусульмане, что подпали под влияние такого неординарного человека, как Фикрет Абдич, желают достатка, покоя и мирного труда, и в минуты опасности берутся за оружие ради защиты своего образа жизни (среди хорватов ничего подобного не обнаружилось). Вот этот лидер повел за собой всех, до кого смог дотянуться своим влиянием, а не только лишь отдельных активных сторонников. В противном случае автономия в Велика Кладуше не смогла бы продержаться так долго.
И тут вопрос на заметку обоим товарищам Гумилевым, потому что такого сочетания гармоничной массы и мечущихся в ней гиперпассионарных личностей (Аркан и Ратко Младич — это только наиболее яркие случаи) их теория не предусматривает. Человеческое общество, в отличие от газовой среды, законам термодинамики не подчиняется или подчиняется не всегда. Или, быть может, дело в том, что в классическом европейском случае такие люди с легкостью покидали родину предков, уезжая в колонии, Америку, Россию и вообще куда угодно, лишь бы подальше от затхлых родных осин. А вот внутреннее притяжение сербского общества оказалось настолько велико, что никуда своих возмутителей спокойствия не отпускает, и даже на время покинув Сербию, эти люди непременно возвращаются — иногда, чтобы закончить жизнь под пулями наемных убийц, как тот же Аркан, или быть выданными в Гаагу и сгнить в тамошних застенках.
А еще господину Ражнатовичу (как в свое время и Димитриевичу) будет очень сложно объяснить, почему невозможно создание сербской Словении, сербской Хорватии, сербской Боснии и сербской Македонии. У всех народов бывшей Югославии этнокультурные доминанты имеют схожую балканско-славянскую базу, но разные векторы тяготения. Сербская нация религиозно и культурно замкнута сама на себя, и в этом смысле является самодостаточной. Македонцы раньше тяготели к Болгарии, но после бурных пертурбаций конца девятнадцатого — первой половины двадцатого века, когда их несколько раз силой отрывали от этой страны, тоже замкнулись внутрь себя, отнюдь не став сербами. Хорваты и словенцы культурно тяготеют к Европе, а религиозно к Риму, потому что именно там находятся их главные авторитеты и светочи мысли.
C боснийцами-мусульманами все еще хуже. В прошлом их предки, дабы облегчить себе жизнь в Османской империи, перешли в ислам из католичества и православия, и в силу этого воспринимались хорватами и сербами как изменники христовой веры. Если бы решать этот вопрос довелось бывшим гребцам турецких галер из мира Смуты, то всех бошняков разом захоронили бы в братских могилах без различия возраста и пола, и на том дело было бы кончено. Но я знаю, что такое поведение неприемлемо, а потому изо всех сил сдерживаю своих Верных, в том числе потому, что местные бошняки в своей массе даже и близко не турки начала семнадцатого века. Фикрет Абдич и его община тому наглядный пример. Если бы его силовыми методами не оттеснили на периферию в самом начале, то, возможно, обстановка в Боснии сложилась бы по-другому.
Но есть там и такие, для кого османский опыт — это пример для подражания и норма жизни. Да, это те самые, чьи предки восприняли отказ от христианства как переход на сторону Сатаны, и передали это мироощущение потомкам. Вот их следует вышвыривать из этого мира, быть может, в Каменный век, а быть может, прямо к динозаврам, чтобы ни один следователь не мог доискаться, где покоятся их кости. Но поступать так должно только с взрослыми половозрелыми мужчинами, а женщин, детей и подростков следует пускать в глубокое перевоспитание. Только, опять же, это не вопрос сегодняшнего совещания — сейчас нам надо только очертить границы, обозначить рамки и, вероятно, частично вывесить флажки, заступать за которые нельзя ни в каком случае.
— Итак, господа, — сказал я. — Бои в бывшем Бихачском кармане продолжатся еще некоторое время, но это не более, чем агония разрозненных и неуправляемых частей противника. Возможности свои Мы вам уже показали, так что пора переходить к планированию дальнейших задач.
— Мы слышали, что вы хотите объединить Сербскую Краину и Республику Сербску в одно государственное образование, — со скептическим выражением на лице произнес президент Сербской Краины Милан Мартич. — Но как такое возможно, если две этих республики расположены в разных субъектах бывшей югославской федерации, территориальную целостность которых официальный Белград признал сразу после того, как Хорватия и Босния объявили о своей независимости?
— В задницу эту дурацкую территориальную целостность, и туда же официальный Белград, — выругался я. — Речь тут идет только о судьбе сербского народа, и больше ни о чем. Границы — это не то, что упало к вам с неба в виде скрижалей, их провели люди, и люди же вправе их менять. Когда решением победителей Германию ампутировали с востока по Одер и Нейсе, никто в мире даже не пикнул, ибо Сталин, Рузвельт и Черчилль были в своем праве. А ведь там жили отнюдь не поляки, а немцы. И пошли они как миленькие колоннами беженцев в западном направлении, отныне бездомные и неприкаянные, и по ним никто даже не всплакнул. А я вам предлагаю взять только свое — то есть те земли, на которых живут сербы, и даже не заикаться о чужом, потому что к хорошему это не приведет. И для этого вам нужна только убедительная победа, одна для всего народа.
Сербские деятели переглянулись, и господин Челекетич, который еще не имел со мной дела, вздохнув, произнес:
— Это проще сказать, чем сделать…
— С Нашей поддержкой сделать вам это будет совсем не сложно, — негромко сказал я. — Главное — собраться, объединить силы, и ни в коем случае не поддаваться на призывы Запада устанавливать какие-либо перемирия. Все такие затеи служат только тому, чтобы ваш враг оправился, зализал раны и, собрав в кулак резервы, нанес новый удар. Как я уже говорил в своем выступлении, никаким миротворчеством с той стороны даже не пахнет. Чтобы устанавливать мир между враждующими сторонами, нужно испытывать симпатию к ним обоим, но Запад вас ненавидит люто — как славян, как православных, как непокорных упрямцев, которые не сдаются, а продолжают гнуть свое.
— Все это верно, — кивнул Ратко Младич, — и мы, генералы Республики Сербской, это понимаем, потому что ходим ногами по земле и смотрим врагу в лицо. Но вот политики нас иногда подводят, и тогда плоды военных побед сливаются в выгребную яму. Так можно вообще доиграться черт знает до чего.
— А я, — воскликнул Желько Ражнатович, — от всей души восхищаюсь господином Сергием! Имея в руках силу, он немедленно пускает ее в дело, а не мнет судьбе сиськи, как некоторые наши интеллигенты в шляпах. Вчера у нас был просто какой-то праздник. То нас все время пугали, что прилетит НАТО и все разбомбит, но что мы видим? НАТО прилетело, но разбомбить ничего не смогло, вместо того попало в такую заварушку, что только перья полетели по небу. Сбитых летчиков считали десятками (
— Пожать руки можно, — улыбнулся я, — только это не парни, а Наши злобные девочки, и каждая из них Нам как сестра. Такие уж отношения в Нашей Империи, что я своим Верным не хозяин и не господин, а старший брат, иногда приемный отец, товарищ, защитник, учитель и наставник. Впрочем, к нашим нынешним делам отношения это не имеет, за тем исключением, что после того, как вы изживете свои детские проблемы и встанете на ноги, то станете для меня союзниками и соседями с фланга, а не вассалами и уж тем более не подневольными сателлитами. Но сразу скажу, что горе будет тем, кто посчитает мое доверие за слабость — не будет больше таких на этом свете нигде и никак.
— Мы это понимаем, и не стоит нас пугать, — сказал Милан Мартич. — Вы, господин Сергий, лучше скажите, каким образом предлагаете осуществить объединение Сербской Краины и Республики Сербской?
— Поскольку господин Караджич в ближайшее время перейдет на другую работу, никак не связанную с политической деятельностью, то президент с правом принятия политических решений у Федерации будет только один, — ответил я. — Все остальное можно оставить как есть, за исключением того, что военное командование у вас тоже должно быть общим. Северным фронтом против Хорватии будет командовать Милан Челекетич, Южным, против Боснии и Герцеговины — Ратко Младич, и он же займет должность главкома. Поскольку тот, кто погонится за двумя кроликами одновременно, обязательно разобьет лоб о сосну, двух этих врагов следует громить последовательно, одного за другим. Сначала следует решить Сараевскую проблему, подавить очаг сопротивления и вычистить язву, а так называемых миротворцев кого выдворить до родных домов, а кого просто убить. Не место им там у вас ни в каком виде, о чем я уже предупредил так называемое мировое сообщество, а тот, кто меня не понял, сам будет виновен в своих несчастьях. Это мы еще посмотрим, но если потребуется, непосредственно в городе, чтобы избежать лишних жертв, высадятся имперские легионы. Отделение активных исламистов от основной инертной массы населения — очень ответственная работа. После Сараева нужно будет заняться другими осиными гнездами — сначала исламистского, а потом и хорватского происхождения. И вот что еще. Если из территорий боснийских мусульман после выкорчевывания всех экстремистских деятелей и продуцируемых ими настроений получится сделать дееспособную автономию в составе сербского государства, о чем говорит опыт Западной Боснии Фикрета Абдича, то с хорватами о таком не стоит и мечтать. Усташество из них еще вытравливать и вытравливать, и делать это должны отнюдь не сербы. Впрочем, решение об этом можно принять позже. Сейчас оно не предмет первой необходимости.
— Да, — подтвердил Милан Челекетич, — усташество у хорват в крови, и мы об этом знаем. Болезнь эта неисцелима, ибо эти люди всегда были верным псами австрийских императоров.
— Самая большая ошибка, — сказал я, — была совершена, когда в восемнадцатом году, убежав от Будапешта и Вены, Аграмские деятели с разгона кинулись в объятья Белграда. В лице отдельных своих представителей у хорватов и сербов сосуществовать получается, а вот жизнь в общем государстве превращается в филиал Ада. То сербы считают хорватов своей испорченной копией и требуют «исправиться», что вызывает в тех лютое озлобление, то, наоборот, хорваты объявляют себя арийской расой господ, а сербов недочеловеками, результатом чего обычно бывает резня. Заводить эту машину заново нет ни смысла, ни возможность. Во время двух предыдущих неудачных попыток построить маленькую балканскую империю сербский народ растратил большую часть своего потенциала, и сейчас нуждается в покое и отдыхе, а не в новых безумных авантюрах. Ваши люди готовы сражаться ради того, чтобы защитить свои дома, а не затем, чтобы завоевать Любляну, Загреб или Скопье.
— Но что же нам тогда делать с этими людьми? — спросил Милан Мартич. — Ведь жить с нами в мире они ни за что не будут, потому что такова их сущность.
— Сначала нужно победить, и только потом можно будет решать возникшие вопросы, — ответил я. — Причем побеждать требуется не только хорват, бошняков и прочих албанцев, которые должны выйти на арену на следующем этапе. На лопатки необходимо укладывать всю западную цивилизацию, а потом еще и припечатать эту дрянь ударом милосердия, чтобы не было такой больше никогда. Но это уже Наша работа, а не ваша.
— Почему вы назвали западную цивилизацию дрянью? — нахмурившись, спросил Радован Караджич. — Мы, сербы, например, тоже считаем себя ее частью.
— И в этом ваша проблема, — сказал я. — Все несчастья сербского народа произошли не сами по себе, а с ведома и по прямому поручению коллективного Запада. Там, видите ли, решили потренироваться на вас перед тем, как попытаться уничтожить своего главного геополитического конкурента. Третья империя — это Наш основной потенциальный союзник в вашем мире, но в настоящий момент она находится под властью хунты временщиков и пребывает в дебилизованном и демобилизованном состоянии. Поэтому Мы отчасти выполняем ее работу, защищая родственный ей народ, отчасти отвлекаем внимание противника и готовим уничтожающий удар, после которого ничего не останется таким, как прежде. Посмотрим Мы на этих хорват после того, как в европейско-американском окошке у них погаснет последний свет. А попробуйте-ка жить своим умом, без подсказок из Берлина, Брюсселя и Вашингтона и без защиты всемогущего НАТО, зато под бдительным взором Сурового и Беспристрастного Судии. Кроме того, Нам тут подсказывают, что к хорватам следует заходить через Рим, точнее, Ватикан. Мы думаем, что сумеем найти для Иоанна-Павла Второго такие аргументы, чтобы он обратился к своему хорватскому стаду с самым правильным пасторским посланием, проповедующим мир и любовь к ближнему. А если откажется, то на то есть Страшный Суд и Тьма Внешняя. Но это, опять же, задача отнюдь не текущего этапа. Чтобы решить все эти вопросы, нам с вами нужно совершить еще много трудных и важных дел.
— Не слишком ли это жестоко — уничтожить всю Европу и Америку, ведь это почти миллиард человек? — осторожно спросил Милан Мартич.
— Ах да, господа мои, знаменитый золотой миллиард, — усмехнулся я. — На самом деле этих людей несколько меньше, но это неважно, потому что Мы не собираемся их уничтожать. В данном случае это совершенно не нужно, и даже вредно. Источник могущества западной цивилизации, и в то же время точка ее уязвимости — в уверенности этих стран в том, что они самые передовые и прогрессивные, самые сильные и самые богатые, а потому, какую бы пакость или жестокость ни сделали, Бог им все простит, потому что любит. Если эту уверенность сломать, показать, что перед Нашим Могуществом, и тем более перед Могуществом нашего Всевышнего Патрона, они не более чем кучка варварских племенных королевств, то западное мироощущение глобального превосходства рухнет, чтобы больше никогда не подняться. И еще: если вы откроете учебник истории и начнете читать с «Галльской войны» Цезаря, положившей начало современной Европе и всему западному миру, то увидите, что вся история этой части света заключается в больших и малых завоеваниях, после которых побежденные народы лишались собственной элиты и подвергались оккупации, с последующим поглощением победителями. Последним таким победителем были Соединенные Штаты Америки, которые, казалось бы, победили только Третий Рейх господина Гитлера, но оккупировали при этом не только Германию, но и своих так называемых западных союзников. Теперь все самые важные решения принимаются в Вашингтоне, и горе тому западному деятелю, который попытается им перечить. Пример тому — сверхпопулярный галльский президент де Голль, которого свергли, инспирировав бунт самой низкой черни. Тот урок был усвоен, и теперь больше никто не осмелится возражать даже против самых самоубийственных решений коллективной западной элиты. Четвертая империя тоже может пойти этим путем — поставить на горло побежденным подкованный сапог красной кожи и объяснить, как этим людям теперь жить и во что верить. И будьте уверены — минет всего одно поколение, и еще при собственной жизни вы не узнаете своих европейских соседей. Увы, но других методов против людей с гипертрофированной алчностью и атрофированной совестью у нас нет. На этом все, мои хорошие господа, идите и не грешите, чтобы мы узнавали о вас только хорошее.
2 ноября 1994 года, 20:35 СЕ., околоземное космическое пространство , императорская яхта Рион, рабочий кабинет ЕИВ
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Челнок, вернув сербских деятелей в Баня-Луку и Книн, на обратном пути сделал небольшой подскок и забрал в Велика Кладуше Фикрета Абдича. И ведь пошел он за моим герольдом монсеньором де Серпенти (то есть за старшиной Змиевым) как миленький, и даже не попытался взять с собой кого-нибудь «для храбрости». Понял, что предстоящий разговор должен быть только между нами, и кому-то третьему, даже самому верному человеку, знать о его содержании не нужно.
Полет на челноке мой партнер перенес спокойно, чай, культурный человек, бывал не только в Сараево, но и в Белграде, Загребе и кое-где в Европе. А вот на борту у Рион начались чудеса в решете. Все же это корабль цивилизации пятого уровня, и к тому же не совсем человеческой. Посмотрите направо — сибхи, посмотрите налево — горхини, а вот навстречу по коридору идет серая эйджел, одна из подчиненных Мифрил Доны. А вот -чуть приоткрытая дверь в «качалку», где бойцовые остроухие из бортовой роты штурмовой пехоты тягают железо*. Слышны специфические звуки лязгающих гантель и штанг, и наружу просачивается тот острый специфический запах, который присущ такого рода местам. А вот воительницы, уже закончившие тренировку, выходят из душа, и от них не доносится ничего, кроме тонкого аромата духов.
Примечание Серегина:*
Это Змей провел гостя не прямым путем, а небольшими зигзагами (сербским деятелям я ничего подобного не показывал). И вот, наконец, мой кабинет. Змей, раскрыв дверь, честь по чести объявляет о появлении гостя, и мы остаемся наедине.
— Добрый вечер, господин мой Фикрет, — сказал я. — Очень раз видеть вас на борту своей личной яхты.
— Добрый вечер, господин Сергий, — ответил мой гость. — Я тоже очень рад тому, что вы рады.
— Ну, вот и замечательно, — кивнул я. — А теперь давайте поговорим о делах…
— Дела у нас не очень, — признался Фикрет Абдич. — Городские постройки и жилье, как вы и обещали, разрушены не были, но они сильно повреждены временными обитателями. Запасы и имущество разграблены, урожай остался на полях и сгнил. Люди остались с тем, что в августе смогли унести на руках и увезти с собой на машинах и тракторах.
— Этого следовало ожидать, — кивнул я. — В других местах ваши единоверцы ведут себя подобным образом и даже хуже. Вместе с отрядами боевиков в сербские селения входят так называемые «мешочники», и грабят все, что можно оторвать и унести. Впрочем, одними соболезнованиями тут горю не поможешь. Напишите мне заявку, что и в какие сроки вам понадобится, чтобы ваши люди без бед и проблем дожили до нового урожая. С Нашей стороны это будет гуманитарная помощь, так что платить за все поставленное не потребуется.
— Это очень неожиданное предложение, — ответил мой гость. — Мы думали, ваша защита и поддержка ограничится только тем, что вы выгоните из наших домов незваных пришельцев, а вы вдобавок решили сделать нам такой щедрый подарок.
— Это не подарок, а вклад в дело того, чтобы такие отношения между людьми, как у вас в Велика Кладуше, распространились как можно шире, — сказал я. — С Нашего места ваше общество выглядит как маленькая, но действующая модель Царства Божия на грешной Земле. Недаром же ваши люди добровольно взяли в руки оружие, чтобы защитить такой образ жизни. Защищать такое всеми средствами — это Наша священная обязанность. Быть может, когда-нибудь потом Мы станем для своих нужд закупать у вашего «Агрокоммерца» продукты питания за чистое звонкое золото или в обмен на поставки товаров, избыточных для удовлетворения основных потребностей ваших людей, но сейчас такой возможности нет, поэтому даже разговаривать об этом в данный момент бессмысленно. Вот восстановите свою хозяйственную деятельность в полном объеме, тогда мы и обсудим этот вопрос.
— Раньше народ называл меня своим Папой, — сказал Фикрет Абдич, — а теперь, после вашего благословения и всего, что произошло позже, люди говорят, что я их Праведный* Папа. Никогда не ощущал в себе ничего подобного…
Примечание авторов:*
— Истинная праведность, господин мой Фикрет — это то, что человек носит в себе, а потому сам не способен увидеть ее никаким образом, — ответил я. — Если кто-то думает о своей праведности и гордится ею, то он не более чем лицемер и фарисей. Настоящий праведник думает не о себе, а о тех, кто доверился его попечению, слаб, беден и нуждается в помощи. За время деятельности в должности директора «Агрокоммерца» вы вытянули из нищеты целый регион, думая не столько о себе, сколько о людях, для которых работа на ваших предприятиях являлась единственным источником средств для пропитания. Народ заметил это и оценил, а я лишь закрепил его мнение своим вердиктом «Достоин». И то, что люди в Велика Кладуше пошли за вами, а не за исламистами, тоже говорит о вашей праведности, потому что на одних только материальных стимулах такие решения не принимают — между вождем и массой необходимо единство душ. Я уже знаю, какие яростные сражения проходили перед тем как ваша автономия была ликвидирована, с каким беспримерным ожесточением дрались тогда с наседающими исламистами солдаты вашей народной обороны, в то время как сербские «союзники» только лениво почесывали в мудях, потому что заключили с врагом очередное перемирие. Так люди дерутся только за те идеи, которые разделяют всей душой, в то время как сербы до сих пор считают себя частью западной цивилизации, между прочим, приговорившей их к уничтожению. По большей части защищать сербский народ требуется от его же собственных политиков, чьи головы переполнены самыми завиральными и противоречивыми идеями, и двух мнений в этом отношении быть не может. С вами все гораздо проще и благостней, наверное, потому, что, будучи мусульманами от европейской цивилизации вы уже оторвались, и в то же время ваши предки каким-то образом сумели не подцепить заразу османского мироощущения, воспринимающего христианство во всех его изводах как главного экзистенциального врага. Пример противоположного отношения — это господин Изетбегович и его сторонники среди полевых командиров, совершающие злодеяния, достойные самых диких башибузуков. А ведь они тоже росли в вашей югославской социалистической действительности с человеческим лицом Иосипа Броз Тито и воспитывались в соответствии с идеалами дружбы народов. Но вот кто-то большой и сильный за пределами вашей Югославии сказал, что теперь можно все, и благовоспитанные люди сразу куда-то делись, и на их месте возникли дикие звери. Тут еще надо смотреть очень внимательно и думать, как такое могло получиться, как с той, так и с другой стороны.
Некоторое время мой гость сидел молча, потом сказал:
— Я даже и не знаю, что ответить, потому что прежде о таких вещах просто не думал, и делал то, что казалось правильным. Таким уж воспитали меня родители.
— Все верно, — согласился я. — «Воспитали родители» — это главные слова. Школа и прочая государственная пропаганда по большей части не в силах перебить того, чем ребенок напитывается в отчем доме от матери и отца. И горе тому обществу, в котором у значительной части населения эти информационные потоки противоречат друг другу или хотя бы перпендикулярны. Тогда при малейшем потрясении внешняя цивилизованность слетает как облупившаяся шелуха, и на поверхности бытия появляется дикий зверь. Правда, тут есть еще одно обстоятельство. Эффективность государственной пропаганды зависит от ее достоверности. Если власти в стране говорят одно, а делают нечто другое, то все их заявления превращаются в пустой звук вроде кваканья лягушек. Все их слышат, но никто не воспринимает всерьез. А вот у тех, чьи слова не расходятся с делами, влияние на массы имеет вполне действенный и даже подавляющий характер. Люди там у вас, в Велика Кладуше, разные, и воспитывали их родители по-разному, но, несмотря на это, они почти все встали под ваши знамена.
— Господин Сергий, я не понимаю, зачем вы это мне говорите? — спросил Фикрет Абдич.
— Масштаб маленькой западно-боснийской автономии со столицей в Велика Кладуше для вас мелок, — ответил я. — И контроль за всем Бихачским регионом тоже не до конца соответствует масштабу вашей личности. Избирали же вас в девяностом году Председателем Президиума Боснии и Герцеговины, и я даже не буду задавать вопроса, почему вы уступили этот пост господину Изетбеговичу. Ни тогда, ни сейчас на той стороне никто даже и не думает о честной игре, поэтому и Мы, вместо того, чтобы разговаривать разговоры, сразу же стали бить этих людей наотмашь, ибо любого другого обращения они просто не понимают.
— Так вы хотите… — заговорил было мой собеседник.
Но я прервал его:
— Да, Мы этого хотим. Сейчас не время отсиживаться на маленькой и спокойной должности. Убийства сербов требуется прекращать, а виновных в них наказывать с летальным исходом. Но что делать, если в происходящих зверствах виновна почти вся общность боснийских мусульман, за исключением только самой малой ее части? Если бы не ваш положительный пример, Мы бы, наверное, склонились к какому-нибудь более радикальному способу решения боснийского вопроса, а не выбрали мусульманскую автономию в составе единой Сербии. О собственном действительно суверенном государстве вы можете не мечтать. В мирах тридцать лет тому вперед, несмотря на то, что сербское сопротивление там давно задавлено мощью коллективного Запада, истинным правителем Боснии и Герцеговины является Высокий представитель Европейского Союза, назначаемый из Брюсселя. Вы же никогда не жили в своей суверенной стране, а потому не умеете это делать. Сначала в Боснии правили истамбульские паши, за ними пришли генерал-губернаторы из Вены, потом Босния больше семидесяти лет существовала как часть Югославии, и вот в девяносто втором году Алия Изетбегович объявил независимость, и сразу началась резня, потому что по-другому взаимодействовать с соседями цивилизованные дикари, составившие вашу самодельную элиту, просто не умеют.
— Хорваты, объявив независимость, тоже устроили резню сербов, причем дважды напротяжении одного двадцатого столетия, — сказал Фикрет Абдич. — Они, по-вашему, тоже цивилизованные дикари?
— Еще какие дикари, господин мой Фикрет, — хмыкнул я. — Свое государство у хорватов когда-то было, однако в двенадцатом веке у них пресеклась династия Трпимировичей, после чего, по итогам внутренней смуты и проигранной войны с Венгрией, Хорватией стали править венгерские короли. Босния в те времена, кстати, была хорватской территорией. Следующая коллизия произошла в начале шестнадцатого века, когда в результате удачного династического брака объединенную хорватско-венгерскую корону надел эрцгерцог Австрии Фердинанд Первый Габсбург, основатель австрийской ветви этого дома. И сразу же начались австро-турецкие войны. Сначала императоры из рода Габсбургов сражались за выживание, потом вытесняли осман прочь — туда, откуда те пришли. Однако хорваты оказались плохими солдатами, поэтому в Пограничье начали селить сербов, бежавших из турецких пределов. А у тех бойцом-граничаром был каждый взрослый мужчина. Когда после Первой Мировой Войны изветшавшая Австро-Венгерская империя распалась, хорватские элиты взяли свое государство в руки и понесли в Белград, как в лавку старьевщика — мол, возьмите, люди добрые, нам это не нужно. И никто их палками не гнал, все сами, сами, сами. И на кого потом обижаться, если добровольное присоединение оказалось похлеще любого рабства, потому что Сербией правили такие придурки, что их без экзаменов могли взять в самый лучший Бедлам? Впрочем, последствия той глупости — это уже совсем недавняя история, часть которой вы помните сами, часть знаете по рассказам родителей.
— Да, ту историю я знаю, — кивнул мой собеседник, — и понимаю, к чему вы клоните…
— Нет, не понимаете, — возразил я. — Сделать из Хорватии по-настоящему суверенное государство, живущее в мире со своими соседями, сложно, но вполне возможно, ибо там есть и цельное национальное ядро, и политики соответствующего толка, пока считающиеся оппозиционными. А Босния может быть либо автономией в составе Сербии, либо протекторатом Запада, задача которого — унижение и истребление сербской нации. Второй вариант уже отброшен бесповоротно, а автономии вы и сами хотели, и даже кое-что у вас начало получаться.
— Да, — подтвердил Фикрет Абдич, — я этого хотел. А теперь сомневаюсь, хватит ли у меня сил.
— Если вы согласитесь, — с нажимом сказал я, — то с вами будет вся моя поддержка, а если откажетесь, тогда хуже будет только вашим единоверцам, сопротивление которых возрастет, и вместе с тем увеличится сила ударов, принуждающих их к цивилизованному поведению. Ничего личного тут нет. Если задача должна быть решена, то она будет решена, чего бы это ни стоило.
Видимо, у меня от волнения опять прорезались нимб и крылья, потому что мой собеседник как-то поспешно сказал:
— Ну хорошо, господин Сергий, я согласен!
Часть 116
17 ноября 1994 года, 8:35 СЕ., околоземное космическое пространство , императорская яхта Рион, рабочий кабинет ЕИВ
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Две недели мы пахали боснийскую ниву, не покладая рук. Первым был окончательно зачищен Бихачский карман. Атифа Дудаковича живым взять не удалось: последний организованный отряд, в составе которого находилось уцелевшее командование пятого корпуса исламистов, при безнадежной попытке прорыва из окружения горными тропами мои злобные девочки на «Шершнях» накрыли триалинитовыми НАРами и прочесали из магнитоимпульсных пушек. В силу бесшумности полета имперских штурмовиков атака вышла полностью внезапной, а потому беспощадно-убойной. По данным бортовой разведывательной аппаратуры «Шершней», потери противника были стопроцентными. Как они шли, так и легли, не успев не то что разбежаться, а даже испугаться.
Поисково-истребительная группа Сербской добровольческой гвардии вышла на это место через сутки с небольшим. Однако «тигры» нашли там только изуродованные трупы и разбросанное снаряжение, не обнаружив никаких признаков того, что кто-то мог выжить и уйти восвояси. А искать следы эти ребята умеют. Зато из внутреннего кармана кожаной куртки одного из мертвяков (снаружи все обгорело до неузнаваемости) им удалось извлечь документы на имя командующего пятого корпуса армии Боснии и Герцеговины, причем положили их туда еще при жизни покойника. По этому поводу парни сплясали небольшой воинственный танец, доложились начальству и переключились на выполнение последующих задач.
И тогда же я официально обратил три бригады народной обороны Западной Боснии в своих ауксилариев, выдав им оружие, снаряжение и средства усиления, чтобы было все как в нормальных воинских формированиях, а не в плохом партизанском отряде. В том числе бойцы Фикрета Абдича получили защитную экипировку, по технологиям «Неумолимого» изготовленную в мире моей супруги, а также некоторое количество парализаторов того же производства. Кстати, тамошние армейцы, особенно из службы Дальней Разведки, заценили и то, и другое. Новый комплект при тех же защитных свойствах оказался на двадцать процентов легче и вдвое дешевле в изготовлении, а парализаторы (до которых там еще не додумались) оказались бесценны в том случае, если негодяев необходимо взять живыми для допроса, а не разметывать клочьями по окрестностям.
Аналогичное оборудование также делают в мирах товарища Гордеева и юной императрицы Ольги Владимировны, только там все новинки прямо с заводов и фабрик сразу уходят оккупационным контингентам, обеспечивающим порядок и процесс перевоспитания на территории упраздненных мной Соединенных Штатов Америки и Корпоративного Директората. Нелегкая это работа — из болота тащить бегемота, и теперь мои соседи с фланга познали эту истину на собственном опыте. При этом я тоже нахожусь в определенных сомнениях по поводу будущности американского государства в мире девяносто четвертого года и дальше. Если к Айку Эйзенхауэру, Джеральду Форду и Джорджу Бушу-старшему я испытывал определенную симпатию, как к вполне вменяемым людям и практическим политикам, то Клинтоны, Обамы, Трампы и Байдены выглядят для меня как средоточие всяческих мерзостей, и только на Буша-младшего прежде, чем делать выводы, стоит посмотреть вблизи. Вроде бы у Владимира Владимировича получалось наладить с ним контакт.
Бить насмерть или нет — вот в чем вопрос. А если насмерть, то за счет каких контингентов обеспечивать процессы позитивной реморализации и инверсии исключительной нации, при том, что никаких надежд на местную Россию не будет еще долго? Оглядываемся по сторонам и смотрим внимательно. А еще следует помнить, что для поддержания порядка мне нужны будут внутренние войска и полицейские формирования, а не егеря и не штурмовая пехота. А таких подразделений в моей армии пока нет в принципе по причине их ненадобности на предшествующих этапах моего пути. Полона я в прежние времена не имал и вражеских стран не оккупировал, перекладывая эти занятия на плечи местного русско-советского союзника. С учетом масштаба возможной задачи (как-никак приводить к общему знаменателю придется двести шестьдесят миллионов обормотов) проблема образуется просто эпического размера.
А если этого не сделать, то после полного сноса властей всех уровней вся Америка разом превратится в один большой Новый Орлеан после урагана Катрина. Более диких людей в своей жизни я еще не видел: там, где другие в критической ситуации сотрудничают ради общего выживания, эти начинают жрать друг друга, подобно стае африканских гиен. И это поведение исключительной нации — тоже задача для творцов единой теории социальных последовательностей. Могу лишь предположить, что дело в том, что так называемый американский народ не эволюционировал естественным путем из этнического субстрата, а составился из отдельных людей-атомов, оторвавшихся от своих народов. Вертикальные связи, образующиеся через государственное принуждение, в таком обществе должны быть развиты очень хорошо, а вот горизонтальные едва намечены или целиком отсутствуют. Каждый сам за себя.
Прямая противоположность этому явлению — это замкнутые этнические анклавы, так называемые чайна-тауны. Там горизонтальные связи очень сильны, а вот американское государство и его законы эти люди стараются игнорировать. Ели я возьму на себя американскую обузу, то воевать с этническим криминалом придется насмерть, до полного истребления подобной модели поведения. И не жалко мне будет никого из тех, кто доброе слово воспримет за слабость и решит продолжить прежний образ жизни. И в то же время для таких действий опять же нужен мощнейший аппарат принуждения к законопослушному поведению, которого у меня пока нет. Лучшим исходным контингентом для создания полицейских подразделений, предназначенных для применения на североамериканском направлении, являются германцы, если, конечно, они не осеменены какой-нибудь людоедской идеей и не забыли, что такое совесть. Мы, русские, для подобной работы слишком добры и покладисты, а всех остальных и самих требуется учить настоящему орднунгу…
«Послушай, Серегин, — сказала энергооболочка, — германские контингенты для полицейских формирований — это не бином Ньютона. Твои вассалы Вильгельмы Вторые и социалистические германские государства пятьдесят третьего, семьдесят шестого и восемьдесят пятого годов будут тебе при этом в помощь. Только внимание следует обращать не на действующих сотрудников, а на отставников-пенсионеров с большим опытом работы. Германский криминал — это, знаешь ли, тоже не подарок. Омоложение с гарантией пятидесяти лет здоровой жизни и контракт на двадцать пять лет службы, после чего — вперед, на мины. Также похожих специалистов можно поискать среди эмигрировавших к тебе тевтонов. А еще у тебя есть миры девяносто второго и девяносто четвертого годов, где все восточногерманские государственные служащие подверглись люстрации, унижению и поношению. Думаю, эти люди с восторгом отнесутся к предложению поработать прямо в цитадели демократии, которую они видали в гробу и белых тапках».
«Идея годная, — подумал я, — будем работать».
И ведь Народная Оборона Фикрета Абдича нужна мне будет не для участия в боях, а в качестве полицейского формирования для восстановления порядка и законности на землях, отвоеванных у исламистов. Старое, еще югославское МВД почти в полном составе кануло в Лету, потому что его сотрудники четко разделились по этноконфессиональному принципу и уже три года яростно воюют друг с другом. Это как нельзя лучше говорит о качестве покойного югославского государства, слепленного Александром Карагеоргиевичем из того, что оказалось под рукой и практически в прежнем виде восстановленного Иосипом Броз Тито.
Впрочем, об этот пенек споткнулся еще древнеримский товарищ Спартак, разделив свое войско по национальному признаку и потеряв на этом германские и галльские легионы. И не он один. Распалась разделенная внутренними национальными границами империя Габсбургов, а также слепленный Лениным и Троцким по тем же лекалам Советский Союз. Слишком многие вожди большевиков в дореволюционное время отсиживались в эмиграциях по Венам и Краковам, где напитались тлетворным австро-венгерским духом. И ведь к моменту создания «нерушимого» СССР «лоскутное одеяло Европы» уже пять лет отсутствовало на карте мира, и его успели не только похоронить и оплакать, но и забыть. Но это я так, ворчу.
Единственное, что можно делать в таких случаях, это перекраивать границы, складывая подобное к подобному, а потом еще сделать так, чтобы никто не мог помешать интеграционным процессам. Впрочем, на территории бывшей Югославии после объединения всех сербских территорий в один домен больше никаких интеграционных процессов не может быть в принципе, и даже придется отбиваться от албанской проблемы, время которой еще не пришло. Ну а пока нам удалось добиться главного — скупщины Сербской Краины и Республики Сербской приняли объединительные постановления, в результате чего на свет появилась Сербская Федеративная Республика. Президент (до следующих выборов через четыре года) Милан Мартич от Сербской Краины, главнокомандующий объединенными вооруженными силами Ратко Младич от Республики Сербской, причем заметить главкома опять же можно будет только после выборов. Все прочие органы и исполнительной и законодательной власти остались в прежнем виде.
Визгу от этого события, конечно, было по всему «мировому сообществу», не исключая и Россию, как от голого мужика, заглянувшего в женскую баню. Месье Козырев наговорил таких словей, что хоть прямо сейчас выворачивай его наизнанку. Однако я этого делать не буду, потому что, в отличие от лицемерного Хасбулатова, этот деятель был достаточно искренен, насколько это вообще возможно в его положении. При этом на Западе в визгах и криках изощрялись в основном журналисты (блогеров еще не существует в природе), а вот официальные лица ограничились дежурными протестами-отписками, вообще непонятно кому адресованными.
Французов, например, очень впечатлили их голенькие, будто пупсики, «миротворцы», внезапно очутившиеся на Елисейских полях. Это явление тоже наделало шума, а вот те, кому в Париже это положено по должности, серьезно призадумались и на тему таких вот мгновенных перемещений больших масс людей, и по поводу рассказов о моих легионерах наполеоновской выучки в галактическом прикиде. Это что же получается — если императора Галактики, то есть меня, немного разозлить, то эти французские легионы неожиданно могут оказаться в Париже и даже в Елисейском дворце, после чего у Ля Белле Франсе будет уже другой президент, то есть император?
И почти сразу же после завершения объединительного процесса я, как и обещал, помог Ратко Младичу провернуть Сараевскую операцию. По исламистам и хорватским формированиям на окружающих город высотах «Каракурты» отработали плазмой — так, чтобы брызги шампанского видели все, и уже после этого позиции так называемых «миротворцев» были накрыты депрессионным излучением. Передумал я убивать этих обормотов, тем более что явились они туда не по собственной инициативе, а по приказу начальства. Вот тому и придется за все отдуваться. Однако прогуляться голышом до дому, до хаты пришлось всем, в том числе и тем, кого я отправил на лужайку перед Белым Домом. Вот они, ваши «миротворцы», мистер Клинтон, получите обратно в целости и сохранности и распишитесь. Поубивать их я еще успею. Представляю: выглядывает Хилларюга в окошко — а там толпа голых мужиков, жалобно голосящих на англосаксонской мове. Это против слабых они герои, а при столкновении с превосходящей силой вся их храбрость куда-то девается.
Когда окружение Сараева было завершено, а хитрый туннель Изетбеговича, обеспечивающий прорыв блокады, завален, внутрь периметра после плотной обработки депрессионным излучением были высажены первый, третий, пятый и шестой легионы из армии Велизария, представлявшие германо-тевтонскую часть моей армии. А вот у этих не забалуешь. На тот момент, получив данные детальнейшего орбитального и воздушного сканирования, мы знали об этом Сараеве все: и места расположения концлагерей для сербов, и где находятся частные зинданы криминальных авторитетов, адреса политических деятелей, штабов, складов и все прочее, что необходимо для того, чтобы одним широким жестом смести в мусорную корзину все. Людей, застигнутых при оружии, кроме самых высокопоставленных мерзавцев, легионеры убивали на месте. В развязывании войны виновны именно исламисты, и они же первыми начали террор против мирного сербского населения — значит, те, кто встал на их сторону с оружием в руках, априори приговорены к смерти, без права помилования и апелляции. Таково имперское правосудие — быстрое, суровое и беспристрастное. И только после того, как мы завершили в Сараеве все свои дела, и в воздухе над городом и окрестностями повисла непривычная местным тишина, туда была переброшена первая бригада народной обороны из армии Фикрета Абдича.
Так же в наши руки попала вся боснийская верхушка, включая господина Изетбеговича, которому теперь предстоит очень детально общаться с Бригиттой Бергман. Адреса, пароли явки, кто снабжал деньгами, кто подстрекал по политической части, откуда и по чьему распоряжению в Боснию прибывали арабские, афганские, турецкие и иные боевики, кто на самом деле обстреливал Сараевские рынки — все это необходимо знать, чтобы выскоблить нарыв до белых костей. Не исключено, что этот мир еще увидит бомбардировочные рейды возмездия и удары с орбиты по источникам богатства тех, кто вознамерился откинуть боснийский народ в дремучее средневековье, установив на этой земле теократический режим. Бить за такое я буду насмерть, не посмотрю, кто это — шейх, король или президент.
И как только об этом стало известно, в мире разгорелась еще одна истерика. Журналистов и репортеров CNN мои люди не трогали и даже позволили вести репортажи, когда те вышли из депрессии, так что о положении в городе после его освобождения от власти исламистов прогрессивное человечество узнало в цветах и звуках (запахи телевидение, к сожалению, не передает). Сделал несколько статей для «Московского Комсомольца» и Дмитрий Холодов, подкрепив их предоставленными мной соответствующими видеоматериалами. Шум, гам, татарам в московской демократической богадельне теперь обеспечен.
А вот у сербов мои акции взлетели на недосягаемую высоту. После того, как у курицы отрублена голова, ощипать ее уже не составит большого труда. И тогда же, в поисках контактов с императором Галактики, в Баня-Луку и Книн прибыли неофициальные эмиссары американского госдепа. Мистер Кристофер Уоррен искал возможности «договориться» или хотя бы прозондировать позиции. Но сербы, молодцы, ответили американским наглецам, что сначала деньги, то есть официальное признание Соединенными Штатами обеих республик и их федерации, и только потом стулья, то есть контакты на высшем уровне с императором Сергием из рода Сергиев, который есть лучший друг сербского народа и его защитник. А не хотите признавать — поезжайте домой и ждите. Когда придет время, вам позвонят, а может, сразу настучат по шее. Американцы, конечно, обозлились, но ничего поделать уже не могли, потому что это было не в их власти. Надо как-нибудь заглянуть к мистеру Клинтону в Овальный кабинет, хотя бы просто для того, чтобы глянуть на него Истинным Взглядом.
Но это чуть погодя. А пока, для представительности, я распорядился снять маскировку с Рион, а также перебросил в этот мир Лилу, Маре и Амилу. Помнится, в мире восемьдесят пятого года меня посчитали проходимцем только потому, что я прибыл на единственном линкоре — так вот, мистеры, теперь вы имеете честь лицезреть целую эскадру. Смотрите в оба, только из окон не выпрыгивайте. Подождите до того момента, когда прибудет «Неумолимый», которому в местных небесах пока не место.
20 ноября 1994 года, 10:05 СЕ., околоземное космическое пространство , императорская яхта Рион, рабочий кабинет ЕИВ
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Скоро сказка сказывается, но не скоро дело делается, потому что сначала требуется семь раз отмерить, и только потом резать по живому. В частности, точечной спецоперацией было уничтожено бандформирование международных исламских террористов «Эль-Моджахид», расположившееся в населенном пункте Орашье с преимущественно боснийским* населением, в то время как в округе преобладали хорваты, при значительном сербском меньшинстве. Занимались эти «борцы за веру» смешанного арабо-афгано-турецко-боснийского происхождения в основном тем, что терроризировали и истребляли окрестное сербское население. Никакой другой борьбы у них не было.
Примечание авторов:*
Ночной набег бригады штурмовой пехоты под командованием капитана Вадима Белецкого был стремительным, внезапным и беспощадным. Сначала, как и положено «Шершни» накрыли населенный пункт депрессионным излучением, а затем высадившиеся воители и воительницы убили всех, при ком нашли оружие. Живым взяли только командира этих башибузуков боснийского «генерала» Расима Делича, и он сразу же угодил в жернова моей службы безопасности. И сразу после этого в населенный пункт вступили части армии Республики Сербской, устанавливая над ним свой контроль. Теперь сербским следственным органам предстоит адова работа по эксгумации захоронений для установления точного количества жертв и обстоятельств их гибели, а также выявления всех возможных пособников бандитов, не попавших под разбор по горячим следам. По договоренности с сербскими властями, члены семей местных участников этого формирования и их пособников будут переданы в мое распоряжение. Дети и большая часть женщин будут зажеваны перевоспитательной машиной моей Метрополии, а остальные пойдут в тундростепи Каменного века или прямо в пасть к динозаврам — кто на что нагрешил.
На следующую ночь, то есть несколько часов назад, аналогичная операция, только большего масштаба, была произведена в пресловутой Сребренице, где в нарушение Резолюции СБ ООН 819/93 и Договора о демилитаризованной зоне от 17 апреля 1993 года, подписанным сербским генералом Ратко Младичем и мусульманским генералом Сефером Халиловичем, окопалась 8-я оперативная группа армии боснийских исламистов под командованием Насера Орича. Кровь сербов текла по округе рекой, причем зверства начались еще в начале войны и не прекращались до самой ликвидации бандформирования. В результате операции в живых опять остался только главный злодей, а остальных побрал ангел смерти Азраил для отправки в Джаханнам. Убийцам женщин и детей никаких гурий не положено — возле котлов со смолой их с вилами ждали толстые волосатые черти.
Кстати, при захвате резиденции Насера Орича была обнаружена целая видеотека, набитая кассетами с записями всех его кровавых деяний. Знакомый почерк. Ичкерийские деятели тоже записывали свои зверства на видео для отчета перед спонсорами и нанимателями. К тому же энергооболочка подсказала, что командующий 8-й оперативной группой армии БиГ демонстрировал некоторые собственные видеозаписи преступлений репортеру «Вашингтон Пост» Джону Помфрету и репортеру «Торонто Стар» Биллу Шиллеру. Последний даже подробно описал свой визит домой к Оричу в январе 1994 года: «Холодным и снежным вечером я сидел в его комнате и смотрел шокирующую видеозапись того, что можно было бы назвать „Великими хитами“ Насера Орича. Там были горящие здания, отрезанные головы и бегущие люди. Орич все время ухмылялся, восхищаясь своей работой. „Мы устроили им засаду“, — сказал он. В следующем ряде кадров были показаны мертвые тела людей, погибших от взрывов. „Мы отправили их на Луну“, — хвастался он».
И еще со скрижалей миров с техногенными и вторичными порталами энергооболочка сняла информацию о том, что судья Апелляционной палаты Гаагского Трибунала (конечная инстанция) Вольфганг Шомбург, полностью оправдав подсудимого Насера Орича, заявил, что тот не контролировал войска боснийских мусульман, убивавших сербов: «Доказательств, что преступления совершены, недостаточно для того, чтобы человек был осужден за них. Преступление требует фактов, подтверждающих, что именно подсудимый ответственен за совершенное — только в этом случае может быть принят обвинительный приговор. Апелляционная палата не имеет никаких сомнений, что военные преступления были совершены в отношении сербов, находившихся в Сребренице. Но тот факт, что преступления имели место, не является достаточным основанием для осуждения подсудимого».
Я сделал себе заметку приобщить этих западных деятелей к делу о геноциде сербского народа как пособников, фактически соучастников, творящихся зверств: журналистов, начиная прямо с этого мира, а судью, который пока еще не успел ничего накосячить, во всех последующих. Вообще-то в этом злодеянии виновна вся западная цивилизация, с одинаковым равнодушием угнетавшая и истреблявшая ирландцев, американских индейцев, африканских негров, китайцев, русских и сербов. Подобные деятели — это только иаркие ее представители, которые пойдут у следствия «паровозом», потянув за собой остальных. По подвигам им будет награда, по мощам и елей.
Ну а сегодня днем у меня запланирована встреча с одним из известнейших политических деятелей России двадцать первого века Сергеем Кужугетовичем Шойгу. Тут он пока не выбился в первые ряды и не демонстрирует каких-либо явственных политических предпочтений, что, в общем-то, и понятно. В нынешнем болоте с лягушками, именуемом российским политикумом, некого пока предпочитать. И даже Вольфыч не дотягивает до положения серьезной патриотической силы, а потому работает возмутителем спокойствия, заставляя это болото злобно шипеть и исходить зловонными кишечными газами. Поэтому контакт был организован не через него, а посредством господина Гусева, который в Москве известен всем и каждому, и в силу своего нейтрального положения вхож в любой дом.
Как всегда в подобных случаях, будущего партнера пригласили в редакцию «Московского комсомольца», как бы на большое интервью, ведь тот не какой-нибудь хрен с горы, а целый Министр Российской Федерации по делам гражданской обороны, чрезвычайным ситуациям и ликвидации последствий стихийных бедствий. В ельцинской России ничего стихийно-катастрофического пока не случалось (до землетрясения на Сахалине, уничтожившего поселок Нефтегорск еще полгода), да и самому министру всего-то тридцать девять лет, но тем не менее особенного удивления у моего будущего контрагента это приглашение не вызвало. Пришел как миленький: подобными приглашениями, если это не какой-то желтый листок, государственные люди обычно не манкируют.
Кстати, золотой грант (под золотую же акцию*) на создание телеканала, совместного с московской мэрией, я своему первому партнеру выдал, предупредив, что некоторое время в кошки-мышки я с западной цивилизацией еще поиграю, а потом все дымом вылетит в трубу. Мол, поэтому конвертировать выданные средства в инвалюту, закупить оборудование и ввезти его на территорию Российской Федерации требуется как можно скорее. Последнее — самое главное, потому что пока о моей связи с Россией и в частности с ним, господином Гусевым, никто не подозревает, все будет нормально. Но как только тайное станет явным, то господа европейцы сразу же наложат лапу на то, что им не принадлежит. Это они умеют очень хорошо. Пираты, колониалисты и разбойники, что с них взять.
Примечание авторов:*
В коммерческой неразворотливости Павла Гусева еще никто обвинить не мог, так что процесс создания телеканала закипел у него с места в карьер. Нашлись и журналисты, и технические работники, студийное оборудование закуплено, и на днях пройдет через таможню. Ожидаемый первый выход в эфир — тридцать первое декабря сего года. Будет тот самый новогодний штурм Грозного или нет, еще бабушка надвое сказала, но все равно появление нового телеканала на данную дату будет весьма своевременным. Мне еще предстоит ведрами сливать компрометирующие видеоматериалы на разных демократических и «государственных» деятелей, которые лишние на этом празднике жизни, но отрывать им головы собственноручно будет совершенно неправильным.
А вот и он, тувинский почтальон… Через просмотровое окно я наблюдаю, как Сергей Шойгу входит в редакцию, и его тут же направляют прямо в кабинет шефа. Мол, все разговоры уже там.
— Здравствуйте, Сергей Кужугетович, — пожав гостю руку, начал господин Гусев. — Я пригласил вас потому, что знакомство с вами желает свести один интересный человек — на данный момент, возможно, самый влиятельный политический актор на планете Земля.
Шойгу недоуменно оглядывается, и тут я превращаю просмотровое окно в полноценный портал, делаю шаг вперед и, благосклонно кивнув, говорю:
— Добрый день, господа. Очень рад вас видеть.
— Добрый день, господин Серегин, — ответил Павел Гусев и специально для своего гостя добавил официальным тоном: — Господин Шойгу, позвольте представить вам Его Императорское Величество Сергия сына Сергия из рода Сергиев, верховного главнокомандующего Четвертой Галактической Империей, для своих Сергея Сергеевича Серегина, Специального Исполнительного Агента Творца Всего Сущего, Адепта Силы и Порядка, Бича Божьего и Защитника Земли Русской, а также Божьей милостью и выбором народа самовластного князя Великой Артании.
— Добрый день, господин Сергий, то есть Серегин, — полностью сохранив самообладание, ответил Шойгу. — Никогда не думал, что моя скромная персона заинтересует такого человека, как вы.
— Ваша персона может быть скромной для кого угодно, только не для меня, — парировал я. — Так уж получилось, что мне известно ваше будущее как минимум на тридцать лет вперед. И в этом новом прекрасном мире, который нам еще предстоит построить на руинах, пепелище и гноище, масштаб вашей личности меньше не станет, скорее, наоборот. А еще вы занимаетесь благим, можно сказать, священным делом спасения человеческих жизней, и это для меня тоже решительно интересно, потому что я тоже спасаю людей, только не при стихийных, а политических катаклизмах. Представьте себе: была страна, не очень счастливая, но и отнюдь не несчастная, но кто-то могущественный и очень недобрый признал ее дальнейшее существование ненужным, науськал бешеных псов, и вот уже люди на ее руинах убивают друг друга будто дикие звери, горячая кровь течет рекой, а так называемое мировое сообщество веселым улюлюканьем подстрекает палачей сербской нации, априори оправдывая их зверства. А такое явление будет пострашнее даже землетрясения в Спитаке.
— Да, — с непроницаемым лицом подтвердил Шойгу, — благодаря Павлу Николаевичу и, как я понимаю, с вашей подачи, нам теперь хорошо известно, что такое современное людоедство и откуда оно взялось. Однако какое отношение ко всему этому имеет министр по чрезвычайным ситуациям Российской Федерации?
— С одной стороны, это отношение самое прямое, а с другой, весьма опосредованное, — ответил я. — Во-первых, как министру по чрезвычайным ситуациям я могу предоставить вам доступ ко всей невоенной информации, которую собирает с этого мира моя орбитальная сканирующая сеть. Вам будет ведомо, где имеются угрозы ураганов, землетрясений, природных лесных и торфяных пожаров, катастрофических наводнений из-за затяжных дождей, что особенно опасно в горной местности и всего прочего, что называется стихийными бедствиями. Упредить — это в значительной степени победить. А если ваших скромных возможностей будет недостаточно для купирования ситуации, Империя придет вам на выручку всей своей мощью. Службы, подобной вашей, у меня пока нет, зато имеются: полностью оснащенные саперные подразделения, способные в кратчайшие сроки разбирать развалины, не подгоняя к ним тяжелую технику, оборудование, умеющее обнаруживать под обломками и в заваленных шахтах живых людей, а также хорошо отлаженная медицинская служба как полевого, так и стационарного типа. Все раненые и искалеченные при стихийных бедствиях, в первую очередь, женщины и дети, кого будет невозможно полностью излечить в ваших условиях, пройдут полный курс лечения и реабилитации и вернутся по домам исцеленными и трудоспособными. И только мертвых мы оживлять не можем, потому что такие полномочия Творец Всего Сущего не делегирует никому. Во-вторых, в самое ближайшее время у вас на Северном Кавказе начнется операция по наведению конституционного порядка, в переводе с юридическо-казуистического языка, локальная гражданская война. Это тоже стихийное бедствие, только, с позволения сказать, рукотворного характера, от которого будет страдать население как самой Чечни, так и окрестных российских регионов. Боевые действия в условиях современного густо застроенного города — это еще тот ужас, основными жертвами которого станут как раз не причастные ни к чему плохому гражданские люди. При этом не исключена угроза массовых терактов, ибо окопавшая в Грозном ичкерийская верхушка по своим моральным качествам ничуть не лучше боснийских людоедов, которых мои легионеры-интернационалисты недавно ликвидировали в Сараеве. Случись вашим людям работать в условиях, приравненным к боевым, мои подразделения обеспечат им охрану и оборону, а все, кто попытается на них напрыгнуть, жить будут очень недолго, но крайне интересно. Когда во мне просыпается Бич Божий, в аду бросают все дела и бегут перенимать передовой опыт.
Некоторое время Сергей Шойгу молча думал, потом с сомнением спросил:
— И сколько нам это будет стоить?
— Нисколько, — ничуть не кокетничая, ответил я. — Для меня невместно брать плату с тех, кого я берусь защищать. Деньги ничто, а люди все. Напротив, если у вашей службы возникнут финансовые сложности или необходимость в срочных закупках, я выдам вам грант любых размеров, только не в долларах, фунтах, франках или марках, а в весовых золотых слитках высшей пробы пять девяток. Все, что угодно, лишь бы эти средства пошли на благое дело, а не осели по разным частным карманам.
— Да, — подтвердил Павел Гусев, — господин Серегин такое может и всегда делает, а потому те, кто с ним сотрудничает, никогда об этом не жалеют.
— Ну хорошо, господин Серегин, — кивнул Шойгу. — Предположим, я согласен. Теперь скажите, что мы будем делать дальше?
— Поскольку торговать котами в мешках не в моих правилах, приглашаю вас к себе на императорскую яхту, а затем на свой флагманский линкор планетарного подавления «Неумолимый». Эта моя главная ударная единица сейчас находится в ближнем космическом пространстве соседнего с вами мира. Переводить его к вам сюда я счел преждевременным, потому что тогда разные нехорошие люди толпами начали бы сигать из окошек, а такое на данный момент не нужно. Пусть пока любуются на авангард моего флота и привыкают к мысли, что все хорошее для них закончилось. Кроме всего прочего, я хочу, чтобы вы все увидели собственными глазами и пощупали рукам, и с полной уверенностью знали, что есть, а чего нет. Однако не следует делать так, чтобы персонал сего богоугодного заведения думал, что в кабинете их шефа посетители исчезают бесследно. Сейчас вы выйдете из этого кабинета и из редакции, сядете в лифт, и тогда я открою вам такую же дверь в свои владения. У меня все просто: одна нога здесь, а другая уже там. Вернетесь вы в любое место по вашему выбору, причем с карманами, полными самых отборных впечатлений.
Думал мой будущий партнер всего ничего, и в итоге согласился на все и сразу.
20 ноября 1994 года. 11:25. Вашингтон, Белый дом, Овальный кабинет
Президент Соединенных Штатов Америки Уильям Джефферсон (Билл) Клинтон
Никогда еще нашей Америке не приходилось оказываться в таком положении. Вся наша государственная конструкция, совершенствующаяся годами и столетиями, сломалась в одночасье. Американская система была нацелена на гегемонию Соединенных Штатов в мире, и ничто никогда не смогло бы нарушить работу ее четко отлаженного механизма, кроме… потустороннего вмешательства. Но о возможности подобного вмешательства мы прежде не задумывались. В нашем рациональном мире было все просто, и простота заключалась в одном принципе — все решает сила.
Кто мог бы стать сильнее нас? Разве только Советы. Но мы уничтожили своих соперников, превратили в пыль их былое могущество, и оставалось лишь добить их окончательно, чтобы никогда, никогда русские уже не подняли головы. Чтобы жили они в вечном унижении, неся на своих головах позор и сожаление, что когда-то выбрали ИНОЙ путь развития, приведший к тому, что они осмелились противостоять нам. Вечная заноза — Россия! Почему она вообще до сих пор имеется на карте мира? В любом состоянии, но она продолжает существовать, точно бессмертный вампир.
Да, у русских была мощная держава, с которой следовало вести себя осмотрительно. Более того — им удалось создать особую цивилизацию, чьи идеи переняло полмира, а остальные полмира внимательно прислушивались. И это было опасно для нашей цивилизации. Россия несла угрозу, которая незримой, но хорошо ощущаемой тучей постоянно нависала над нами. Скольких американцев это довело до психоза! «Русские идут!» — вот что жило в каждом из нас, заставляя особо впечатлительных выбрасываться из окон и пачками глотать снотворное.
Мы боролись. Мы разрабатывали стратегии, привлекали лучшие умы, чтобы эта угроза была ликвидирована навсегда. Казалось бы, мы замахнулись на невозможное. Однако систематизированный подход и упорное стремление к достижению цели, свойственные нашему американскому народу, как всегда, помогли добиться желаемого. Американцы побеждали всегда. Потому что мы — особенный народ, можно сказать, исключительная нация. И именно нам предназначалось владеть этим миром и диктовать остальным свои правила. В конце концов, что в этом плохого? Мы смогли бы обеспечить порядок по всему земному шару, наладить крепкую, нерушимую систему. Русские к такому не способны. Семьдесят три года они жили под властью коммунистической химеры, однако при этом заставляя остальных трястись от страха, что они придут и заставят жить по своим правилам.
Но вот подкосились глиняные ноги этого колосса — Советского союза — и он рухнул и стал разлагаться, так как быстро похоронить его и было невозможно; все процессы должны были идти естественным путем, и оставалось только ждать, попутно роя гиганту могилу. И мы делали это старательно: готовились сделать страны Восточной Европы членами блока НАТО, обрабатывали в соответствующем ключе правительства постсоветских стран и через своих советников-агентов старались окончательно и необратимо деморализовать и разрушить российскую государственность.
Гибель и разложение колосса не могло не породить соответствующих созданий. Точно крупный опарыш, наевшийся мертвечины, из недр павшей коммунистической действительности вылез на свет мистер Ельцин, алчный честолюбец, алкоголик и просто дурак… В Америке такой человек не смог бы стать даже мэром мелкого городка. Но эти недалекие русские, убегая из голодного коммунистического «рая», выбрали себе его главой государства, а, как известно, у каждого народа такой президент, какого он заслуживает.
«Друг Борис» не замечал моего презрения, которое я, впрочем, тщательно скрывал. Это был идеальный президент для России, просто подарок: он не артачился, на все соглашался, и, самое главное, буквально преклонялся перед нашей державой. Он так хотел нашей дружбы и расположения, что напоминал пса, подобострастно виляющего хвостом перед хозяином за подачку. И мы его заботливо подкармливали, хвалили и трепали по загривку, видя, что Борису плевать на свою страну. Кроме того, это был человек в стадии деградации личности, вызванной алкогольной зависимостью — настолько прогрессирующей, что грустно и одновременно забавно было смотреть на его советников, отчаянно пытающихся загладить разные его оплошности (то есть пьяные выходки).
Я ненавидел алкоголиков, и хорошо помню то чувство стыда, которое неизменно преследует близких такого человека. Таковым было мой отчим, от которого в семье было мало толку, однако этот факт сослужил мне хорошую службу: я рано научился заботиться о себе. Но главный бонус заключался в другом. О, этот бонус оказался столь значим, что я не могу не испытывать к отчиму благодарности. Это — его фамилия, которую я по собственному желанию взял в пятнадцать лет. Еще бы мне было ее не взять! Уже тогда я собирался стать большим человеком, но с родной фамилией мне это никогда бы не удалось. Там, где все решает голосование, тебя могут отвергнуть только за то, что на тебе стоит это клеймо. Моя фамилия звучала как «провал, фиаско, гниль, упадок»*… Еще ребенком мне частенько приходилось терпеть из-за нее насмешки.
Примечание авторов:*
Да, в этом смысле мне очень повезло с отчимом. Когда я стал Клинтоном, то ушли даже подростковые комплексы. Я будто переродился. Я стал ощущать себя значимым, перспективным, удачливым. Даже в зеркале я казался себе намного симпатичнее.
Впрочем, за внешность уже стоило сказать спасибо родному отцу, которого я не знал. Девчонки всегда обращали на меня внимание, но почему-то мне нравились совсем не те, кому нравился я. А в тринадцать лет у меня случилась первая любовь… Эта девушка была на два года старше, и я увивался за ней хвостиком; она же относилась ко мне как к ребенку, с оттенком дружеского покровительства, называя '«медвежонком Билли». И уже вовсю встречалась с другими, взрослыми парнями… Но она была первая, кто затронул мне что-то что-то плотское. Образ ее вызывал эротические фантазии, хотя при этом я даже и не мечтал о каком-то сближении. Я действительно любил ее, и навсегда запомнил эти зеленые глаза, румянец на щеках, пухлые коленки… Своей взрослой медлительной грацией она была похожа на большую ленивую кошку.
С тех пор мне нравились именно такие: грудастые, широкобедрые, с мягкими чертами лица, с поволокой в глазах. Но, черт возьми, среди тех, на ком я мог бы жениться, таковых не было. Ко мне проявляли интерес этакие «классические» красотки: худые и скуластые. Я, конечно, пользовался их вниманием, завязывая романы и интрижки, но своего идеала так и не нашел.
Как у меня закрутилось с Хиллари, я до сих пор не могу понять до конца. Казалось бы, она являла собой полную противоположность моему представлению о желанной женщине. Глаза ее смотрели прямо, узкое лицо выражало уверенность в себе, выдавая сильную целеустремленную натуру. Ни малейшей томности не было в ее облике. Однако она была умна и по-своему, по-особенному, очаровательна и не похожа на других. И потому не заметить ее было невозможно, так что я при встрече откровенно пялился на нее, не имея каких-то особых намерений. Но когда она заговорила со мной… В тот момент я отчего-то испытал необычайный прилив счастья. В ней мне почудилось что-то родственное — такого не возникало при общении ни с одной другой девушкой. Те, другие, все были какие-то одинаковые… И все они сразу поблекли по сравнению с Хиллари. Сам себе удивляясь, я все отчетливее понимал, что отныне мы с ней связаны навек.
После свадьбы я убедился, что эта женщина — действительно подарок судьбы. Она помогла мне добиться большого успеха. Правда, она была слишком властной, но всякий раз я понимал, что характер ее дополняет мой таким образом, что мы составляем идеальный тандем. Ее честолюбие делало ее этакой «железной леди». Да, у нас, как и в любой семье, случались и ссоры, и скандалы. Но при этом я всегда знал, что она уважает меня. Ни разу она не позволила себе высказаться в мой адрес унизительно — все ее претензии были обоснованы и четко сформулированы.
Собственно, недолго мне пришлось оставаться верным мужем. Когда я обрел существенное влияние, став губернатором штата, в моей жизни стали появляться искушения в образе женщин, с которыми приходилось работать вместе. И я хорошо ощутил преимущества своего положения. Что характерно: большинство этих женщин старались соблазнить меня не ради какого-то продвижения по службе — нет, они просто испытывали влечение ко мне как к мужчине. Мне это льстило. Хиллари была довольно холодна в постели… Секс не входил в число ее приоритетов. Собственно, в ней и не было ничего сексуального. Вся ее жизненная энергия уходила на достижение того, что мы с ней называли успехом, сходясь в понимании этого слова. И я изначально не ждал от нее бурных страстей. Но мой собственный темперамент заставлял искать необходимых впечатлений на стороне… Хиллари догадывалась, конечно. Но не поднимала эту тему. И я был ей благодарен за это. Кажется, она изначально допускала, что ее красавец муж, достигнув определенных высот, не станет особо сдерживать себя. Разумеется, я должен был соблюдать приличия, делая так, чтобы мои интрижки не стали пищей для газетчиков. И мне это неизменно удавалось. Покладистые красавицы держали рот на замке.
И вот тут стоит отметить, что с тех пор, как я стал развивать политическую карьеру, в моем окружении появились женщины, не заметить которых было просто невозможно. Среди них попадались горячие штучки — именно такие, о каких мне мечталось. Сочные, свежие, эти девушки смотрели на меня влюбленными глазами, говорящими, что они готовы на все. И мне нравилось это, чертовски нравилось. С ними я испытывал то, чего не могло быть с Хиллари — я был желанным мужчиной. Для жены же я в первую очередь был атрибутом успеха, и это порой утомляло.
Когда же я стал президентом, то мои возможности расширились безгранично. Стажерки в Белый Дом поступали как на подбор — словно кто-то точно угадал мои предпочтения. Мало кто из них не был удостоен моего внимания. Они благоговели перед своим президентом, считая за огромную честь доставить ему удовольствие тем или иным способом. И ничего не требовали взамен. Отношения с ними были мимолетны, но никто из этих девушек не был мною обижен. Я жил как в раю. Но при этом всегда держал в голове слова Хиллари, сказанные перед тем, как мы заселились в главном правительственном здании: «Отныне ты — лицо страны, и следует быть в десять раз серьезней. Я не намерена пасти тебя и отслеживать твои интрижки. Но запомни: ничего не должно выплыть наружу. Никогда! Иначе нам конец».
Что ж, она была права. У меня было множество планов! Я собирался изменить Америку так, чтобы обо мне долго вспоминали с благодарностью. Но в стремлении к полному благополучию предстояли жесткие решения на мировой арене… Рейган и Буш заложили фундамент нашей гегемонии и подняли стены, мне же предстояло подвести это великолепное здание под крышу и провести отделочные работы. В первую очередь, влияние Соединенных Штатов должно стать безоговорочным: сначала нас должны бояться, и только потом уважать, а потому то, что мы делали с сербами было только началом. Закончив с ними, мы намеревались заняться Россией, у которой много природных богатств и мало воли к жизни, но достаточно народов, покоренных русскими царями, которые с радостью вцепятся в глотку былым господам. И фактор радикального ислама тут виделся одним из важнейших. Он помог нам победить русских в Афганистане и тем самым столкнуть их в пропасть распада, и он же должен был добить и окончательно уничтожить эту упрямую и зловредную нацию.
Ничего не должно было помешать этим планам. Могучий корабль Америки двигался своим неотвратимым курсом. Я думал о далеком будущем, воображая, как лет через двести, когда прекратятся войны, мы освоим космос с его неведомыми мирами… К той поре мы достигнем такого могущества и прогресса в технологиях и вооружениях, что сможем покорять и другие миры, которые, вероятно, все же существуют в просторах Галактики. Американская нация — это нация победителей! Все должны трепетать перед нашей мощью. Гуманизм? Он существует лишь на словах. Гуманизм русских сыграл им плохую службу. Им нужно было по-другому перекраивать мир после Второй Мировой войны. Впрочем, это не спасло бы их — ведь существуем мы. Рано или поздно их цивилизации пришел бы конец — ведь невозможно бесконечно возрождаться из пепла.
Все изменилось в один момент. Вспоминаю, как это было — и хочется думать, что все это дурной сон. Но нет, это реальность — и хуже и безнадежней невозможно себе вообразить.
Оказалось, что у Галактики уже есть Всемогущий Властелин, и он совсем не похож на полубезумного императора Палпатина из «Звездных войн»… Его возможности безграничны, а сам он напоминает древнеримских полководцев старого закала: суровый, холодный и безжалостно равнодушный. Но самое главное заключается в том, что Хозяин Галактики, называющий себя Императором — категорически против нашей гегемонии! И он показывает это, помимо обычных акций демонстрации военного превосходства, разными довольно оригинальными способами. Вот, три дня назад произошло такое, о чем разговоры не будут утихать еще долго… И когда я об этом вспоминаю, то меня буквально передергивает и обдает холодом — хотя, казалось бы, в происшествии можно найти и нечто забавное (юмористы, сукины дети, уже на все лады эксплуатируют эту тему — теперь на месяцы хватит).
Да, в то утро было у меня странное предчувствие… Как и у Хиллари. Она даже пролила свой кофе за завтраком себе на платье, чего никогда с ней прежде не случалось. Отчетливо стоит перед глазами эта картина: она вскакивает, хватает салфетку… и тут за окнами слышится какой-то необычный гул. В чем дело? Здание хорошо охраняется, и там просто не может быть никакой незапланированной активности!
Супруга, тут же забыв про пятно, бросается посмотреть, что происходит, а я, дожевывая кусок бекона, бросаюсь за ней.
И видим мы вот что. Весело зеленеющая лужайка перед Белым Домом залита солнцем. Прямо посередине ее открывается дыра в пространстве, и из нее толпой выбегают люди, то есть мужчины. Боже, да они все голые! Их уже около сотни там, и они продолжают выходить из ниоткуда! Лица у всех растерянные, красные от стыда и унижения; руками они прикрывают свои причиндалы, напряженно всматриваясь в окна здания. Ранее подобное происшествие уже случалось в Париже, куда Всемогущий Властелин выслал захваченных им в Боснии французских миротворцев. И вот теперь жертвой его жестокого насмешливого милосердия стали американцы… Лучше бы он их всех просто убил — тогда бы нам не пришлось испытывать чувство позора.
Хиллари издает какой-то сдавленный писк и прячется за занавеску. Мельком бросаю на нее взгляд: подбородок дрожит, лоб покраснел, глаза расширены, грудь вздымается — никогда я не видел ее в таком состоянии. Обеими руками она вцепилась в салфетку и терзает ее, продолжая наблюдать за происходящим. Я же не прячусь. Но кусок бекона, что я не успел дожевать, превращается в комок безвкусной ваты и продолжает оставаться у меня во рту. Тем временем голые парни все прибывают — с катастрофической быстротой. И это зрелище столь фантасмагорично и нелепо, что я непроизвольно начинаю промаргиваться, с тоской осознавая, что это не поможет.
А голых мужчин становится все больше. Судя по их телосложению и стрижкам, это наши военные. Беспомощные, они ежатся от ветерка, перебирают ногами, расходясь от той дыры, что выдавливает их сюда, чтобы дать место прибывающим товарищам. Вот их уже, пожалуй, больше тысячи… Отсюда, из окна, эта толпа напоминает розово-коричневую лужицу, растекающуюся по лужайке.
Я знаю, что должен что-то предпринять, однако шок, подобно которому я прежде не знал, не дает сделать ни одного движения. Боковым зрением вижу, что губы Хиллари шевелятся. Прислушавшись, разбираю ее хриплый шепот: «Это все он… проклятый колдун… Император! Неслыханное унижение… Конец Америке… Да-да, это конец… это конец… это конец…». Так она повторяет: «Это конец…», точно заевшая пластинка, и по ее лицу пробегают судороги, уродуя его до неузнаваемости. Теперь уже все мое внимание сосредоточено на ее лице. И вдруг совершенно неуместная, дикая в данных обстоятельствах мысль вспыхивает в мозгу: «Я никогда не любил эту злую, некрасивую женщину!». И мне становится страшно. Я знаю, что отныне между нами уже не будет тех отношений, что были раньше. Потому что рухнула их основа! Мы стремились к одной цели, но теперь, однозначно, она для нас недостижима. Более того — нас не просто унизили этими голыми мужчинами, а красноречиво показали, кто мы в глазах императора Галактики. По сути — голые все мы! Постольку, поскольку император видит нас настоящими — без всех этих лживых высоких фраз о гуманизме, демократии и справедливости. Голая для меня Хиллари — по сути, это расчетливая сука, которой важно лишь ее положение в обществе, богатство, власть, престиж и авторитет. Голый и я перед ней — морально незрелый, слабый подкаблучник, ничего из себя без жены не представляющий…
После этого мы с Хиллари перестали смотреть в глаза друг другу и старались поменьше общаться. Она как-то вдруг стала чужой, и я с трудом выносил ее общество. Что она могла мне посоветовать сейчас, когда мы уже не решаем свою судьбу, когда сладостная перспектива заполучить безграничное господство растворилась без следа? Все, на что положили жизнь поколения наших предков, все, что из века в век вдохновляло нашу нацию — все это неслось к неизбежному концу — к черту, в ад, в задницу!
С того дня прошло трое суток. Видя, что в бывшей Югославии творит император Галактики, необратимо ломая все то, что мы упорно воздвигали с одним намерением — уничтожить русский мир — я уже даже мысленно не сопротивлялся. Что нам оставалось делать? Лишь ждать своей участи. Возможно, что мы вообще будем стерты с лица земли… В эти дни меня посещали навязчивые мысли о том, что невозможно сменить свою родную фамилию. Как бы ты ни назвался, она остается на тебе невидимым отпечатком. Я так и остался Блайтом, и провал этот становится все более очевиден.
Однако я должен был продолжать исполнять свои обязанности. Понятно, что очень скоро император Галактики, решив, что я созрел, явится сюда для серьезного разговора. Это следовало ждать когда угодно.
Напряжение было велико. Я знал лишь один эффективный способ хоть ненадолго избавиться от него. Женщина… Та, новенькая, кареглазая брюнетка с чувственным ртом и аппетитной попкой. Она уже давно бросает томные взгляды в мою сторону и многозначительно улыбается. Я все оттягивал главный момент, но теперь он, кажется, настал… Эта девушка хочет меня, и запах ее возбужденного тела долго ощущается в Овальном кабинете, стоит ей туда ненадолго зайти. На этот раз все будет по-настоящему: я возьму ее прямо на столе — вот на этом, на котором сейчас лежат документы… Мне нужна хорошая разрядка. Я хочу, чтобы она громко стонала и кричала: «О мой президент! Трахай меня! Да! Да! Сильнее! Еще сильнее!».
Фантазия разыгралась, и я наконец вошел в то блаженное состояние, когда все заботы и тревоги отступили на задний план, а зов тела побуждал немедленно осуществить задуманное.
— Кошечка моя, — ласково сказал я, сняв трубку внутреннего телефона и набрав короткий номер, — зайди-ка на минутку, ты мне нужна.
20 ноября 1994 года, 17:55 СЕ., околоземное космическое пространство , императорская яхта Рион, рабочий кабинет ЕИВ
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Сказать честно, при ближайшем рассмотрении Истинным взглядом Сергей Шойгу оказался настоящим человеком — из той же когорты, что и Велизарий, Петр Багратион, братья Тучковы, Дмитрий Карбышев, Конкордий Красс и иные многие, являющиеся моими вернейшими соратниками. Вся разница только в том, что его место в родном мире, а не в рядах моего войска. Этому человеку, как и мне самому, обидно за Державу, вот только сделать по нынешним временам он может очень мало. Да и потом, вокруг президента Путина теснились такие склизкие личности, как Касьянов, Кудрин, Чубайс, Силуанов, Улюкаев, Шувалов и другие, меньше рангом (отдельная статья — окружение господина Медведева).
Сказать честно, еще в прошлой жизни хотелось купить большой флакон жидкости от блох, вшей, клещей, клопов и прочих кровососущих насекомых и подарить Владимиру Владимировичу для проведения системной дезинсекции. При этом Сергей Шойгу и Сергей Иванов интригами оказались оттеснены на периферию президентского окружения (интриговать либералы умеют). И если министр по чрезвычайным ситуациям был человеком нужным (дело делать кому-то надо), то Иванова с его разведывательным прошлым просто затоптали.
Однако в этом мире еще ничего не предрешено; во вторые президенты после Ельцина я наметил Евгения Максимовича Примакова, и уже тот передаст преемнику страну, очищенную от разных продвигателей безумных либеральных идей, чтобы не бродила российская государственность по буеракам, а прямой дорогой устремилась к лучшему будущему. И президентскую команду должны составить патриоты-государственники, без марксистских или либеральных заморочек, а не мошенники на доверии, готовые распродать страну оптом и в розницу, дабы получить со сделки свои законные два процента отката. Не знаю, как в других мирах, а в этом подобное сделать еще можно, главное, не суетиться и взвешивать меры воздействия на аптекарских весах, ибо правильно сказал Владимир Жириновский, что поломать местную российскую государственность очень легко, починить будет гораздо сложнее. И одним из винтиков такой идеальной государственной машины и должен стать товарищ Шойгу. Именно товарищ, а никакой не господин.
Поэтому я провел этого человека по Рион, познакомил с моей Верной-кораблем, товарищем Котельниковым и серой эйджел Мифрил Доной, показал сибх, горхинь и остроухих штурмпехотинок, внимательно наблюдая за подсознательными реакциями пациента. Потом, уже на «Неумолимом», я познакомил Сергея Шойгу с Климом Сервием, который у меня служит главным инструктором по инженерной части. Также он имел честь лицезреть темных, и светлых эйджел, и представительниц боевого хуман-горхского гибрида, и я опять не заметил никаких отрицательных реакций. Наоборот, глядя на то, как улыбаясь, отдают мне честь представительницы многонациональной и многорасовой команды (про улыбку горхини я уже говорил) мой гость несколько расслабился, убедившись, что тут никого не волнует его собственное или чье-нибудь еще национальное происхождение. Сильно подозреваю, что на родине альтернативно одаренные национальные интеллигенты шипели ему вслед: «Он не тувинец», а в Москве аналогично мыслящие граждане шептались у него за спиной: «Чурка»*.
Примечание авторов:*
А еще на «Неумолимом» я показал своему гостю большой и малый десантный челноки, объяснив, что каждый из них оборудован генератором буксировочных лучей, позволяющим им без всяких строп, тросов или цепей поднимать и переносить с места на место массивные предметы. «Святогор», например, в состоянии поймать падающий с небес горбатый «Боинг» с пассажирами и опустить на грешную землю, будто пушинку. Захват при этом производится за всю массу перемещаемого объекта, так что сломаться и развалиться на части от приложенных нагрузок тот никак не может. Малому челноку по силам оперировать грузами массой в двадцать-тридцать тонн, и наилучшим образом подходит на роль летающего подъемного крана или спасательного средства, способного выдернуть из бушующего моря шлюпку с потерпевшими кораблекрушение. В Боснии местное человечество увидело лицо Империи, обращенное к врагам — суровое, брутальное и зачастую беспощадное, а в случае, если где-то на территории Российской Федерации (в первую очередь) произойдут какие-нибудь стихийные бедствия, то мир увидит совсем другой ее облик, предназначенный для друзей и просто хороших людей.
Также я рассказал товарищу Шойгу, что в Основном Потоке в час ночи двадцать восьмого мая девяносто пятого года на Сахалине произошло почти восьмибалльное землетрясение, фактически стершее с лица земли поселок Нефтегорск, застроенный пресловутыми панельными хрущобами, что не были предназначены для сейсмоопасных районов. Из трех тысяч жителей почти две тысячи погибли, еще пятьсот пришлось извлекать из-под завалов. Осложняли ситуацию хроническое недофинансирование (за первые пять лет «демократии» на Сахалине были закрыты тридцать сейсмостанций), разрыв проводной телефонной связи и вялая реакция местных властей, не поверивших первым сообщениям о катастрофическом характере стихийного бедствия. Когда очаг землетрясения расположен неглубоко, то в самой близи от места сплошных разрушений могут только качаться люстры.
Три тысячи спасателей МЧС на восьми самолетах Ил-76 прибыли из Москвы только через тридцать шесть часов после катастрофы. Но это и понятно. Первую задержку создали разрушение линий связи и тормозная реакция местных властей. Вторую обеспечила разница в восемь часовых поясов: когда на месте осознали масштабы катастрофы, то в Москве уже была глубокая ночь. Третья возникла из-за того, что перед вылетом нужно было собрать людей и все необходимое и загрузить на самолеты. Четвертую задержку вызвал восьмичасовой перелет из Москвы до Сахалина практически на пределе дальности груженого транспортника Ил-76. Пятая случилась из-за того, что от аэропорта прибытия до места катастрофы нужно было проехать двести километров по извилистым сахалинским дорогам.
Отдельный вопрос следует задавать Борису Ельцину по поводу того, что он отказался от помощи, предложенной японским правительством, заявив*: «Мы пока в силах справиться сами, а то потом могут сказать нам: отдавайте Курильские острова». Связь помощи при землетрясении и больной для японцев темой «Северных территорий» могла привидеться только с пьяных глаз. Кстати, в Японии семнадцатого января девяносто пятого года в городе Кобе тоже случилось катастрофическое землетрясение со схожими характеристиками. Но только там погибло не семьдесят пять процентов городского населения, как в Нефтегорске, а менее половины процента. Однако японское правительство также критиковали за неторопливость, неразворотливость и бюрократическую волокиту. Мол, даже японская мафия (якудза) поставляла пострадавшим питьевую воду и продукты питания.
Историческая справка:
Все это со злым матерком я изложил своему собеседнику, добавив, что знание точного времени катастрофы в Основном Потоке нам почти ничего не дает. С того момента, как я вломился в этот мир, будто танк в камыши, генератор вероятности раскрутился заново, и местная история зашкандыбала своим путем. Теперь землетрясение может произойти как раньше назначенной даты (и тогда оно будет слабее), так и позже (с большими разрушениями и жертвами). Единственное, что не может измениться, это положение гипоцентра, потому что это явление объективное и является точкой концентрации наибольших напряжений между двумя литосферными плитами. Когда-нибудь, через несколько миллионов лет, на месте Камчатки, Курил, Сахалина и Японских островов вырастет меридианальная горная система вроде Анд или Кордильер, а пока там живут и работают люди, которых следует защищать от разных природных неприятностей.
Именно поэтому я выдаю министру по чрезвычайным ситуациям планшет орбитальной сканирующей сети, которая области напряжения в земной коре и зарождающиеся тайфуны распознает не хуже сосредотачивающихся вражеских ударных группировок. Если в какой-то местности назрела концентрация напряжений, грозящих катастрофическими последствиями, то людей из угрожаемого района следует заблаговременно эвакуировать, или, по крайне мере, по летнему времени переселить в палаточные лагеря.
— Даже так? — спросил Сергей Шойгу.
— Именно так, — ответил я. — С Землей-матушкой не шутят — она такого обращения не понимает. Чуть промедлил с необходимыми действиями — и готовы массовые похороны жертв стихийного бедствия. А оно вам надо? И, самое главное, надо ли это тем, кого потом придется хоронить?
— Нет, — твердо ответил мой собеседник, — такого нам не надо. Люди хотят жить, и жить счастливо, и наш долг — обеспечить им такое существование.
— Счастливое существование народа — вопрос отдельный, можно сказать, политический, — сказал я, в два шага проводя своего гостя с «Неумолимого» обратно на борт Рион. — Но сущность политика внутри вас пока крепко спит, и проснется не раньше, чем для России грянут минуты роковые. Хорошенько подумайте, нужно ли вам самому будить ее раньше времени и вставать в ряды борцов со злом, в то время как быть только министром по чрезвычайным ситуациям гораздо проще и безопаснее. Стихийные явления, конечно, бывают смертельно опасными, но в них нет зла как такового, ибо они неразумны и сами по себе не стремятся убить как можно больше людей. Политиканы, обезумевшие от алчности и жажды абсолютной власти, гораздо опаснее. Они убивают совершенно осмысленно, из самых низменных побуждений, зачастую с одной лишь целью — защитить свое господствующее положение, достигнутое самым неправедным путем. Они знают, или, по крайней мере, подозревают, что любая мошенническая сделка может быть оспорена, обман неизбежно раскроется, ограбленные наберутся сил и придут за своими деньгами, да и любая силовая гегемония конечна во времени, ибо фатально истощает потенциал того племени, которое взялось за это небогоугодное занятие.
— Так, значит, вы считаете нынешнюю глобализацию неприемлемым злом? — спросил Шойгу. — Нам все это объясняли совершенно по-иному.
Глобализация, основанная на праве одной исключительной нации грабить все остальные, под страхом полного разрушения и уничтожения, и в самом деле должна быть отправлена в мусорное ведро истории, — ответил я. — Господство — это совершенно не христианская идея, и люди, что в нее верят, служат не Богу, а Сатане. А этот господин от меня прячется — боится не устоять в схватке и потерять свои рога и висящие причиндалы. Впрочем, как говорит мой опыт, обычно люди сами создают себе очередного сатану, окликают его по имени, кормят кровью еще не рожденных младенцев, а потом удивляются, что он начинает пожирать их самих. Впрочем, самые заметные персонажи в демократическом балагане — это, как правило, не более, чем куклы-марионетки, за ниточки которых дергают люди, стремящиеся не афишировать своего существования. Гитлер, являвшийся прямой квинтэссенцией зла, это исключение, а вот Клемансо, Даладье, Черчилли, Чемберлены и Рейганы являются правилом. Не в своих интересах они действуют, а с ведома и по поручению крупных собственников, преимущественно банкиров, которые ради защиты своих трехсот процентов прибыли готовы весь мир превратить в филиал ада.
— И, как я понимаю, среди наших родных осин все происходит точно так же, — полуутвердительно-полувопросительно произнес мой гость.
— Да, — подтвердил я. — Те люди, что кривляются в Думе и составляют собой правительство — по большей части не более, чем статисты. Люди дела, вроде вас, это не правило, а исключение, и то лишь потому, что это самое дело кому-то надо делать. Истинные хозяева жизни, будущие владельцы всего того, что советский народ нажил непосильным трудом, должны появиться на сцене позже, чтобы с благодарностью принять подаренную собственность и поудобнее устроиться в приятной для себя действительности. И эти тоже будут помнить, что все, что у них имеется, украдено у государства, то есть у народа, а потому результаты своей экономической деятельности станут складывать в стопки в западных банках, дабы в момент перемены обстановки не бежать от тюрьмы прямо к суме. Идея это откровенно тухлая, потому что на Западе сами по себе эти люди никому не нужны, и как только они утратят возможность выкачивать деньги из своей страны, их богатства подвергнут самой бессовестной экспроприации. Но российскому народу, ограбленному и униженному, от этого будет не легче. Более того, когда наступят тучные годы, в европейских и американских банках будут складироваться и государственные резервы. А потом, когда отношения с Западом испортятся и даже накалятся, потому что возрождению России он будет сопротивляться яростно и ожесточенно, эти активы окажутся замороженными, а Россия с ног до головы обложена санкциями. И это тоже требуется иметь в виду в плане того, что доверять грабителям с большой дороги, пиратам и колониалистам нельзя ни в коем случае. Люди со временем не меняются, и, едва только позволят обстоятельства, из-под маски записных добряков, гуманистов и демократов тут же выглядывает знакомое хищное мурло.
— И что вы предлагаете? — со всей серьезностью спросил Шойгу. — Насколько я понимаю, вы не стали бы распинаться передо мной так подробно только для того, чтобы выпустить пар в свисток.
— Да, такое предложение у меня есть, — подтвердил я. — Есть в российском политикуме один человек, желающий жить в стране, которой не надо стыдиться. Все считают его клоуном, но на самом деле он совершенно серьезен, и я вижу это своими особыми способностями. Зато его оппоненты и справа и слева, чьи лица официальны и строги, имеют только желание, как можно дольше выступать в демократическом балагане. Одни из них сойдут со сцены в ближайшие годы, другие будут красоваться на афишах еще десятилетия, но в любом случае полезный выхлоп от них будет равен нулю, а вот вреда они смогут причинить немало.
— Жириновский? — прямо спросил мой гость.
— Да, он, — утвердительно кивнул я. — Как министр по чрезвычайным ситуациям вы безупречны уже сейчас, а вот как политик вы пока чистый лист, человек, которого еще никто не знает. Если два человека хотят своей стране добра, то они непременно сработаются. А если этого не произошло, значит, один из них или оба хотели добра только себе. Понимаете?
— Да, — кивнул Шойгу, — я тоже хочу жить в стране, которой не надо стыдиться, только не знаю, что для этого нужно сделать.
— Знание — дело наживное, — заверил я. — Вы будете первым правильным человеком, кого я подключу к создаваемой партии патриотического консенсуса, но отнюдь не последним. Есть еще в России люди, достойные звания строителей нового общества. Нового не в смысле коммунизма, ибо у вас тут эта идея оказалась отработанным материалом, нового в качестве отношений между властью и народом. Впрочем, об этом позже, а сейчас давайте посмотрим, что поделывает предводитель уже почти убитой мною американской гегемонии. Я вообще не против существования американской нации и даже Соединенных Штатов как государства, однако пусть эта гопа сидит у себя дома и не лезет к соседям ни с поучениями, ни тем более с грабительскими намерениями.
— И что, вы можете вот так зайти к любому? — полюбопытствовал мой гость.
— Могу, — сказал я, — но почти никогда так не делаю, если мне не требуется внезапно прийти и взять негодяя за шкирку. Впрочем, Овальный кабинет — это не супружеская спальня, а официальное присутственное место, потому внезапный визит туда нельзя считать вторжением в частную жизнь…
Открывая просмотровое окно, я не имел в виду ничего дурного, ожидая увидеть американского президента работающим с документами. Однако представшая перед нами картина не имела ничего общего с управленческо-бюрократической деятельностью. Прямо на президентском столе широким голым задом сидела секретарша-брюнетка, а Блин Клинтон, спустив до колен брюки с трусами, пенетрировал ее с энтузиазмом забойщика-стахановца. Видимо, дело шло уже к концу, потому что шалун Билли рычал, как цепной пес, а его баба, подвывая, выкрикивала: «О, мистер президент! Да! Да! Жарь меня! Сильнее! Еще сильнее! Да-а-а-а!».
Мой гость, кажется, даже поперхнулся при виде этого яркого образчика американского офисного порно.
— Эээ… кхм… и что, там так всегда? — вполголоса спросил он, будто нас могли услышать.
— Не всегда, но, думаю, очень часто, — так же тихо ответил я. — Сейчас я вижу, что у президента Клинтона имеется привлекательная внешность и половой темперамент, как у кобеля эрдельтерьера, а мозги напрочь отсутствуют. Отсюда и политическая агрессивность. Однако мозги есть у его женушки, проходящей по делу как миссис Вау и Хилларюга. Но та своего благоверного не сдерживает, а только подстегивает, из-за чего ваш мир переживает множество несчастий. Однако это мы удачно зашли… Сейчас они закончат свои игры, мы войдем и, пока не спал пыл и жар, будем ковать железо, то есть разговаривать разговоры.
— А это будет удобно? — спросил Сергей Шойгу.
— Неудобно спать на потолке и надевать штаны через голову, — назидательно ответил я. — Все остальное может быть уместно или неуместно. Так вот: с таким образчиком самовлюбленного бабуина, как Билл Клинтон, уместно все, и даже немного больше, особенно если учесть, сколько людей по его приказу были убиты или стали беженцами, сколько жен овдовели, сколько детей осиротело. И это я еще не собираюсь арестовывать его прямо сейчас, просто скажу пару ласковых и продемонстрирую свое презрение. Мизансцена «Не ждали, господа?» — читали, небось, у Пикуля в романе «Пером и шпагой»?
Сразу после того, как мистер Клинтон дернулся последний раз и обмяк, я превратил просмотровое окно в портал и сказал на джентльменской версии аглицкого языка с оксфордским акцентом:
— Добрый день, Билл. Не ожидал застать тебя за столь компрометирующим занятием.
Обернувшийся на голос Блин Клинтон побелел, как финская бумага, и машинально прикрыл ладонями мотню, а его баба и вовсе потеряла сознание, грохнувшись навзничь с раздвинутыми ногами на тот самый стол, где временный любовник только что имел ее с таким азартом. Чего это они? Ах, да! Это из меня на мгновение вынырнул младший архангел, чтобы одним глазком глянуть на столь знатного мерзавца и его шлюху, сморщился, как при виде тухлятины (ибо блуд — он и в Овальном кабинете блуд), после чего вернулся к более интересному делу, то есть общению через Единство с искином Агриппой. Заинтересовала, его, понимаешь, реальность Неоримской империи.
— Э-э-э-э… — проблеял американский президент, — мистер Сергий?
— Да, — ответил я, — а ты кого тут ждал с визитом своей нечистой совестью — черта лысого с вилами, рогами и хвостом?
Билли покраснел и опустил голову, будто старшеклассник, которого строгий учитель поймал за курением в туалете.
— Э-э-э… — пробормотал он, — я не хотел….
— Хотел, и даже очень, — возразил я. — Энтузиазм был неподдельный. Порноактеры, которые после третьего дубля действительно ничего не хотят, исполняют подобные номера с гораздо меньшей достоверностью.
— Нет, мистер Сергий, — отмахнулся Блин Клинтон, — я имел в виду не это, а Боснию, Хорватию и прочую политику.
— А вот тут, приятель, кто чего хотел или не хотел, покажет вскрытие, то есть следствие, — ответил я. — Про ваш долбаный двухпартийный консенсус мне прекрасно известно, поэтому лишнего на тебя никто не повесит. Да и сейчас я не собираюсь тебя ни убивать, ни даже арестовывать. Поживешь еще на свободе и в прежнем качестве. Но смотри, шаг вправо, шаг влево — и будет с тобой как с Изетбеговичем: душу в ад, чучело в музей. Понял?
— Понял, понял! — будто китайский болванчик, замотал головой Билли-президент.
— Ну и хорошо, — сказал я. — Еще отдай приказ вывести американские войска из Европы — мол, опасно им там оставаться. Тебя, конечно, не послушают, но ты все равно такой приказ отдай. Посмотрим, кто там станет упираться и под каким предлогом. И еще: твою сегодняшнюю подружку я забираю с собой. Когда почтеннейшая публика узнает, что здесь произошло, и как раз от этой болтливой дуры, то ее и тебя съедят живьем, а мне такого греха на душу не надо. А так все получится шито-крыто. Не бойся, ничего страшного с ней не случится. Умела грешить, пусть сумеет и родить. Может быть, получится что-нибудь получше того порождения Франкенштейна, которое ты состряпал своей женушке Хиллари.
После этих слов тело девки всплыло со стола, развернулось на сто восемьдесят градусов и головой вперед проследовало на борт Рион.
— Гуд бай, Билли! — сказал я на прощание. — Сейчас я тебя оставляю, в следующий раз увидимся при окончательном разборе полетов. Двери закрываются.
Когда портал закрылся, Сергей Шойгу посмотрел на меня, потом на парящую в воздухе президентскую шлюху, и сказал, качая головой:
— Ну, Сергей Сергеевич, вы можете…
— Не можете, а могёте, — поправил я своего гостя. — Ну да ладно. Сейчас мы передадим эту особу в хорошие руки, после чего по программе нас ждет семейный ужин в компании моей супруги и названных сестер.
20 ноября 1994 года, 20:05 СЕ., околоземное космическое пространство , императорская яхта Рион, рабочий кабинет ЕИВ
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Семейный ужин удался на все сто процентов, не помешало даже послевкусие от порнографической сцены в Овальном кабинете. Елизавета Дмитриевна была очаровательна, сестренки милы и непосредственны, гость галантен, так что впечатления от мероприятия получились только самые наилучшие. А еще товарищ Шойгу имел возможность сравнить, как я общаюсь с ним, и как разговаривал с застигнутым без штанов Блин Клинтоном.
Билли для меня — пацан с рогаткой, нечаянно застуканный за неприличным занятием. Процентов девяносто пять вины за прочие прегрешения президента Клинтона на самом деле лежат на его супружнице Хилларюге (вот где властолюбивая домовая стервь) и на двухпартийном консенсусе, заданном так называемой доктриной Очевидной Судьбы, в соответствии с которой Соединенным Штатам предназначено править миром. Сам Билли в первую очередь печется об американском народе (как и положено американскому же президенту), желает ему всего наилучшего, но по скудости ума и ограниченности американского университетского образования не понимает, что закладывает фундамент будущего упадка, а не процветания.
Ну некому было объяснить этому человеку, что любая попытка править миром через силовое доминирование, через некоторое время, пока не пройдет первый шок, вызывает резкое увеличение сопротивления среди тех, кого стремятся подавить, и тогда гегемония вместо доходов начинает производить убытки. Дыр по всему миру все больше, уже сброшенные со счетов былые враги оправляются и начинают сражаться за выживание — более того, объединяются в альянсы, чтобы противостоять давлению гегемона. После этого весы истории начинают склоняться на противоположную сторону, расходы на поддержание господства растут, а кормовая база гегемонии уменьшается, былое благополучие идет трещинами, государственный долг вырастает до эпических размеров, и в итоге страну, решившую править миром через силу, начинают сотрясать финансовые кризисы, каждый из которых может стать для нее последним.
И все это будет густо полито человеческой кровью, в первую очередь, тех, кого гегемон будет пытаться подчинить своему влиянию или убить, потому что те являются препятствием его планам. Блуд с секретаршей прямо в Овальном кабинета на таком фоне просто мелочь, банальное проявление человеческой слабости. Однако именно за эту слабость по женской части Билли может загреметь под импичмент, а вот реки крови в американской системе окажутся безнаказанными, ибо пролиты они во имя величия Соединенных Штатов. Это даже не парадокс, а данность, за которую требуется лупить наотмашь по головам господ, конгрессменов, сенаторов, но все же в первую очередь их хозяев банкиров, а отнюдь не самого Билла Клинтона, который не более чем марионетка в кукольном театре. Чем-то он мне напоминает Танцора — такое же бесполезное существо, не способное выжить в окружающей среде без создания ему тепличных условий.
С Сергеем Шойгу я, напротив, разговаривал как равный с равным. Он — человек весьма уважаемой мною когорты людей дела, с харизмой неимператорского типа, способен собрать людей и повести за собой. Поскольку о делах за столом разговаривать неприлично, я рассказал гостю о разных искусственных мирах, в том числе, кто такие Старшие Братья и Прогрессоры. Должен же мой собеседник знать, отчего в одних мирах и в двадцать первом веке сохранилась Российская империя, а в других Советский Союз оказался воистину нерушимым. Также я поведал об Аквилонии, где цивилизация нового типа выросла на пустом месте, будто роза на пустыре, только потому, что ее основатели сказали, что не господами они будут окружающим диким народам, а учителями и наставниками. Поговорили мы и о различных экстремальных вариантах развития американской истории, в первую очередь, о Царстве Света демона Люци и Корпоративном Директорате. Семена этой заразы Соединенные Штаты носят в себе с самого момента своего основания, и как только сложатся подходящие условия, те тут же прорастут самым отборным чертополохом.
Выслушав рассказ о Царстве Света, дополненный короткими репликами сестренок, мой собеседник сказал, что я тоже специалист по чрезвычайным ситуациям. Спасать целый мир — ведь это просто уму непостижимо, а я взялся за эту работу, будто так и надо. Тогда я ответил, что еще в самом начале, дав Творцу согласие стать его Специальным Исполнительным Агентом, я подписался с полной отдачей сил выполнять любые задания, а не только те, что понравятся мне лично. Если надо, будем отражать вражеские вторжения, улаживать смуты, вправлять мозги правителям, или, подобно Гераклу, лопатами и вилами очищать авгиевы конюшни, после того, как прибьем демона-засранца будто муху газеткой. На их местной действительности, хоть там и не наблюдается никого, подобного демону Люци, слой помета хоть и тоньше, чем в Царстве Света, но ненамного. Только чистить его должны уже мои местные партнеры, а мое дело — создать им соответствующие условия, обеспечить невмешательство деструктивных сил и двигаться дальше вверх по мирам, где тоже полно работы.
Одним словом, поговорили мы с товарищем Шойгу хорошо и расстались друзьями. При прощании я передал ему мобильный тактический планшет, настроенный под задачи МЧС, и пообещал, как только все устаканится, доставить в здание министерства полустационарный экземпляр — тот самый чемодан, который с усилием таскает пара остроухих. А пока пусть поработает с тем, что есть. Адмиралу Нагумо, например, чтобы рассеять туман войны и поставить американцев на Тихом океане в позу пьющего оленя, хватило и такого мобильного устройства.
Проводив гостя, я, поскольку время было еще не позднее, начал оглядываться по сторонам в поисках того, что можно было бы еще понадкусать в этом мире. В Боснии все движется своим ходом без моего участия, сербские генералы, Бережной и Покрышкин справляются со всеми задачами самостоятельно, а подступаться непосредственно к Российской Федерации рановато. Постсоветское пространство, то есть Прибалтику, Белоруссию, Приднестровье, Южную Осетию, Карабах и Таджикистан, я тоже отложил до того момента, когда надо будет брать Бориса Ельцина в осаду. Точкой входа в эту операцию станет новогодний штурм Грозного, а до него еще сорок дней. Поэтому взгляд мой остановился… на Кубе. Остальное пока терпит.
А там все плохо, в смысле того, что с исчезновением Советского Союза Остров Свободы оказался в жестоком экономическом кризисе. И экспорт кубинского сахара был почти полностью направлен в сторону Москвы, и топливо, удобрения, машины и товары повседневного спроса на Кубу поступали в основном оттуда. Беня Цин, как только дорвался до монопольной власти, сразу же разорвал с Фиделем Кастро все экономические связи, предав его точно так же, как Наджибуллу, ибо так ему посоветовали американцы. И остались кубинские революционеры в одиночестве, как зимующие полярники на льдине. А это неправильно. Товарища Кастро и его революционную Кубу следует взять в федераты, тем самым продемонстрировав еще одно решительное «фе» отставному много понимающему о себе гегемону.
20 ноября 1994 года. 12:15. Вашингтон, Белый дом, Овальный кабинет
Президент Соединенных Штатов Америки Уильям Джефферсон (Билл) Клинтон
Император Галактики, наверное, даже и не подозревает, насколько сильное впечатление произвел на меня его визит. То есть он, конечно, предполагает (наверняка ведь не впервой проделывает подобное), но истинных размеров моего шока, с далеко идущими последствиями, знать не может. Главная неприятность для меня заключается в том, что я отныне едва ли вообще когда-нибудь решусь на случайную связь.
Вот удивительно: то, что казалось мне ничего не значащей мелочью, приобрело теперь размер греха, за который стыдно. И дело не в том, что меня застукали за тайным занятием. Пообщавшись с господином Сергием из неведомых миров, я уже не мог придерживаться прежнего мировоззрения, хотя раньше считал его незыблемым и постоянным, представляющим неотъемлемую часть меня. При этом грозный пришелец не читал мне никаких нотаций, наоборот, как будто даже отнесся к моему прегрешению с некоторым насмешливым пониманием… Но все равно я сам себе отвратителен. Черт его знает, почему так.
После произошедшего я уже никогда не смогу я с такой легкостью вступать в интимные отношения, так как буду помнить, что для всевидящего ока нет ничего тайного. Даже всерьез опасаюсь, не стал ли я импотентом на почве такого потрясения. Вот что было бы совсем печально. Существование не имеет смысла без секса. Женщины всегда украшали мою жизнь, и я не считал, что пользуюсь своим положением, ведь они сами были не против. Другое дело, если бы я был уродлив и мне приходилось бы давить на них. Но что это за удовольствие? Нет ничего слаще того ощущения, когда слышишь страстный шепот милой цыпочки: «Я сделаю для вас все, о мистер Клинтон… Я восхищаюсь вами, мистер президент!». То, что я женщинам нравился, придавало мне уверенности в себе. Ведь супруга, хоть и значительно вложилась в то, чтобы сделать меня большим человеком, ценила совсем не мою мужскую привлекательность. Она, по сути, подавляла меня, воспитывала таким, каким я мог ее устраивать — делала она это мягко, так, что мне не приходило в голову сопротивляться, все же мы были с ней одной командой.
С Хиллари, похоже, все… Да, собственно, вообще все с моей политической карьерой. Это совершенно ясно, хоть и мистер Сергий сказал, что я еще «поживу в прежнем качестве». Черт возьми, как же это все-таки неожиданно! Все планы пошли прахом. Но, может, это и к лучшему, в свете всех новых обстоятельств? Сам мир уже не будет прежним, так стоит ли сожалеть понапрасну? Ведь я, собственно, никогда не был более тщеславен, чем моя жена. В ранней юности у меня были совсем другие мечты, нежели занятие политикой. Я тогда хотел стать писателем… Всегда любил детективы, и считал, что и сам мог бы сочинять не хуже. Тяга к литературе подобного рода так и осталась со мной; я собрал большую библиотеку книг этого жанра, и любил, закрывшись в кабинете, углубиться в приключения какого-нибудь сыщика. Хиллари иной раз вроде беззлобно, но довольно уничижительно подшучивала над этим, считая такое увлечение ребячеством, недостойным большого человека, ответственного за судьбу страны. К черту Хиллари! Она всегда ловко управляла мной — только сейчас я осознал это со всей ясностью. Делала это с изощренной хитростью честолюбивой властной женщины. В ней слишком много ненависти. В ее глазах арктический холод, и я знаю, что многие за улыбкой первой леди видят злобный оскал ее истинной сути. Настоящего тепла она дать не способна.
Кстати, что там говорил этот мистер Сергий насчет Кэти (кажется, так зовут эту малышку секретаршу)? Только сейчас я заострил на этом внимание — и буквально замер. «Умеет грешить — пусть теперь и рожает» — как-то так или что-то подобное. Что это может значить⁈ Дальше он довольно грубо высказался о Челси, но тогда меня это совсем не задело на фоне всего остального. Только теперь я отчетливо вспомнил, что император Галактики проехался по поводу того, что дочь у нас с Хиллари не красавица. Увы, это так. При этом наша девочка имеет самый посредственный интеллект. Но, конечно же, я безумно люблю Челси и принимаю такой, какая она есть. К сожалению, супруга не захотела больше рожать. Свою единственную беременность и роды она вспоминает с содроганием. Я смирился… Но, если сказать честно, иной раз фантазировал, какие дети могли бы получиться у меня с той или иной цыпочкой из тех, с которыми я имел связь. Разумеется, это были только фантазии. Я всегда строго предохранялся, предпочитая тот вид контакта, когда зачатие невозможно. Но в этот последний раз мне хотелось по-настоящему, и я себя не сдерживал, предполагая, что девица принимает противозачаточные таблетки* (не дура же она совсем).
Примечание авторов:*
И вот теперь что же получается? Имели ли слова господина Сергием какое-то основание, или это было сказано просто так, для вескости? Ну вот, теперь эта мысль не даст мне покоя. И если бы опасение, что моя партнерша забеременеет, в прежние времена свело бы меня с ума, то теперь я вдруг неожиданно осознал, что буду весьма рад, если от меня родится еще один ребенок. И это, несомненно, будет красивое дитя, потому что Кэти весьма хороша собой. У нее стройное, налитое, пропорциональное тело, красивое лицо. Насчет ее умственных способностей и характера выводов я сделать еще не успел, но это неважно — все равно никогда не угадаешь, что ребенок унаследует от родителей. У Челси, например, от меня только крупные зубы… ну и некоторая инертность. Все остальное от матери, кроме ума. Но тут уж следует признать, что такие, как Хиллари, это вообще редкость. У нее очевидный перекос в сторону властолюбия и холодной рассудительности, а вот эмоциональность и душевная теплота отсутствуют (идеальный, кстати, типаж для неуловимой преступницы). Желал ли я когда-либо, чтобы было наоборот? Нет, такого не припомню. Она меня устраивала какая есть. Все остальное я мог получить от других женщин…
Ну что же, теперь, похоже, пришло время все переоценить. Надо еще свыкнуться с мыслью, что я больше не решаю ничего в этом мире. Черт возьми, с одной стороны, даже как-то полегчало. С другой, конечно, обидно. Но, в конце концов, я и так самостоятельно решал не слишком много. С одной стороны от меня была Хиллари, дававшая нужные и важные рекомендации, с другой — советники и министры, которые говорили: «Мистер президент, сейчас мы этого сделать никак не можем», или: «Мистер президент, Конгресс этого не одобрит», или: «Мистер президент, вот это мы должны сделать немедленно». Ведь только сейчас я понял, что по большей части дергался как марионетка на ниточках, и именно поэтому всемогущий и всеведущий мистер Сергий отнесся ко мне с такой насмешливой снисходительностью. Иначе в Овальном кабинете через пару часов нашли бы труп президента со спущенными штанами, и на этом для меня лично все было бы кончено. Ведь мы и в самом деле пролили немало крови, пытаясь извести сербов — так же, как наши предки очистили североамериканский континент от индейцев.
И ведь никто не знает, как бы пошли дела дальше и удалось ли бы воплотить все планы — разумеется, в том случае, если бы в наши поползновения не вмешался Галактический император. У меня ощущение, что этот всемогущий господин очень многое знает наперед, и это будущее ему настолько не нравится, что он отменяет его со всей возможной решительностью, не останавливаясь перед применением превосходящей силы… А почему нет? Уж если ему покорилось пространство, позволив проникать в другую реальность, то вполне может быть, что он имеет власть и над временем! А вот это — истинное могущество. Не думаю, чтобы кто-то, увидев воочию все его возможности, осмелился бы возражать этому суперчеловеку.
Суперчеловек! Вот кто он на самом деле. Настоящий, не киношный, Супермен должен быть причастен к некой Высшей Силе, как этот господин Сергий. Эта Сила и направляет его, и дает ему такое могущество. Ведь я сам видел свечение над его головой! И Кэти видела, отчего и грохнулась в обморок, наверное, ощутив себя великой грешницей. После всех тех чудес, что тем или иным образом уже демонстрировал галактический император, демонстрация свечения не воспринималась как трюк. Нимб и очертания призрачных крыльев возникли лишь на какие-то секунды, но впечатлило это более всего остального. Но в то же время его нельзя принять за классического ангела — светлого и кроткого. Выражается он по-солдатски прямолинейно и даже грубо — никаких экивоков и дипломатических штучек. Представляю, как теряются сильные мира сего, столкнувшись с ним вот так, лицом к лицу, даже если не оказались застигнуты без штанов на женщине, как это произошло со мной…
Но, надо признать, мистер Сергий проявил своеобразный такт, не явившись на полминуты раньше. Конечно же, он тайно наблюдал за нами оттуда, из своего мира! Неприятно об этом думать… Стыдно как-то становится. Чувствую себя мерзким лицемером. Впрочем, я такой и есть, зачем себя обманывать… На людях мы с Хиллари добропорядочная пара, в которой царят любовь и гармония — образец идеальной американской семьи. Но если бы мои избиратели узнали о том, что творит их улыбчивый президент прямо в Овальном кабинете, я бы не отмылся до конца жизни… Выходит, я обманываю американский народ, пускаю пыль в глаза. Конечно же, я такой далеко не первый и не единственный. И тут все зависит от того, выплывет ли неприличная правда наружу. Такова вся суть политики… Все мы грешим. Все мы врем. Без этого никак. Но остается в плюсе тот, кто умеет глубоко закапывать свои прегрешения. И только галактический император знает все и про всех — от него бесполезно прятаться, прикрывая горстями срам.
Да, с моими сексуальными аппетитами я постоянно ходил по лезвию ножа. Почему-то сейчас я почти уверен, что это меня бы и сгубило. Однажды попалась бы слишком умная девица и потопила бы меня — просто так, за всех обиженных и обманутых… но, вероятнее всего, за хорошую плату. Неужели Кэти⁈ Подтверждением тому, что такое могла сделать именно она, служат слова императора Галактики: «…твою подружку я забираю с собой… все получится шито-крыто». Выходит, малышка Кэти готова была предать меня… Или император намекает, что эта девица такая болтливая дурочка, которая просто неспособна сохранить в тайне нашу связь? Расскажет одной, подружке, потом другой — а там недалеко и до импичмента, ведь до меня в этом священном месте власти так никто не грешил. Эх, по большому счету, это неважно. Я приперт к стене, и полностью завишу от господина Сергия, а ему моя фигура на посту президента зачем-то нужна, что вселяет надежду на благополучный исход этой эскапады.
И почему-то нет во мне никакого внутреннего сопротивления и чувства протеста.Наоборот, кажется, что скоро я обрету нечто значимое… Уж слишком не похож император Галактики ни на кого из сильных мира сего — то есть нашего мира. Он мыслит другими категориями, нам непонятными. Он как будто выше всех нас на несколько ступеней — почти совершенство. Он силен настолько, что просто не нуждается в таком инструменте, как обман! А ведь никому из смертных пока недоступна эта привилегия. Что ж, значит, с ним тоже нужно быть честным. И я постараюсь — не совру ни полсловом (тем более что все это бесполезно), и беспрекословно выполню все его указания…
Кто знает, быть может, тогда для меня все закончится самым счастливым образом. Должна же быть какая-нибудь награда за покладистость и усердие. И, может в таком случае, раз уж у нас с Хиллари все кончено, я женюсь, к примеру, на Кэти и поселюсь в империи мистера Сергия на положении частного лица. Почему-то мне кажется, что это будет удачный брак. А там, чем черт не шутит, быть может, удастся сделать карьеру автора детективов (жизненного опыта для этого достаточно), и никто не будет надо мной надсмехаться. Воплотить юношескую мечту, которая всегда жила в моем сердце! Вот это цель действительно достойная…
21 ноября 1994 года, 16:05 СЕ., Гавана, площадь Хосе Марти, здание Госсовета
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Можно сказать, что появление моего челнока в сопровождении истребительного эскорта явилось для кубинского руководства ожидаемой неожиданностью. То есть мой визит в Гавану после боснийских событий был вероятен, но вот когда это случится, никто не ведал. Погром, учиненный моими злобными девочками авиации НАТО над Балканами (в первую очередь американской), был кубинским товарищам как медом по сердцу. Ну и дальнейшие события не остались незамеченными, в том числе и несколько тысяч голых американских «миротворцев», вдруг очутившихся на лужайке Белого дома. Такое демонстративное унижение мерзких гринго на Острове Свободы тоже одобрили. Однако таких врагов янки, страждущих поддержки, было еще много, и товарищ Фидель Кастро даже не предполагал, что займет первую строчку в списке претендентов на руку помощи.
Однако, даже собрав дополнительные разведданные, я только утвердился в правильности принятого решения. И помощь кубинцам нужна прежде все остальных, и проматывать ее по пустякам они точно не станут. А еще у госпожи Тулан и моих военных советников со стороны Самых Старших Братьев возникло обоснованное подозрение, что, получив удар ниже пояса на Балканах, американская гегемония попробует отыграться на тех, кто у них ближе к дому. Бомбардировщики Б-52, отправка которых в Европу была отменена после моего выступления по CNN, от Острова Свободы вообще-то находятся на расстоянии шаговой доступности. А это, как говорят Ильичи, архиопасно для кубинцев и архисоблазнительно для янки. Стоит только зевнуть — и готова какая-нибудь операция «Тринидад-2» по свержению революционной власти в Гаване. Сначала американские ВВС разнесут на Кубе все вдребезги, а потом на остров высадятся отряды кубинских белоэмигрантов, которыми Флорида кишит как скотомогильник трупными червями, а некоторые из местных, озверевшие с блокадной голодухи, встретят их цветами и оркестрами. Потом, конечно, народ опомнится и пожалеет о сделанном, но будет уже поздно.
Прежде кубинскую революцию от такого исхода спасало только островное положение, да расчет вашингтонских политиканов на то, что власть в Гаване под экономическим прессингом сама морально разложится и капитулирует. Однако Фидель Кастро — это не вожди стран народной демократии, которые в аналогичной ситуации сложили лапки и поплыли по течению. Ну это и понятно. В Восточную Европу социализм пришел на штыках Красной Армии — не чувствовали его тамошние народы как что-то свое, которое нужно защищать ценой собственной жизни. А вот кубинская революция начиналась с партизанских отрядов в горах, сражавшихся c жесточайшим классовым неравенством и неоколониальной американской эксплуатацией. Свою свободу кубинцы и кубинки выстрадали кровью, и не собираются обменивать ее на миску чечевичной похлебки.
Остальные претенденты на получение моей помощи либо не находятся в столь критическом положении, как товарищ Ким Первый (ибо его подкармливает Китай), либо недостойны даже добрых слов, как Саддам Хуссейн, и опять же на данный момент пребывают в относительной безопасности, поскольку гегемону пока не до них. А вот кубинскую поляну следует застолбить заранее, чтобы все янки, а не только президент Клинтон, знали, что лезть туда не менее опасно, чем в Югославию. Случись там какая агрессия, и нападающая сторона потом не соберет костей.
Поэтому свой первый официальный визит со всей императорской помпой в этом мире я совершаю именно в Гаване, причем имея за спиной предварительную договоренность с товарищем Гордеевым о возможности размещения на Кубе этого мира ограниченного контингента советских войск, в основном сил противовоздушной и противоракетной обороны. После того как я помог тамошнему Советскому Союзу вынести ногами вперед Исключительную Заокеанщину и отбиться от угрозы нападения эйджел, валентными оказались целые соединения соответствующего назначения, которые, по счастью, еще не успели демобилизовать. Долг крови красен платежом.
И вот челнок зависает прямо над дорожкой, ведущей к центральному входу в здание Госсовета, и опускает аппарель. Однако первым в проеме люка появляется императорский герольд монсеньор де Серпенти, который на латыни и испанском возглашает, что для прямых переговоров с высшим кубинским руководством прибыл верховный главнокомандующий Четвертой галактической империи Сергий сын Сергия из рода Сергиев. Ух, как там все забегали! Минут через десять из недр здания Госсовета выскочил какой-то мелкий чин (скорее всего, проходящий по линии министерства иностранных дел) и, стараясь сохранять достоинство, быстрым шагом направился в сторону челнока. Что это мне напоминает? Ах да, подобным образом нас встречали в Югороссии и Демократическом Афганистане в мире девяносто первого года.
Когда гонец до нас наконец добрался, мы узнали, что зовут его Рамон Фернандес, и служит он в департаменте протокола министерства иностранных дел, и, самое главное, что команданте Фидель ждет нас с нетерпением. Тут этот человек отец нации и почти живой бог, так что пиетет к нему соответствующий. Команданте Фидель — единственный и неповторимый, и другого такого не будет.
Пошли мы на встречу с лидером кубинской революции вчетвером: мы с Коброй, Риоле Лан и госпожа Тулан (благо в кубинском климате эйджел, что темные, что светлые, не испытывают никакого дискомфорта). Темная эйджел в имперском мундире капитана первого ранга смотрелась строго и даже устрашающе, и не менее внушительно впечатление производила Кобра в черном комбинезоне и с мечом в заспинной перевязи. На фоне этих двоих я выглядел внушающим доверие, а светлая в белом платье казалась воплощением истинного миролюбия.
И вот мы в кабинете Команданте. С воплощением этого человека я встречался в мире семьдесят шестого года. Тогда он еще не выглядел таким железным старцем — это был просто энергичный пожилой человек, борец за свободу и независимость своего народа. Сейчас, когда Советский Союз пал, и революционная Куба оказалась в полном одиночестве, команданте Фидель снова чувствует себя предводителем партизанского отряда, со всех сторон окруженного врагами. И тут ниоткуда возникает некая внешняя сила, которая сначала делает янки козью морду на территории бывшей Югославии, а потом заявляется в Гавану для проведения переговоров. При этом сербы, судя по их заявлениям и бодрому оптимизму, контактом с этой силой остались довольны, и сейчас вождь кубинской революции ждет, какое предложение я сделаю ему — приемлемое или не очень. Истинным Взглядом я вижу это совершенно точно.
— Приветствую вас, господин мой Фидель, — сказал я. — Радуйтесь — наш визит принес вам только хорошие вести. Ваша страна теперь снова не одинока, потому что у нее есть защитники и заступники. Мы предлагаем вам стать федератами нашей Империи и тем самым прорвать окружающую вас блокаду. У наших тактиков имеются обоснованные подозрения, что ваши северные соседи, получив на Балканах удар мордой об стол, решили выместить зло на ближайших врагах, то есть на вас. Однако, едва только вы дадите согласие стать нашими федератами, любое нападение на Кубу будет приравнено к нападению на Империю, а это, откровенно сказать, занятие для самоубийц, желающих свести счеты с жизнью самым неприятным способом. Защищая сербов, мы ограничились тем, что отогнали в сторону их алчных врагов, но в вашем случае все будет уже иначе. По отношению к тем, кто игнорирует Наше первое предупреждение не лезть не в свои дела, мы становимся суровыми и беспощадными, и от чисто оборонительных мероприятий переходим к ударам по командным центрам и пунктам базирования вражеских войск. На территории региона Балканы подобного мы пока не делали, хотя были готовы при новой попытке нанести удары по сербской армии и селениям.
Некоторое время команданте смотрел на нашу компанию молча, затем с подозрением спросил:
— И чего нам будет стоить такое удовольствие?
— Вы можете Нам не верить, но ничего, — ответил я. — Мы не ищем тут себе ни дополнительных уделов, ни материальных выгод, а просто стараемся сделать ваш мир лучше, чище и добрее, избавить его от разной двуногой погани и дать возможность хорошим людям жить так, как им захочется. Никаких иных целей у нас нет.
— Так, по вашему, мы хорошие люди? — спросил Фидель.
— Да, вы хорошие люди, — подтвердил я. — Сейчас ваше общество охвачено смятением из-за крушения прежнего образа жизни, но это сугубо временное явление. Прорыв блокады и восстановление внешних экономических связей нормализуют обстановку, и жить кубинцам станет даже лучше, чем в прежней жизни. И для этого вам даже не придется отказываться от вашего социалистического строя и образа жизни, потребуются только небольшие корректировки идейной базы. Это я вам обещаю со всей ответственностью.
— Не понял вашего последнего замечания про социализм, — проворчал команданте. — Какие такие корректировки мы должны внести в нашу идеологию?
Я щелкнул пальцами, устанавливая Полог Тишины и накладывая на собеседника Истинный Взгляд, и на чистом русском языке произнес:
— Дело в том, товарищ Фидель, что вы вступили на социалистическую стезю уже после того, как советские товарищи свернули с магистрального пути развития на кривую дорогу волюнтаризма, а потом во внутренней политике ударились в слепой догматизм, а во внешней идейно разоружились перед Западом, что стало предвестником окончательной капитуляции. Иначе концепцию мирного сосуществования двух систем понимать невозможно. Советский Союз убила не столько деятельность месье Горбачева, сколько нежизнеспособная госмонополистическая экономика, системные перекосы в планировании, удавка внешнего долга и отрыв коммунистических элит от широких народных масс.
— Так, — тоже по-русски, хоть и с сильным акцентом, сказал вождь кубинской революции, — надо сказать, удивлять вы умеете. Хотелось бы все-таки знать, кото вы такой на самом деле…
— У меня, товарищ Фидель, множество титулов, званий и должностей, — ответил я, выпуская на свободу младшего архангела. — И императорский титул у меня такой же настоящий, как и ваша должность председателя Государственного Совета Кубы. Но это не наследственная синекура и наслаждение безграничной властью, а обязанность делать жизнь тех, кто доверился моему управлению, краше, лучше и безопаснее, давать образование неграмотным и вообще делать так, чтобы у моих людей все было только самое лучшее. Однако в вашем мире мой статус суверенного самовластного монарха всего лишь легитимизует мое право вступать в дипломатические отношения, заключать договоры, брать под защиту и при необходимости пускать в ход вооруженную силу. Главные, и в то же время основные мои должности — это Специальный Исполнительный Агент Творца Всего Сущего, Бич Божий для всяческих негодяев, Адепт Порядка, Предводитель Воинского Единства, а также бог-полководец священной оборонительной войны. В небесной табели о рангах мой чин — младший архангел, ибо смертный человек, имеющий живое тело, не может подняться выше, а я не тороплюсь умирать. Именно эти составляющие моей личности говорят мне, с кем стоит разговаривать, а с кем нет, кого нужно взять под защиту, а кого стереть в мелкий кровавый фарш. Кроме всего прочего, я являюсь пожизненным почетным членом ЦК партии российских большевиков в мирах шестнадцатого и девятнадцатого годов, и среди моих партнеров, сотрудников и союзников наличествуют Карл Маркс и Фридрих Энгельс в одном экземпляре, Владимир Ленин в двух, и Иосиф Сталин аж в восьми. Поэтому с коммунистической теорией я знаком не понаслышке, и знаю, что говорю. Знаком я и с вашим младшим воплощением из мира семьдесят седьмого года. Доводилось, знаете ли, взаимодействовать в деле усмирения строптивых гринго, дабы их государство было таким, как у всех, и не рвалось к мировому господству. Однако в каждом новом мире мне приходится начинать все сначала, и, более того, положение только ухудшается, и бить кулаком наотмашь в наглую рыжую морду приходится все чаще, а вступать в переговоры все реже. Вы — один из немногих местных политиков, с кем я могу общаться без применения матерных выражений. Российская Федерация, которая должна быть главным объектом моих усилий, находится в таком дебилизованном и демобилизованном состоянии, что подступаться к ней будет можно только после совершения некоторых предварительных действий, и разрыв кольца блокады вокруг вашего Острова Свободы входит в их число.
— Вы хотите продемонстрировать бессилие гринго даже в том случае, если те, кого вы взялись защищать, расположены прямо у них под боком? — спросил Фидель Кастро.
— Нет, товарищ Фидель, — ответил я, — такая цель сама по себе была бы мне невместна. Я никогда не прохожу мимо творящихся безобразий и всегда защищаю хороших людей. А ваши кубинцы — одни из лучших. И в тоже время я не собираюсь обращать в руины американские города или позволять делать это кому-то другому. Однако, стоит только сломать у ваших соседей с севера центральную власть, как тут же начнется такой карнавал непослушания, что Вавилонское Столпотворение, Содом и Гоморра, а также Варфоломеевская ночь, смешанные в одном флаконе, покажутся всего лишь невинным утренним праздником в детском саду. И тогда в каменных джунглях Нью-Йорка, Атланты, Детройта или Лос-Анжелеса до каждого следующего утра будут доживать не только лишь все, а в сельской местности банды отморозков, как в вестернах, будут совершать налеты на отдельные фермы и маленькие городки, что неприемлемо, потому что я ответственен даже за тех, кого победил. Поэтому на американском направлении мне приходится двигаться постепенно, нащупывая момент, когда надо остановиться и предложить янки почетную и в то же время безоговорочную капитуляцию, после которого их государство превращается в моего вассала, лишенного всяких признаков представительской демократии, а текущий президент — в пожизненного наместника. Было у меня уже подобное в прошлых мирах двадцатого века. Если такое окажется невозможным, например, по причине отсутствия в американской власти человека с соответствующими морально-деловыми качествами, тогда мне придется оккупировать двести пятьдесят миллионов закоренелых алчных индивидуалистов и своими силами возвращать их в человекообразное состояние. Билл Клинтон для должности президента-наместника годится примерно так же, как козел для дирижирования духовым оркестром, а его вице-президент Альберт Гор еще хуже. А это значит, что мне предстоит тот еще адов труд, тем более, что в будущих мирах таких Америк у меня еще будет не одна и не две. И дееспособного союзника, на плечи которого можно было бы переложить эту работу, как в других подобных случаях, в вашем мире у меня тоже нет. Местную Россию еще саму следует подвергать реанимации и позитивной реморализации, и в дееспособное состояние она придет не завтра и даже не послезавтра.
Фидель Кастро внимательно посмотрел на меня и хрипло сказал:
— Плюньте, товарищ Серхио. Переделывать гринго во что-то человекообразное — это и в самом деле адский сизифов труд. Просто перебейте среди них всех худших и заберите к себе лучших, а остальные пусть устраиваются в новой жизни как захотят и смогут.
И грянул гром, тот самый, что без грозы.
«Этот человек прав, Сын Мой, — прогремел внутри меня голос Небесного Отца. — Твоя главная задача лежит в другой части света, а на американской территории ты увязнешь как в луже смолы. Когда я Всемирным Потопом купировал иждивенческие настроения тогдашнего человечества и устранял из Основного Потока жителей Содома и Гоморры, то заботился только о спасении отдельных праведников, предоставив остальных своей судьбе. И ты в схожей ситуации тоже должен поступить аналогично. Спаси таких безгрешных, как моя возлюбленная дочь Саманта Смит, действиями егерей и штурмовой пехоты истреби вооруженные банды, без различия цвета кожи их членов, а остальные пусть самостоятельно попытаются построить на руинах новую, более счастливую жизнь. Никаким иным путем в данном случае эта задача не решается».
«Жертвы при такой операции будут исчисляться десятками миллионов человек, — ответил я, — причем в основном это будут не отъявленные бандиты, а рядовые обыватели и праведники, которых мы не сможем вовремя обнаружить и извлечь, потому что рассеяны они по всей Америке. Быть может, все же попробовать сделать президентом-наместником Билла Клинтона — человек он вроде не злой и вполне понятливый, только недалекий, а потому легко манипулируемый».
«Попытайся, Сын мой, — громыхнул голос Небесного Отца. — Вот только супругу его ты должен изъять заранее. По своим моральным качествам это существо по имени Хиллари ни разу даже не королева Виктория. И еще. Если на американском направлении у тебя ничего не получится, то это не будет засчитано как неудача. Считай это задание факультативом. Бип-бип-бип».
Вот и поговорили с Небесным Отцом. Не скажу, что на душе полегчало, зато многое стало понятно. Сравнения с Всемирным Потопом и Содомом для этого было достаточно. Мой Патрон считает, что для выживания человечества много понимающая исключительная нация должна умереть, и совершенно не верит в эффективность реанимационных мероприятий. А я так не могу, потому что живой человек и ответственность несу не только перед наивысшим начальством во всем Мироздании, но и перед собственной совестью. Кому многое дано, с того многое и спросится, и спрашиваю в первую очередь я сам с себя. Значит, придется самым настоящим образом поработать с шалуном Билли, и помогут мне в это Роберты Хайнлайны, Саманта Смит и Мэри Смитсон. Ведь им тоже далеко не безразлично, что станет с американской нацией в этом и последующих мирах…
И тут команданте Фидель прервал мои размышления.
— Что это было, товарищ Серхио? — спросил он.
— Это мне по внутренней связи позвонил мой Патрон, он же Творец Всего Сущего, он же Всевышний, он же Первое Лицо Троицы, — ответил я. — Всемогущий Боже полностью одобрил ваши слова, более того, Он сравнил нынешнюю Америку с допотопной цивилизацией, а также с Содомом и Гоморрой. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит, однако у меня есть право попытаться спустить все на тормозах, но только не в ущерб основной задаче. Поэтому давайте вернемся к вашим кубинским делам, которые как раз входят в эту самую основную задачу.
— Да, — кивнул товарищ Фидель, — давайте вернемся к нашим делам, которые, сказать честно, совсем нехороши, тем более что вы пока так и не сказали, в чем именно заключается ваше предложение, и даже не представили своих спутниц. Я понимаю, что случайных людей в вашем окружении быть не может, но все же хотел бы знать, с кем имею дело.
— Начнем с последнего вопроса, — сказал я. — Рядом со мной стоит одна из моих ближайших соратниц товарищ Кобра. Она, как и я, тоже имеет честь состоять почетным членом ЦК партии российских большевиков в мирах шестнадцатого и девятнадцатого годов. Еще эта женщина является Магом Огня высшей девятой категории и Адептом Хаоса. Поскольку я являюсь Адептом Порядка, вдвоем мы составляем единство противоположностей, которые не борются, как положено по Гегелю, а сотрудничают во имя общей цели. Завидев нас двоих на горизонте, сам Сатана с визгом убегает и прячется в самую глубокую нору, ибо боится прекращения своего существования. Вот эту госпожу в белом зовут Риоле Лан, она является представительницей внеземной расы светлых эйджел и работает у меня социоинженером. С другой стороны от меня стоит главный тактик темная эйджел госпожа Тулан Мала. Однажды я победил ее клан, застигнув его за ловлей пеонов, но не убил плененных темных эйджел и не обратил в рабство, а предложил пройти через процедуру инверсии и присоединиться к моему войску, принеся все положенные в таких случаях клятвы. У расы эйджел много разных недостатков, но все свои клятвы и обещания они всегда соблюдают с железобетонной стойкостью, а не как ваши соседи с севера — только тогда, когда хочется.
— Да, — усмехнулся Фидель, — есть за гринго такой грешок. И еще: что такое тактик мне примерно понятно, объясните, пожалуйста, смысл профессии социоинженер.
— Социоинженер, — пояснил я, — это гражданский чин, который занимается отладкой взаимодействия внутри человеческих сообществ, минимизирует внутренние конфликты и оптимизирует действие управляющей вертикали. Социоинженеры не командуют и не руководят, а только дают советы, однако ценой их несоблюдения может стать торможение развития и даже человеческие жизни.
— Ваше общество изнутри устроено достаточно хорошо, поэтому прежде, чем давать советы я подожду решения его материальных проблем, а до тех пор моя позиция чисто наблюдательная, — сказала Риоле Лан. — Быть может, потом я вам скажу что-нибудь по своей профессиональной части, но пока я вижу только, что вашим людям нужно вернуть нормальный образ жизни и надежду на лучшее будущее.
— Золотые слова! — воскликнул команданте. — Надежда на лучшее будущее в окружающем беспросветном мраке нам нужнее всего. А сейчас, товарищ Серхио, расскажите мне суть вашего предложения стать имперскими федератами.
— Для начала, — произнес я, — федерат — это полноправный союзник, который по своим возможностям не дотягивает до статуса соседа с фланга. Размер, знаете ли, тоже имеет значение. Далее Империя обеспечивает федерату безопасность по военной, политической и экономической части, не останавливаясь перед применением грубой вооруженной силы и прорывных галактических или магических технологий, а тот, в свою очередь, обязуется согласовывать с Империей свои внешнеполитические шаги и слушаться советов социоинженеров, когда они касаются устройства внутренней жизни. Очень тяжело бывает тащить из воды утопающего, когда тот сопротивляется своему спасению изо всех сил. А сейчас, пока вы еще не сказали ни да, ни нет, так сказать, авансом… Лилия, ты мне нужна.
Хлоп! — и моя приемная дочь тут как тут.
— Да, папочка, — заявляет она. — Кого тут надо вылечить?
— Вот этот хороший человек, — сказал я, — нуждается в восстановлении здоровья и омоложении, чтобы был таким же, как сорок лет назад, когда поднимал свой народ на бой с проамериканской диктатурой Батисты.
А у команданте Фиделя глаза сделались даже не по пять копеек, а по рублю. Вот не было ничего — и вдруг прямо из воздуха появилась девочка в древнегреческом хитончике.
— Сейчас, папочка, — воскликнула Лилия и, крутанувшись на месте, облачилась в свой докторский прикид. — Замрите, больной, дышите, не дышите. Все нормально, папочка, никаких препятствий к оздоровлению и радикальному омоложению нет.
— Это, — пояснил я. — моя приемная дочь и в тоже время античная богиня Лилия, которой мой Патрон присвоил звание Святой Лилии-целительницы. Если человек еще не умер, то для нее по части восстановления его здоровья нет ничего невозможного. Более того, ее услуги нельзя купить, а можно только получить в дар или заслужить неустанными трудами на благо своего народа и всего человечества. Вы, товарищ Фидель, проходите сразу и по первому, и по второму пункту.
— Вот, в качестве аванса, — сказала Лилия, прямо из воздуха доставая высокий стакан с прозрачной искрящейся жидкостью, — живая вода из магического фонтана вечной молодости. Примите ее прямо сейчас и заканчивайте свой разговор с папочкой. А потом месяца на два оставите все дела на брата Рауля, и я жду вас у себя в госпитале Тридесятого царства для оздоровительных и омолодительных процедур в условиях стационара санаторного типа. На дому такая болезнь как старость просто не лечится. Ну а потом вы поменяетесь: он туда на омоложение, а вы сюда за государственный штурвал.
Фидель взял стакан, с недоверием понюхал жидкость, потом отхлебнул один маленький глоток, потом другой, а потом начал пить, чем дальше, тем быстрее. Хлоп — и уже пустой стакан пропал из его руки. Лилия — это еще та озорница.
Команданте сидел, прислушиваясь к своим ощущениям. Видимо, с непривычки живая вода торкнула его как стакан теплой водки на голодный желудок. По первому разу со стариками всегда так бывает.
— Вот это вполне убедительный аванс, — вздохнул он. — Я чувствую себя помолодевшим на двадцать лет, и теперь буду очень внимательно слушать вашего приемного отца.
— Это только временный эффект, — махнула рукой Лилия, — настоящее лечение можно получить только в госпитале. Впрочем, пока вы не уладите все свои текущие дела, я каждое утро буду ставить на этот стол по такому стакану.
— Да, — сказал я, почувствовав, что игра сделана. — Вернемся к текущим делам, товарищ Фидель. Первым пунктом в программе у нас посещение одного параллельного мира, где история пошла не так, как в Основном Потоке, а потому Советский Союз и в двадцать первом веке живее всех живых. Тамошнее советское руководство изрядно должно мне за вынос исключительной американщины и отражение инопланетного вторжения, и, более того, уже дало предварительное согласие взять вас под защиту, так что переговоры с генеральным секретарем ЦК ВКП(б) товарищем Гордеевым у вас пройдут в теплой и дружественной обстановке. Лишних сухопутных войск у них нет, ибо все они задействованы в переделке местной Америки на человекообразный лад, а вот авиация, части ПВО и ПРО найдутся в достаточных количествах. И оттуда же могут поступить нефть, удобрения и все прочее, что раньше вам поставлял местный Советский Союз. Идемте, это быстро, одна нога здесь, а другая уже там.
21 ноября 1994 года, 22:15 СЕ., околоземное космическое пространство , императорская яхта Рион, рабочий кабинет ЕИВ
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Визит с Фиделем Кастро к товарищу Гордееву, как говорится, прошел в теплой и дружественной обстановке. Шагнув через портал в кабинет, стены которого были увешаны портретами основоположников и предшествующих генеральных секретарей, а также прославленных советских полководцев, товарищ Фидель сразу размяк и преисполнился всяческого доверия, как ко мне, так и к местному Хозяину. Ведь тот тоже встретил его со всей душой, ибо имя Фиделя Кастро для этого мира также не пустой звук. Тут тоже в те же сроки имела место своя кубинская революция, за которой грянул свой Карибский кризис, даже более энергичный, чем в Основном Потоке. Горели и взрывались американские авианосцы, в жестоком воздушном сражении сошлись реактивные пушечные истребители советского авиакорпуса ОСНАЗ и американские бомбардировщики, нацелившиеся бомбить Гавану.
Слушая рассказ о том эпическом небесном побоище, команданте утирал платком непрошеные старческие слезы, понимая, что все это правда, правда и одна только правда. Тут его встретили как друга и товарища, и в самом деле готовы оказать всю необходимую помощь. Части ПВО и ПРО, прежде предназначенные сдерживать поползновения янки на атлантическом направлении, после выноса местной исключительной заокеанщины оказались невостребованными, и советское руководство может перебазировать их в другой мир, чтобы обеспечить безопасность братского коммунистического государства. Вот эти слова про братское государство для команданте были дороже любого золота. Даже с Истинным Взглядом моя персона не была ему понятна до конца, а вот местный Хозяин выглядел как идеальный советский генсек, лишенный недостатков, которые были свойственны вторичным товарищам из Основного Потока.
При этом я сразу сказал товарищу Гордееву, что такая ситуация может сложиться еще не раз, потому что в каждом следующем мире у меня будет своя Куба, и будут свои Североамериканские Соединенные Штаты, которым с размаху надо будет бить по зубам, на второстепенных направлениях организуя непробиваемую оборону. Чем выше по мирам, тем слой помета на местной действительности будет толще, и для его уборки потребуются эпические усилия — как мои, так и потенциальных местных союзников, желающих жить в стране, которую больше не надо стыдиться. Так что сейчас главное — застолбить Остров Свободы, показав, что он тоже находится под надежной непробиваемой защитой, чтобы в разгар действий на российском направлении мне не приходилось бросать все и сломя голову кидаться спасать кубинских товарищей.
В ответ товарищ Гордеев с мрачным видом сообщил, что историю Основного Потока по части второй половины двадцатого — начала двадцать первого века он знает довольно хорошо, и как Генеральный секретарь, допущенный до специальных первоисточников в спецхране, и как внук двух великих людей, много рассказывавших ему о своей прошлой жизни. Ничего хорошего в том времени не было, и он лично, и как генсек советской компартии, и как гражданин, благодарен людям, хорошенько пнувшим по колесу истории, чтобы направить его в более счастливую колею. И мне он и весь советский народ тоже благодарны — как за вынесенную на лопате исключительную американщину, что навсегда устранило угрозу ядерной войны, и за отражение набега немирных инопланетных находников, так и за возможность технологического рывка прямо на пятый цивилизационный уровень. Экономический эффект от поэтапного внедрения переданных технологий цивилизации пятого уровня пока прямо просчитать невозможно, однако даже на глаз понятно, что он будет огромным, поэтому все материальные затраты в данной операции Советский Союз берет на себя. И это тоже благотворное влияние Старших Братьев, получивших наказ Свыше поступать только по Совести и передавших его дальше всему советскому народу, элита которого не оторвалась от широких масс.
Закончив с военными вопросами, мы перешли к экономической помощи. Команданте Фидель говорил, в чем Куба нуждается в первую очередь, а товарищ Гордеев ставил в списке галочки. Нашлось все, даже нефть, которую Большой Советский Союз добывает в весьма ограниченных объемах, по причине сдвига энергетического баланса в сторону ядерной и термоядерной генерации. Вот она, настоящая зеленая энергетика, а не то, что этим словом называли бабуины вроде американского вице-президента Альберта Гора. Готовая к употреблению нефть в достаточных количествах нашлась на территории бывших Соединенных Штатов, где ее добывают как традиционным способом, так из сланцевых пластов. Дело дошло даже до производства синтетического горючего методом гидрогенизации каменного угля, ибо производства натуральной нефти, даже сланцевой, для собственных нужд не хватало, а внешние источники в условиях Горячего Мира оказались недоступными.
В итоге мы договорились, что я оборудую аппаратами Пизона по открытию техногенных порталов несколько транспортных кораблей (танкеров, сухогрузов и контейнеровозов) и организую перемещение в кубинский оборонительный район ограниченного контингента советских войск. Уровень технического превосходства над американской военщиной там будет такой, что в Пентагоне не сразу разберутся, что это не имперские формирования, а когда это до них дойдет, придется понять, что я пришел к ним не один, такой красивый, а вместе с союзниками и соседями с фланга. На этом патетическом моменте переговоры с товарищем Гордеевым были завершены, и я вернул команданте Фиделя в Гавану, нести благую весть своим соратникам.
Следующей моей операцией должно стать укрощение строптивого шалуна Билли, но тут требовалась дополнительная подготовка, ибо на ту встречу я решил собрать не только своих президентов-наместников, Саманту Смит с родителями, Мэри Смитсон с подругами, но и всех четырех доступных мне Франклинов Делано Рузвельтов. А это для рядовых американцев будущих миров не люди, а шокирующие живые монументы, добывшие из воздуха богатства, которые последующие поколения промотали втуне. В мире с вторичными порталами Америка двадцать первого века сохранилась в своем первозданном мире, поэтому понимания, куда привела эту страну Клинтониана, мистерам Рузвельтам и всем прочим, что будут присутствовать, я обеспечу. Тем более что в мире с техногенными порталами один Франклин Делано Рузвельт Соединенными Штатами двадцать первого века правит, и, как рассказывал тамошний Владимир Владимирович, матерится от местной действительности как грузчик. Не такой он видел Америку будущего, совсем не такой.
28 ноября 1994 года, 17:35 СЕ., околоземное космическое пространство , императорская яхта Рион, рабочий кабинет ЕИВ
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
На то, чтобы подбить все концы, раздать будущим участникам встречи справочные данные и дать возможность для ознакомления, у меня ушла почти неделя. Саманта Смит, например, когда просмотрела материалы, позволительные ей по возрасту, горько проплакала целый вечер. И в то же время ее родителям я дал всю информацию по полной программе, потому что Смиты-старшие, как и президенты Рузвельты, тоже не хотят своей стране такого будущего и при этом они должны знать, в какую прорву разных бед тянули их Америку дядя Рональд и его преемники.
Спокойно восприняли информацию только Мэри Смитсон и ее подруги Дафна и Луиза. Между их родным две тысячи шестнадцатым и две тысячи двадцать первым годом промежуток очень незначительный, так что большинство негативных явлений они наблюдали собственными глазами, пусть и не в столь яркой форме. Жить в сходящей с ума Америке становилось все хуже и страшнее, но не каждый понимал, что это не временные трудности и сложности, а неумолимое скольжение под уклон, в конце которого есть только ад кромешный на земле.
Неосведомленным о будущем мероприятии и его смысле оставался только шалун Билли, которому ни в коем случае не следовало знать о своей будущей инверсии. Я знаю, что с моей помощью мистер Клинтон надеется соскочить с бешеной колесницы власти, и очень расстроится, когда поймет, что планы изменились, и ради амнистии ему придется грести как рабу на галерах. Поэтому в известность его нужно ставить только в самый последний момент, уже здесь, перед лицом старших товарищей и такого нравственного камертона, как Саманта Смит. При этом не никому не расскажу о личных слабостях этого человека, пусть это останется между ним и его временными цыпочками. Хватит с него и той дури, которую он наворотил и во внутренней, и во внешней политике, как президент Соединенных Штатов.
2 8 ноября 1994 года. 1 1 : 40 . Вашингтон, Белый дом, Овальный кабинет
Президент Соединенных Штатов Америки Уильям Джефферсон (Билл) Клинтон
После той встречи с императором Сергием, когда он застал меня в весьма неудобном положении, дела наши шли все страшнее и страшнее. После поражения, которое мы потерпели от Империи на территории бывшей Югославии, мои генералы предлагали взять реванш, разгромив и захватив Кубу. Ведь это маленькое и до сих пор коммунистическое государство сидит у нас подобно занозе под ногтем большого пальца. Раньше была надежда, что эта проблема отомрет сама собой в силу глухой экономической блокады, которой мы окружили упрямого Кастро. Однако, после того, как в наши дела начала вмешиваться Империя, стало понятно, что однажды мистер Сергий объявится и в Гаване, чтобы предложить голодающим хлеба и рыбу. И вот тогда у Америки уже не останется никакой возможности покончить с кубинскими коммунистами и тем самым выдернуть у себя из пальца красную занозу.
Я с самого начала отнесся к этой затее без особого энтузиазма, так как подозревал, что император Галактики на такую акцию может отреагировать самым непредсказуемым образом. Уж события в Боснии, где имперские легионы и примкнувшие к ним сербы давят один очаг сопротивления за другим, говорят об этом совершенно определенно. Сопротивление им бессмысленно и бесполезно, а потому в самом ближайшем будущем, закончив с бошняками, они обернутся в сторону хорват, тоже изрядно замаранных в сербской крови. А еще большей части людей почтительную робость, а некоторым и животный ужас внушает авангард имперского флота, зависший над головой человечества. Агентура ЦРУ среди сербов сумела добыть информацию, что это эскорт императорской яхты, с борта которой пришелец из другого мира вершит земные дела, карает, милует и берет под защиту.
Хиллари, кстати, боится мистера Сергия до дрожи в коленях, потому что считает, что тот с первого взгляда сразу распознает ее истинную сущность — злобной алчной суки. Действительно, взгляд у Галактического императора такой… неземной и пронизывающий. И меня он прочитал сразу, даже не как книгу, а пошлый комикс с неприличными картинками, где минимум текста, поскольку и так все понятно: «История про мальчика Билли, который любил сочных девок». Именно поэтому я до сих пор живу, дышу и имею возможность размышлять, а не покоюсь на кладбище.
И ведь мои предчувствия оправдались. Неделю назад мне сообщили, что имперский челнок совершил посадку в центре Гаваны, и Фидель Кастро принял мистера Сергия со всем возможным почтением. А потом начались страшные чудеса. У Кубы появились защитники и покровители, будто мановением руки мистера Сергия Советы вдруг воскресли из небытия, еще более могучие и опасные. Уж советский флаг на кораблях из неоткуда, зашедших вдруг в кубинские порты, при ближайшем рассмотрении не спутать даже с китайским. Одновременно снимки со спутников зафиксировали появление на кубинских аэродромах большое количество боевых самолетов, а радиоразведка засекла множество включившихся в работу радарных станций, часть которых, несомненно, обеспечивали работу зенитно-ракетных дивизионов. При этом нам известно, что мистер Сергий на территории бывшей Югославии не размещает авиацию на аэродромах: она прилетает из другого мира, делает приказано, а потом таким же образом возвращается обратно.
Попытка рассмотреть это явление поближе с борта «Черного дрозда»* привела к неожиданному фиаско. Пара перехватчиков, взлетевших с одного из аэродромов, с легкостью, будто стоячего, настигла самый быстрый самолет в мире и хладнокровно расстреляла из пушек. Но и это было далеко не самым страшным — после этого еще два самолета, предположительно бомбардировщика, взлетели с авиабазы под Гаваной и без всяких дополнительных ракетных ускорителей вышли на низкую околоземную орбиту, совершили пару витков, и затем, как ни в чем не бывало, совершили посадку на аэродроме вылета. Вот это была истинная демонстрация технического превосходства противоположной стороны и нашей американской ничтожности. И уже после этого через кубинское посольство в Вашингтоне до нас довели правила сосуществования в условиях Горячего Мира. Мол, советские контингенты на Кубе никому не угрожают, однако любое поползновение в ее сторону будет решительно отражено вооруженной силой, а если для этого не хватит наличных ограниченных контингентов, советское командование и союзная ей Империя пришлют подкрепления. Когда тебя унижает Галактическая империя, это еще как-то можно перетерпеть, но если то же самое проделывают Советы, пусть и из другого мира, то становится невыносимо обидно. И мистер Сергий тоже хорош: не захотел пачкать о нас руки, прислав союзника попроще, де еще такого, что унижение от него становится в сто раз горше.
Историческая справка:*
Я сидел у себя в Овальном кабинете один и предавался горестным размышлениям, когда через окно в пространстве ко мне опять заявился мистер Сергий.
— Билли, — сказал он, — ты мне нужен. Вопрос стоит о жизни и смерти вашей Америки. Все зависит только от тебя. Сейчас или никогда.
Услышав эти слова, я вскочил, будто в зад мне сунули шило. Император Галактики протянул мне руку, и мы вместе шагнули в какое-то другое место. Удивительное приключение…
— Так, Билли, — сказал мистер Сергий, — поздравляю тебя — с этого момента ты гость на моей личной императорской яхте Рион. Но это еще далеко не все. Сейчас тебе предстоит встреча с очень уважаемыми мной американцами. Большинство из них тебе хорошо известны, а другие знают тебя как облупленного. А теперь идем.
28 ноября 1994 года, 17:55 СЕ., околоземное космическое пространство , императорская яхта Рион, рабочий кабинет ЕИВ
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Когда Блин Клинтон шагнул в мой кабинет на борту Рион и увидел собравшуюся там компанию, то от изумления и робости у него буквально отнялись ноги. Четыре президента Рузвельта в одном флаконе — это же уму непостижимо, причем двое из них ходят своими ногами, и только двое ездят в инвалидных колясках. Но эту незадачу мы им скоро исправим. На этом фоне все остальные просто терялись, в том числе и два Джорджа Буша-старших.
— Ну вот, джентльмены, — сказал я. — Позвольте представить вам мистера Билла Клинтона из Арканзаса — человека, имевшего самые лучшие намерения, которыми, как всем известно, при неумеренном употреблении, выстлана дорога в ад. Голой вооруженной силой и беспощадным диктатом большие безобразия по всему миру устроить можно, а вот добиться сколь-нибудь продолжительного глобального доминирования уже не получится. Господь в кредит дал вашей Америке карт-бланш после крушения Советского Союза устроить жизнь по всему миру в соответствии с постулатами демократии и прав человека, но получилось только новое издание Третьего Рейха, перемешанное с Содомом и Гоморрой. Билли, ну скажи, пожалуйста, чем тебе так помешали сербы, что ты любой ценой решил сжить их со света? Не представляют они из себя ничего особенного — ни численностью, ни идейно, и не контролируют никаких ключевых полезных ископаемых или транспортных путей, но вы, американцы, все равно накинулись на них с такой яростью и изощренной подлостью, будто это самая большая угроза вашему существованию. Какой смысл и какая высокая цель стояли за тем, что вы поощряли самое бесчеловечное варварское поведение своих хорватских и боснийских сукиных сынов, время от времени оказывая им прямую поддержку ударами авиации?
— Да, мистер Клинтон! — воскликнула Саманта Смит. — Ваши руки по локоть в крови невинных, и вы об этом знаете! Неужели вы сами не стыдитесь того, что уже совершили, и еще сильнее того, что только еще собираетесь совершить?
— Это Саманта Смит, — сказал я, — американская девочка-ангел, которую я спас от смерти в позапрошлом для меня мире восемьдесят пятого года, чтобы дать ей долгую счастливую жизнь. И хоть при живых родителях я не объявлял эту маленькую мисс своей приемной дочерью, однако за одну ее слезинку я выверну наизнанку любого мерзавца. Именно ей и таким, как она, вы должны сказать спасибо за то, что я не опрокидываю вашу много понимающую о себе нацию в котел с кипящей смолой, а стараюсь вернуть этому набору людей-атомов человеческий облик и сделать таким же народом, как все, не хуже и не лучше.
— Да, — подтвердил, Джеральд Форд, — долготерпению и милосердию мистера Сергия мог бы позавидовать сам Иисус Христос. И даже обрушивая на Америку свой праведный гнев, он не разрушает города и не истребляет рядовых обывателей — все его удары превосходящей силы бывают нацелены только по военным объектам. И после победы он не убивает Америку и не бросает ее в хаос анархии, а всего лишь Актом о Капитуляции предписывает новые правила поведения и пожизненно оставляет у власти текущего президента, присваивая ему звание своего Наместника. Через это прошли все здесь сидящие, за исключением мистеров Рузвельтов, которые были признаны достойными полного доверия, потому что никогда не враждовали и не воевали с мистером Сергием или союзными ему Советами. И тебя ждет та же стезя, если не сделаешь какой-нибудь глупости и не будешь выброшен во тьму внешнюю.
— А как же Конгресс⁈ — воскликнул Билл Клинтон. — Неужели он мог одобрить такой позорный договор?
— Нет у нас больше Конгресса, — ответил Джеральд Форд, — и у вас тоже скоро не будет. Мистер Сергий считает парламентаризм источником всяческой деструктивной политики и искореняет везде, где может. Такой уж у него модус операнди.
— Да, — подтвердил Джордж Буш-старший за номером два, — и российский парламент в нашем мире он разогнал не моргнув глазом, так как не видел от деятельности этих людей никакой пользы, только вред. Что уж тут говорить об американском Конгрессе… Стоило только господам членам Палаты Представителей и сенаторам заупрямиться с одобрением Акта о Капитуляции, как тут же в Вашингтоне высадилась бригада имперской штурмовой пехоты, взяла смутьянов под арест и отправила на необитаемый тропический остров Каменного века отбывать бессрочный карантин. Если там найдется кто-то полезный, то его вернут обратно, а остальным до конца своего века сидеть под пальмой и постигать состояние обезьяноподобия. Вот и все, что можно сказать об этих людях.
Шалун Билли хотел было что-то сказать, но его на полувздохе прервал Рузвельт из мира с техногенными порталами
— Поймите, молодой человек, — с оттенком брезгливости произнес он, — прежде чем приготовить яичницу, требуется разбить яйца, много яиц. Я знаю, о чем говорю, потому что вынужден исполнять обязанности президента Соединенных Штатов и в тысяча девятьсот сорок третьем, и в две тысячи двадцатом году. Вынужден, потому что и в двадцать первом веке американцы хотят жить в счастье и довольстве, а не прозябать среди ветшающих обломков былого величия. Недопустима ситуация, когда лучшие люди угнетены и загнаны в угол, а худшие имеют возможность издеваться над соседями в меру сил и фантазии. В мои времена две трети тридцатилетних американцев имели дом, семью, детей и постоянную работу, через сорок лет этот показатель упал до пятидесяти процентов, а в ваше время он еще ниже. В две тысячи двадцатом году таких успешных и самодостаточных мужчин в самом расцвете лет — не более пятнадцати процентов, зато страна наводнена большими и малыми бандами, а через южную границу подобно саранче прут толпы нелегальных мигрантов. Мистер Сергий ответственен за целые миры, а вот я уполномочен говорить за одну лишь Америку. Какого черта вы своей вооруженной силой без всякой практической необходимости вмешиваетесь в конфликты по всему миру, развязываете войны и тратите миллиарды долларов на призрачные цели, в то время как в ветхость и запустение приходит сама ваша Америка, которой больше уже никто не угрожает? Молчите? А я вам скажу: во всем этом виновен Конгресс, составленный из самых алчных и бездумных политиканов! Это не они впадают в бедность и долги от неразумных действий американского государства, это не их дети не могут устроиться в жизни и подвергаются самым богопротивным соблазнам, это не им умирать за чужие интересы на другом краю света и возвращаться домой в цинковом гробу под звездно-полосатым флагом. А раз так, то американская политика год от года становится все агрессивнее и безумнее, жертвы, как среди американцев, так и среди тех народов, которые планируется покорить, все многочисленнее — и все это без какого-нибудь положительного геополитического результата. Ну-с, молодой человек, что вы можете сказать в свое оправдание и оправдание тех конгрессменов и министров, которые двумя руками подталкивали вас к этим деяниям? И не кивайте на своих предшественников — они, конечно, тоже совершили немало мерзкого и глупого, однако в их времена была другая ситуация, когда две вооруженные до зубов сверхдержавы противостояли друг другу по всему миру из чисто идейных соображений. Но у вас ничего подобного не наблюдается, поэтому ваша деятельность, создавшая Америке врагов там, где их не могло быть, это мерзость и глупость в энной степени. С вашего правления это началось, а потом лишь катилось по накатанной колее.
В ответ Блин Клинтон только пожал плечами. Перед любым из Франклинов Рузвельтов он чувствовал себя мальчишкой в коротких штанишках. Да и прочие президенты-предшественники были для него серьезными авторитетами, ведь они принимали решения и делали свои глупости самостоятельно, а не как он, под влиянием доминантной жены, управлявшей им будто марионеткой на ниточках. Это он сейчас, когда отовсюду полетели черные лебеди*, стал такой умный, а прежде его все устраивало. И даже Саманта Смит, которую он узнал даже без моих пояснений, тоже вызывала у шалуна Билли определенное чувство трепета, ведь она была чиста, как ангел, в то время как он сам с недавних пор чувствовал себя нечистым грешником.
Примечание авторов:*
— На настоящем заседании, — сказал я, — слушается дело Америки из мира девяносто четвертого года — кровожадной шлюхи в джинсах, которая заявляла, что несет всему миру Свободу и Демократию, а на самом деле не учинила ничего, кроме жестоких войн, убийств и разорения. Вердиктов тут, собственно, может быть только два. Мы можем пойти по накатанному пути, взяв американское государство в свои вассалы и назначив присутствующего тут президента Билла Клинтона Своим Наместником. Однако в том случае, если представленный здесь человек окажется негодным к такой роли, мы под корень снесем все американские государственные структуры, после чего предоставим рядовых обывателей своей судьбе. О том, что бывает в таких случаях, вам расскажет мисс Дафна, которая в детстве пережила трагедию Нового Орлеана. Тогда в результате удара катастрофического урагана «Катрина» этот город был затоплен по самые крыши, после чего в нем исчезла всяческая власть, и люди с преступными наклонностями получили возможность безнаказанно глумиться над своими законопослушными соседями. Благодаря Второй поправке к Конституции американцы — это самое вооруженное общество в мире, но этот факт ничуть не повлиял на случившийся разгул насилия, потому что обычный гражданин будет не в силах выстрелить в живого человека, даже если это ворвавшийся в его дом насильник и грабитель.
Франклины Делано Рузвельты из миров с техногенными и вторичными порталами понимающе кивнули, а вот Джордж Буш-старший из мира девяносто второго года с удивлением спросил:
— Э, мистер Сергий, а как же защитные дамбы, которыми окружен этот американский город?
— Дамбы рассчитаны на пять метров подъема воды, а фактически она поднялась на восемь, — ответил я. — Так тоже бывает, потому что Госпожа Природа с легкостью может перекрыть любые человеческие расчеты. Начинайте, мисс Дафна.
Моя американская Верная излагала то, что составляло боль и трагедию ее детства, а господа президенты, в том числе и шалун Билли, внимательно слушали. При этом они мысленно масштабировали трагедию Нового Орлеана на все страну, в которой больше не будет ничего, кроме права силы и законов джунглей, и нельзя будет надеяться ни на кого, кроме самих себя. Истинный Взгляд говорил об этом совершенно определенно.
Когда Дафна наконец завершила свой рассказ и умолкла, я сказал:
— Свой Дикий Запад, вы, американцы, всегда носите с собой. Стоит только чуть дать слабину — и начинается время ковбоев Мальборо, когда из-за потерявшейся коровы могло случиться сражение средней интенсивности. Грабители дилижансов и банды налетчиков, совершавшие набеги на банки и местные городки — это тоже часть вашей сущности. Именно поэтому, даже разгромив Вашингтонскую плутократию, я никогда не предоставлял ваш народ собственной судьбе без власти и закона, в крайнем случае отдавая его под патронат местного зрелого и дееспособного русского государства. Понтий Пилат, умывший руки — это один из самых нелюбимых мною исторических персонажей. Однако в мире девяносто четвертого года судьба Америки в буквальном смысле висит на волоске, который зовут Уильям Джефферсон Клинтон, урожденный Блайт. И оставить все так, как есть, я не могу, ибо это противоречит моим обязанностям Специального Исполнительного Агента, и местное русское государство в этом мире отнюдь не зрелое и не дееспособное, и собственных оккупационных контингентов в достаточном количестве у меня не имеется, и в способности означенного мистера Клинтона исполнять обязанности Наместника я очень сильно сомневаюсь. Мой Патрон, Всемогущий Господь, уже посоветовал мне махнуть на эту проблему рукой и отнестись к американцам так же, как он отнесся к жителям Содома и Гоморры. Мол, в данном случае следует попытаться спасти особо праведных, короткими рейдами спецназа карать банды грешных, а остальные пусть устраиваются в новом страшном мире как хотят и смогут. Но я так не могу, потому что это миллионные жертвы, в первую очередь среди простых обывателей: инженеров, клерков, работяг, домохозяек и их детей, и в силу этого буду изо всех сил стараться пустить американскую историю по более благоприятной траектории.
— У меня тоже есть большие сомнения в способности мистера Клинтона исполнять возложенные на него обязанности, — сказал Франклин Рузвельт из «моего» мира сорок второго года. — Если потребуется, мы готовы выделись контингенты национальной гвардии и полиции для поддержания порядка в аналогичных штатах. Можете на нас рассчитывать.
— И мы готовы сделать то же самое, — поддержал близнеца Франклин Рузвельт из мира «Полярного Лиса». — Те американцы нам тоже не чужие люди.
— Мы бы тоже были рады поступить подобным образом, но, как понимаем, в ближайшее время на нашем попечении окажется Америка двадцать первого века из парного нам мира, — вздохнул президент Рузвельт из мира со вторичными порталами. — Мы тоже не можем оставаться равнодушными к тому ужасу, что там творится.
— Вы все правильно понимаете, — кивнул я. — Только сначала я избавлю вас и вашего брата от последствий полиомиелита, и лишь потом брошу вас в атаку. Америка двадцать первого века — это очень сложный участок работы, и там вам понадобятся силы и здоровье, чтобы жить еще хоть тысячу лет. В девяносто четвертом году все гораздо проще. Только вот должен сказать другим вашим братьям, что одним этим миром проблема не исчерпывается — после него будут другие, еще более гадкие и запущенные.
— Ничего, мы стравимся, — ответил Рузвельт из «моего» мира сорок второго года. — Как гласит имеющийся опыт, нашим национальным гвардейцам и полицейским местные американцы будут подчиняться с гораздо большей охотой и готовностью, чем русским оккупационным контингентам, какими бы хорошими они ни были.
— В таком случае, — сказал я, — не будем смешивать сущности. На дело в мире девяносто четвертого года пойдут люди вашего брата из того мира, где к Земле прибыл галактический крейсер «Полярный Лис», а вы подождете до следующей оказии, которая, как я понимаю, тоже может случиться в самые кратчайшие сроки. При этом мистеру Клинтону я не скажу и дурного слова, ибо бессмысленно наказывать или просто ругать пингвина за то, что тот не умеет летать. Как только его каденция закончится досрочно, в случае благопристойного поведения, я гарантирую этому человеку жизнь в своих владениях на положении частного лица с любой женщиной по его выбору, ибо нынешнюю миссис Клинтон уже заждались в адских чертогах.
— А я, — воскликнула Саманта Смит, — восхищаюсь мистерами Рузвельтами, потому что их Новый курс воистину был образцом правильного государственного устройства, и его воскрешение в мирах будущего — дело благое и даже праведное!
И тут прогремел гром, подведя итог дискуссии. Пора было разводить гостей по домам и готовиться к сражениям на ключевом, российском направлении, где, за исключением отдельных завязанных контактов, у меня еще и конь не валялся.