Первая половина 16 века. Апеннинский полуостров разделен на карликовые государства, которые постоянно воюют между собой. Еще это поле боя между Священной Римской империей и Францией. эти войны войдут с историю, как Итальянские. Всем позарез нужны воины. Туда хлынули наемники со всей Западной Европы, которых будут называть ландскнехтами. Наш герой нанимается конным аркебузиром в один из таких отрядов, которым командует известный кондотьер Джованни ди Медичи. Это период, когда ручное огнестрельное оружие вытесняет с поля боя рыцарей в латных доспехах.
ЧЁРНАЯ БАНДА
Тридцать четвертый роман (сорок четвертая книга)
цикла «Вечный капитан».
1.Херсон Таврический (Византийский).
2.Морской лорд.
3.Морской лорд. Барон Беркет.
4.Морской лорд. Граф Сантаренский.
5.Князь Путивльский.
6.Князь Путивльский. Вечный капитан.
7.Каталонская компания.
8.Бриганты.
9.Бриганты. Сенешаль Ла-Рошели.
10.Морской волк.
11.Морские гезы.
12.Морские гёзы. Капер.
13.Казачий адмирал.
14.Флибустьер.
15.Флибустьер. Корсар.
16.Под британским флагом.
17.Рейдер.
18.Шумерский лугаль.
19.Народы моря.
20.Скиф-Эллин.
21.Перегрин.
22.Гезат.
23.Вечный воин.
24. Букелларий.
25. Рус.
26. Кетцалькоатль.
27. Намбандзин.
28. Мацзу.
29. Национальность — одессит.
30. Крылатый воин.
31. Бумеранг вернулся.
32. Идеальный воин.
33. Национальность — одессит. Второе дыхание.
34. Любимец богини Иштар.
35. Ассирийский мушаркишу.
36. Ворота богини Иштар.
37. Карфагенский мореход.
38. Меня зовут Корокотта.
39. Убей крестоносца.
40. Убей крестоносца. Убей тамплиера.
41. Боги войны.
42. Боги войны-2
43. Боги войны-3
44. ЧЁРНАЯ БАНДА.
© 2026
ПЕРВЫЙ ТОМ
1
Я сразу заметил перемены на обоих берегах реки Траве. За без малого век город Любек изменился основательно. Он сильно вылез за крепостные стены и прочно обосновался на правом берегу, но заметно было увядание. Португальцы уже открыли путь из Европы в Индию вокруг Африки, испанцы стремительно осваивают Америку, англичане усилились и начали наглеть, русские уничтожили Немецкий двор в Новгороде и прекратили всякую торговлю с Западной Европой, правильно считая, что иностранный купец прокладывает путь вражеской армии. Любек все еще богат, но похож на старика, который живет за счет заработанного в молодости.
Я проплыл мимо купеческих судов, ошвартованных к каменным пристаням у обоих берегов. Это были большие, под тысячу тонн, каракки, длинные галеасы, маленькие каравеллы… На каждом десятки вертлюжных пушек калибром около дюйма, сейчас зачехленных. Члены экипажей разговаривали на разных языках, в том числе испанском. В предыдущую эпоху суда из тех краев сюда, если добирались, то очень редко. Я не видел ни одного.
Выше города я поджался к левому берегу. Где-то здесь должен браконьерствовать мой будущий слуга тринадцати лет от роду, рослый не по возрасту, худой, белобрысый и конопатый. На нем залатанная холщовая рубаха до колена, подпоясанная веревкой, и штаны до середины щиколоток. Босой и ноги в цыпках. Заметил его не сразу, потому что прятался за кустом. Рыбалка в реке без лицензии запрещена. У немцев надо платить за всё. Ловил не на удочку. Может быть, на закидушку или поставил небольшую вершу из ивовых прутьев.
— Эй, рыбак! Не прячься, я не из Любека! — крикнул я, заворачивая к берегу, и предложил: — Заработать хочешь? Помоги донести мои вещи до ближнего постоялого двора, только не самого поганого.
— На нашей улице плохих нет, — сообщил он, выбираясь из куста.
— Тебе лучше знать, — согласился я.
Когда лодка вылезла носом на мелководье, спрыгнул на берег и вытянул ее подальше от воды, чтобы не смыло волной. Надел кожаную портупею с саблей на левом боку и кинжалом на правом, закинул через плечо сагайдак, винтовку взял в левую руку, баул в правую.
— Бери весла, — приказал я, — а то лодку украдут.
— Днем вряд ли, много свидетелей будет, — возразил он. — Вот на ночь нельзя оставлять.
— Не знаешь, кому ее продать? — задал я вопрос. — Если найдешь покупателя, получишь десятую часть от ее стоимости.
— Конечно, найду! — радостно пообещал пацан.
— Как тебя зовут? — спросил я, хотя прекрасно знал.
— Ганс, — ответил, немного подумал и добавил: — Леммель.
После чего взял по веслу в руки и пошел впереди, постоянно оглядываясь, словно боялся, что я сбегу, оставив его без десятой доли от продажи лодки. Пацана очень интересовало мое оружие и особенно доспехи, такие необычные. Любопытство так и перло из него, но пока справлялся.
Улица пригородной слободы была вымощена булыжником. Недавно ее подмели. Раньше где-то здесь было ристалище и проходила грунтовая дорога, по обе стороны которой стояли одноэтажные деревянные дома с тростниковыми крышами. Теперь фахверковые двухэтажные, стены которых были как бы собраны из самых разных геометрических фигур, по большей части неправильных трапеций и треугольников.
— А ты кто? — спросил Ганс Леммель, не сумев совладать с любопытством.
— Ландскнехт, — ответил я. — Ищу, к кому наняться.
— Я слышал, сейчас император Карл собирается воевать с сарацинами! Он их всех побьет! — сообщил пацан восторженно, будто имеет личную выгоду с этого мероприятия.
Константинополь пал в прошлом веке. Осталась одна Римская империя, которая считает себя священной.
— Значит, к нему поеду, — сказал я.
— А можно мне с тобой? — закинул он. — Я буду тебе прислуживать. Я умею всё: и готовить, и стирать, и оружие чистить…
— … и браконьерствовать, — подсказал я.
— Есть хотелось, — смутившись, произнес Ганс Леммель в оправдание.
— В моем деле это положительное умение. Иногда задерживают выплату денег, перебиваешься рыбалкой, — поделился я и сам задал вопрос, на который знал ответ: — А родители не будут против?
— Они померли от черной смерти. Я у тетки живу, маминой сестры. Она вдова, своих трое, так что будет рада избавиться от лишнего рта, — поведал он.
— Если поможешь продать лодку и приведешь тетку, чтобы подтвердила, что не возражает расстаться с любимым племянником, возьму тебя с собой, — пообещал я.
— Она согласится! — радостно заверил пацан.
Так и будет. Тетка со снулым лицом монахини, облаченная во все черное — вдовий цвет, придет на постоялый двор перед ужином. Я не очень понравлюсь ей. Наверное, ожидала увидеть зрелого мужчину, а не юношу лет восемнадцати. В это время со мной рассчитывался покупатель лодки, ее сосед с бульдожьим лицом и серыми глазами, полными недоверия. Он раз пять спрашивал меня, не краденая ли лодка? Успокоился только после того, как я сказал, что он видел ее, что здесь такие не делают.
Заметив, что мне отдают серебряные монеты, отвела взгляд, будто подсматривала за чем-то неприличным, и тихо попросила:
— Не обижай сироту.
— Постараюсь, — пообещал я. — Голодать он точно не будет.
— Дай бог! — перекрестившись, произнесла женщина, обняла племянника, который был почти с нее ростом, поцеловала в щеку, перекрестила, беззвучно шевеля тонкими бледными губами, и ушла, не оборачиваясь и вытирая глаза концом черного платка.
2
По дороге из Любека в Гамбург неторопливо следует купеческий караван. Мне кажется, он раза в два длиннее тех, что ездили здесь в предыдущую эпоху. Мы с Гансом путешествуем на нынешнем немецком варианте дилижанса. У него два ряда сидений на пять человек каждое, но не напротив друг друга, а спиной. Есть подставка для ног. Можно спрыгнуть на ходу, пройтись и вернуться на свое место. Сверху крыша для багажа, заодно защищавшая от дождя. Впрочем, нам повезло с погодой, было не жарко и не холодно. Спинки немного наклонены внутрь. При некоторой сноровке можно покемарить. У моего слуги получалось, а у меня нет. Ганс или спал или болтал без умолку, восхищаясь или возмущаясь всем подряд, причем одно и тоже явление или предмет могли по очереди вызывать у него оба эти чувства. Этим напоминал мне Афоню из предыдущей эпохи. Я купил ему приличную одежду и деревянные сабо с веревочными завязками, чтобы своими лохмотьями не позорил меня. Старую одежду пацан отнес своей тетке, которая выкроит из нее что-нибудь для своего сына.
Остановки были на тех же самых местах, что и раньше, и торговали там тем же. Мне даже показалось, что одна из старых торговок молоком опознала меня, хотя так долго прожить не могла. Она с восхищением смотрела, как Ганс за три захода выдул целую глиняную темно-коричневую кринку молока, а потом умолол половину каравая из смеси пшеничной и ячменной муки. Употреблять эти продукты вместе, как это сделал я, у него не получалось.
В Гамбурге мы пересели на двадцатичетырехвесельный шкут, который вез в Прагу бочки с соленой сельдью из Дании. Кроме нас, плыла до Дрездена семья с пятью детьми, которые носились по кормовой части судна с утра до вечера, поэтому я проводил время на коротком полубаке, где лежал или сидел, глядя на проплывающие мимо, встречные галеры и баржи и леса, поля, деревни, города…На Эльбе тоже все было по-старому. Возле каждого приличного населенного пункта находился таможенный пост, где собирали плату за возможность проплыть мимо. Видимо, это было обязательным приложением к их статусу.
Прага сильно разрослась и при этом опустела. То тут, то там попадались брошенные дома. Это случилось по двум причинам. Как по мне, первая и главная — истощение серебряных рудников в Кутне-Горе и окрестностях. На них еще что-то добывали, но не сравнить с тем, что было лет сто назад. Теперь поставщиком драгоценного металла стал город Иоахимисталь или, как называли чехи, Яхимов, расположенный на северо-западе королевства, на границе с Саксонией, но там тоже запасы не бесконечные. Вторая причина была следствием первой — королевский двор находился в Буде, как сейчас называют Будапешт. Наверное, там спокойнее и сытнее. Богемией и Венгрией правит Людовик, племянник польского короля Сигизмунда, внука Ягайло. То есть можно сказать, что оба королевства под протекторатом Польши. О гуситах еще помнят, сравнивая их с чумой. Впрочем, я разговаривал не с бедняками, у которых могло быть иное мнение.
В Праге я нанялся охранником купеческого каравана, следовавшего в Вену, и купил двух гнедых меринов, верхового и вьючного. На первом ехал сам налегке, на втором — Ганс Леммель с багажом. Впрочем, первые дня три пацан больше шел пешком, ведя коня на поводу. Для езды верхом нужна практика, привычка, иначе сильно растираешь бедра и болят колени и голени из-за того, что неправильно держишь ноги, разводя их в стороны. На стоянках я указывал ему на ошибки. Ганс внимательно слушал, искренне обещал именно так и сделать — и через полчаса слезал с лошади и топал на своих двоих, благо караван двигался медленно.
Переход занял тринадцать дней. Я бы в одиночку добрался быстрее раза в три, но это было бы опаснее, потому что на дорогах промышляет много банд из бывших ландскнехтов, которые сидели без дела, и накладнее. Меня и слугу по предварительной договоренности кормили утром и вечером, обеспечивали ночлегом, а по прибытию заплатили мне горстью медяков и одним иоахимисталером, как называли монету в честь города, в котором ее чеканили, или сокращенно талером. Она весом двадцать девять с половиной граммов с содержанием серебра высшей пробы двадцать четыре и две десятые, то есть равна по стоимости золотому дукату или флорину. На аверсе изображен святой Иоахим, покровитель шахтеров, а на реверсе — геральдический лев и титул нынешнего богемско-венгерского короля Людовика. Этой монеты должно хватить мне на проживание и питание в Вене, пока найду нанимателя на войну или другую выгодную работенку.
После расчета я перебрался на другой постоялый двор, поменьше, потише и подешевле. Он уже больше напоминал гостиницу. Между двумя крыльями с каменным первым этажом и фахверковым вторым находился узкий двор, телега с трудом развернется. Со стороны улицы был тоннель с двустворчатыми дубовыми воротами, а рядом с ним, правее, крыльцо главного входа, ведущее в столовую для постояльцев, которая вечером превращалась в пивную, хотя можно было и вино заказать. В левом крыле на первом этаже была конюшня всего на шестнадцать стойл по обе стороны от центрального прохода и пять небольших кладовых, а на втором — сеновал и дальше глухие комнаты для постояльцев. Окна, невысокие и узкие, закрываемые деревянной ставней, были только в коридоре, который шел по периметру всего здания до скрипучей деревянной лестницы, ведущей на первый этаж, в столовую. Так что незаметно не проскочишь мимо хозяина, радушного круглолицего толстячка, почти все время торчавшего за стойкой, на которой лежал в специальных козлах бочонок с пивом, и насупленной тощей хозяйки, которая подменяла его или подгоняла прислугу.
Кормили нас утром и вечером бобами с кусочком жареной рыбы. Плюс кружка пива емкостью грамм триста или раза в полтора больше молока. Мне это быстро надоело, поэтому на второй день проехался по окрестностям с мыслью добыть хотя бы кролика. Мысль купить мясо на рынке отмел сразу. С моим статусом шляться по рынкам западло, а хозяйка постоялого двора не внушала мне доверия. Рыба, которой нас кормили, была мелкой и, как подозреваю, не первой свежести. Кроликов так и не нашел, но километрах в пяти от города на большом лугу со скошенной травой, на котором паслись без пастуха десятка три тучных пятнистых коров, подстрелил пару куропаток. В первый раз с дюжину их с фурканьем взметнулись чуть ли не из-под копыт коня, испугав его и меня. Летели низко и по плавной дуге. Я заметил, где сели, подъехал туда, спутал коня, чтобы попасся, и, подкравшись, завалил пару рябых птиц, похожих на укороченных сзади куриц. Выбирал самцов, у которых расцветка ярче. В кого на самом деле попал, не знаю.
Куропатки были приготовлены поварихой и съедены мной и Гансом на ужин. На вопрос, где взял их, ответил, что купил по дешевке у какого-то мужика в деревне, через которую проезжал. Не думаю, что мне поверили, но больше не спрашивали, хотя этот браконьер поджидал меня в засаде каждый раз, когда я отправлялся на конную прогулку.
3
Вена по нынешним меркам довольно большой город с населением около ста тысяч человек. Хозяин каравана, который я охранял, заверил меня в Праге, что император Карл сейчас именно там. Может быть, купец не врал, просто сведения устарели. С конца апреля эрцгерцогом (выше герцога, но ниже короля) является Фердинанд, младший брат правителя, по слухам, человек не воинственный. Узнав, что императора в городе нет и никому пока не нужны наемники, я начал расспрашивать, кто готовиться воевать с Османской империей, как после завоевания Константинополя стали называть свое государство тюрки. Теперь ведь истинные наследники Римской империи они, а не какие-то западные самозванцы. Оставалось захватить Рим — и больше никто не сомневался бы. Я знал, что тюрки дважды доберутся до Вены, но так и не смогут захватить ее. Случится это нескоро.
Тогда я начал выяснять, кто с кем воюет. Единственный серьезный конфликт происходил на Апеннинском полуострове, где испанцы под командованием своего короля Карла и заодно правителя Священной Римской империи германской нации или просто Империи, бодаются с французским королем Франциском, который тоже претендовал на самый высокий трон в Западной Европе. Я решил отправиться туда и наняться к любому из них, кто возьмет. Оставалось найти попутный караван, чтобы не тратить деньги на дорогу. Я обошел несколько больших постоялых дворов, на которых останавливались итальянские купцы, выбрал на каждом по смышленому слуге и пообещал пражский грош, если поможет мне устроиться охранником. После чего убивал время, ожидая, когда удача улыбнется.
Она объявилась в виде отряда из девяти человек, которые охраняли купеческий караван из Лейпцига. После того, как с ними расплатились, остановились на том же постоялом дворе и. как предполагаю, по тем же причинам, что и я. Вечером устроили знатную попойку, свернув носы десятку местных пьяниц и перебив немало посуды, за которую заплатили утром. Я не видел побоище, только слышал из своей комнаты, потому что, догадавшись, что будет дальше, ушел к себе сразу после ужина и Гансу приказал не высовываться. Мы с ним снимали комнату с одной низкой деревянной кроватью с матрацем, набитым сеном, но без подушки. Слуга спал на полу на втором таком же, который утром, свернув, прятал под мое ложе.
На следующий день я съездил на охоту и вернулся с уткой, подстреленной из лука на берегу Дуная. Птица упала в реку, и ее прибило к тростнику. Пришлось разуваться, снимать штаны и лезть в воду, довольно теплую. Когда выбрался с добычей на берег, увидел, что ко мне бегут три типа, вооруженные копьями. Не стал выяснять, кто это — грабители или егеря. Сейчас между ними нет разницы. Вскочив на коня, полуголым ускакал к лесу, где облачился, а потом поехал на постоялый двор.
Ганс сидел на колоде возле дровяника и с умнейшим видом ковырялся пальцем в носу. Пропадает в нем философ. Увидев меня, бросился навстречу, чтобы расседлать коня, отвести в конюшню.
В это время во двор вышли три новых жильца. У одного был фингал под левым глазом, а у другого болячки на пухлых губах. Местные в долгу не остались.
Третий, их командир, здоровенный мужик лет сорока с густыми усами на давно не бритом лице с грубой и словно бы поклеванной кожей, поинтересовался, увидев утку в моей руке:
— Где взял ее?
Я не собирался общаться с ними, но стояли у двери, не обойдешь, поэтому выдал расхожую фразу из моей юности, которая на немецком звучала не так красиво:
— Купил-нашел, едва ушел. Хотел отдать, но не смогли догнать.
Троица весело заржала.
— Хозяин постоялого двора сказал, что ты ландскнехт. Кому служишь? — отсмеявшись, задал командир второй вопрос.
— Сейчас никому. В активном поиске, — произнес я еще одну фразу из своей первой эпохи.
— Ты католик или лютеранин? — продолжил он допрос.
Протестантов еще нет, но протестантизм уже есть. Император Карл объявил Мартина Лютера еретиком, учение которого, благодаря этому пинку, еще быстрее зашагало по Северной Европе, где население менее выпендристое и более расчетливое, не жалеющее кормить разряженных и зажравшихся священников.
— Ландскнехт, — ответил я.
— В смысле? — не понял командир.
— Если платят католики, то католик, если лютеране — лютеранин, — растолковал я.
Моя беспринципность еще раз рассмешила их.
— Через день мы отправляемся с караваном в Грац. Там наймемся к кому-нибудь, кто едет в сторону Рима. В тех краях сейчас война идет, ландскнехты нужны. Не хочешь составить компанию? — предложил он.
— С удовольствием! — радостно согласился я.
Звали командира Георг Бирхалс (Пивная глотка). И действительно, этот напиток употреблял в неимоверных количествах. Возможно, это был псевдоним. Я назвался Александром Гофманом, то ли в честь известного химика, то ли малоизвестного писателя. Сказал, что родом из ливонской Нарвы, которая на границе с Московией. Это объясняет мой не самый идеальный немецкий. Впрочем, сейчас в каждом регионе свой диалект, с трудом понимают соседей. По легенде отец был немцем, служил в гарнизоне, а мать венецианка, поэтому, кроме немецкого, свободно говорю на итальянском и русском и немного на шведском, датском, французском, испанском и польском. Моя семья умерла во время чумы, а я выжил, потому что был в рейсе, служил на купеческом корабле. Теперь вот решил поискать счастья на суше. Поскольку первое время не сразу отзывался на якобы свою фамилию, мои сослуживцы сделали вывод, что это псевдоним. Для наемника — типичное явление. Не хочет человек называть настоящую, значит, на то есть причины. В этой среде не принято лезть к соратнику с нескромными вопросами. Можно нарваться на скромный ответ кинжалом
4
Дорога до Граца заняла неделю. В день одолевали километров двадцать пять-тридцать. Места там красивые. Лесов пока что много, а это, так сказать, дополнительный фактор риска для путешественников. Наш караван был не очень большой, всего с полсотни телег и арб. Идеальный вариант для нападения банды из пары сотен человек. Приходилось постоянно быть наготове. Доспехи не снимали, хотя погода стояла жаркая. В моих было легче, чем в железных шлемах и хауберках. На вопрос «Из чего сделаны?», отвечал, что из кожи, пропитанной каменной пылью. Весят меньше «белого» доспеха, а защищают не хуже. Привезены из Средней Азии. Обошлись мне в три цены хауберка. Потратил на них почти всё, что получил от продажи родительского дома и другого наследства. Ещё донимали оводы и мухи. Их было так много, будто слетелись со всего герцогства.
В советское время у города было второе название Ленинграц из-за сильного влияния коммунистов и профсоюзов. Как и тогда, это второй по величине город Австрии. В нем много ткачей и пивоваров. Впритык к Грацу гора с замком на вершине и высокой дозорной башней. Говорят, что ни разу не был захвачен. Крутые склоны горы наводят на мысль, что не врут.
Задержались в Граце всего на два дня. Наш маленький отряд наняли в помощь уже имеющемуся, чтобы вместе охраняли купеческий караван, следующий в Венецию. Предполагаю, что мы не очень-то были нужны, но Георг Бирхалс сумел переубедить. У него потрясающее умение находить нужных людей, подавать себя и договариваться. Я уверен, что, попав в ад, наш командир устроится там подносчиком дров для костров, на которых будут варить и жарить всех остальных грешников, как нарисовано на фреске в церкви, расположенной неподалеку от постоялого двора, в котором мы жили. Георг Бирхалс имеет с каждого из нас процентов по десять или больше, но явно заслуживает этих денег. Я бы уж точно застрял в Граце надолго и сильно потратился, пока нашел бы, к кому наняться на службу. Отвык это делать, потерял навыки. В предыдущую эпоху ко мне приходили с просьбой взять на работу.
Дальше опять был неторопливый переход в жару и в сопровождении оводов и мух. Занял он шестнадцать дней. От предыдущего отличался тем, что нанял нас венецианец, поэтому на завтрак и ужин было белое вино средней паршивости, а не пиво такого же качества. К моему сожалению, разбойников так и не встретили. По договоренности с работодателем все трофеи были бы наши, но после возмещения ущерба, нанесенного каравану, если таковой допустим. Я подкинул Георгу Бирхалсу мысль, что надо бы договориться остальными охранниками и в случае, если разбойники натворят много дел, грохнуть купца и захватить и продать оставшееся. Так и не узнал, договорились или нет, потому что на нас никто не отважился напасть.
Венеция стала больше, выше и богаче. При этом на всём этом глянце появились трещины и потёртости. Португальцы сильно подвинули венецианцев в торговле благовониями и пряностями, резко сбив цену. Морские перевозки намного дешевле. Одна каракка может доставить из Индии за раз от пятисот до тысячи тонн. В первом случае для транспортировки по суше потребовались бы пара тысяч верблюдов с пропорциональным количеством охраны для каравана, растянувшегося километров на пять-семь. При этом скорость доставки была бы сопоставима. Вдобавок подключились испанцы, начавшие привозить из Центральной Америки в Западную Европу перец чили и ваниль.
Мы застряли в Венеции на неделю. Сперва Георг Бирхалс пробивал вопрос, не нужен ли венецианцам маленький отряд ландскнехтов. Никто не заинтересовался и именно потому, что нас мало. Посоветовали прибиться к какому-нибудь кондотьеру, как на Апеннинском полуострове сейчас называют командиров больших отрядов. Название происходит от слова «кондотта (договор)», который заключается между городом и наемниками. Георг Бирхалс такого не нашел или не захотел найти и договорился сопроводить купеческий караван в Рим.
Пока он занимался этим, я прогулялся по местам боевой славы. Если не считать площадь Святого Марка, которая приблизилась к тому, какой увижу ее в начале двадцать первого века, всё остальное было другим. Что-то изменилось больше, что-то меньше. Стало грустно, будто побывал на могиле родственника. Утешился хорошим вином, не местным, привезенным из-за границы, то есть из других областей Апеннинского полуострова, разделенного на множество государств, которые постоянно воевали между собой, заключая самые невероятные союзы.
Ехали мы по старой дороге Фламиния. Сперва вдоль моря до Римини, а потом через Апеннинские горы на Рим. Когда двигались на подъем, одолевали километров двадцать в день, а иногда и меньше. После остановки на ночлег я отправлялся на охоту. В горах леса не поделены. Охоться, где хочешь. Дважды добывал серн возле рощ пробкового дуба. Не знаю, что они там делали, ведь желуди еще не созрели. На стволах деревьев видны были соскобы. Первый, который называют мужским, потому что кора грубая, низкого качества, делают, когда дуб достигнет лет двадцати пяти, а второй и последующие, женские, лет через десять каждый. Пока что используют для изготовления паркета и подошв для обуви. На пробки идут отходы. Стеклянные бутылки пока что товар штучный, не каждому по карману. Как по мне, пробковый пол самый лучший. Звукоизоляция офигенная, приятно ходить босиком, потому что кажется теплым и малехо пружинит, и при этом выглядит очень красиво.
Спустившись в долину, пошли быстрее, делая километров по тридцать в день. Поражало количество виноградников и оливковых садов. Такое впечатление, что аборигены теперь употребляют только жидкую пищу. Отары овец и коз убеждали, что это не совсем так. Обычно пас их один человек с длинным посохом, за который держался двумя руками, замерев и уставившись на нас. Видимо, купеческий караван — это что-то типа яркой рекламной вставки в его тусклый сериал под названием «Жизнь». Смотрел отчужденно, потому что приобрести то, что мы везем, все равно не сможет или не решится.
5
Вечный город пока что подтверждает свое название, данное ему поэтом Альбием Тибуллом. Рим стал больше по площади и при этом малолюднее. Исчезли почти все инсулы. Преобладают одно-двухэтажные каменные дома с большими огороженными дворами и часто с садами и огородами. Много пустырей, на которых стоят шалаши местных бомжей. Не знаю, как их сейчас называют. Город стал более сельским, что ли. Никто не знает, сколько сейчас в нем постоянных жителей. По моим прикидкам около пятидесяти тысяч. Я исходил из того, что во время моего предыдущего проживания в Риме людей на улицах было раз в двадцать больше, постоянная толчея, а тогда здесь жило под миллион. Исчезли многие храмы, как и мои дома. Что осталось прежним — это вонь. Такое впечатление, что здесь по-прежнему гадит целый миллион. Интересно, живет ли в Риме хоть один мой потомок? Если да, то по женской линии. Мужчин захватчики уничтожают в первую очередь.
Вернувшись после грустной прогулки по городу в дешевый постоялый двор, в котором мы поселились после расчета с хозяином каравана, я увидел во дворе своих соратников, бурно, прямо таки по-итальянски, обсуждавших что-то. Видать на них повлиял местный воздух.
— Что случилось? — поинтересовался я.
— Пока ничего, — ответил Георг Бирхалс. — Я нашел кондотьера, который предлагает по пять золотых флоринов в месяц, но набирает только конных аркебузиров.
— И в чем проблема? — не сразу врубился я.
— Только у двоих, у тебя и Вилли, есть аркебузы, — проинформировал он.
— Так купите. Стрелять научу за полдня, — предложил я.
— Они дорого стоят, — возразил он. — Вдруг не договоримся, придется продавать их, потеряем много!
— Уверен, что пригодятся. Спрос на стрелков из аркебуз будет расти, — не согласился я.
— Не привык я к ним. Грохота много, а толку мало, — честно признался командир нашего маленького отряда. — Копьем и мечом сподручнее воевать.
— За пять флоринов в месяц и богатые трофеи потерпишь, — подсказал я и предупредил: — Если сейчас не перейдешь на аркебузу, то потом все труднее будет. Наверное, рыцарям уже меньше платят, чем стрелкам.
— Столько же, — сообщил он. — Вот это меня и настораживает. Если так пойдет и дальше, то придется до конца жизни купеческие караваны охранять, а мне это чертовски надоело. Хочется захватить богатые трофеи и осесть где-нибудь, купив дом и землю.
— Мне тоже. Так что, если не хочешь покупать аркебузу, скажи мне, кто нанимает, — попросил я.
— Джованни ди Медичи, родственник нынешнего Папы Римского, — поделился информацией Георг Бирхалс. — Пока не ходи к нему. Может, мы все-таки купим аркебузы, научишь стрелять из них.
— Да запросто, — пообещал я, потому что понятия не имел, где искать этого представителя очень известной фамилии.
Не идти же на Ватиканский холм, на котором раньше были виноградники и оливковые сады, а сейчас обитает Лев, Папа Римский, он же до принятия сана тезка кондотьера.
Ландскнехты таки решили купить аркебузы, но не все. Четверо предпочли остаться охранниками караванов и утром ушли на постоялый двор, где располагался купец из Венеции, от которого в Риме ушли почти все, несмотря на то, что платил исправно и кормил не слишком плохо. Запахло войной, и охранники подались в ландскнехты. Император Карл пообещал Льву, папе Римскому, вернуть Пьяченцу и Парму семье Медичи и заимел богатого союзника в войне с Франциском, королем Франции. Папская казна позволяла набирать лучших. Из-за этого цены на аркебузы поползли вверх.
В квартал оружейников мы отправились все вместе. Это были три короткие улицы на бывшем Марсовом поле с двухэтажными каменными домами. На первом была мастерская или кузница, на втором жила семья. Огнестрельное оружие продавали на улице возле реки. Может быть, чтобы ближе было носить воду во время пожара и/или доставлять древесный уголь, потому что во многих домах были кузницы. В них, вставив в середину толстый железный прут, ковали стволы длиной сантиметров семьдесят плюс-минус десять, как у среднего охотничьего ружья двенадцатого калибра. Затем отверстие рассверливали там же или в соседней мастерской, чтобы было круглым, и делали запальное отверстие с полочкой с правого бока, а не сверху, как у более ранних версий. Ложе изготавливали из древесины грецкого ореха почти на всю длину ствола и с прикладом-крюком, за который держались рукой во время выстрела. К нему крепили фитильный замок с зажимом для пропитанного селитрой шнура и спусковым крючком. Уже есть колесцовые замки, удорожавшие оружие раза в три, поэтому позволить себе такой могли только богачи. Калибр около пятнадцати миллиметров. Даже у сделанных в одной мастерской могут быть разные, поэтому пули каждый отливает себе сам. Расплавляют свинец и выливают через плашку с круглым отверстием, которую держат высоко над сосудом с холодной водой, благодаря чему получаются почти сферические шарики. Порох уже зерненный, но качество все еще желает лучшего. Засыпают в ствол специальным бронзовым мерником в количестве, равном половине веса пули. На роль пыжа используют клок пакли, овечьей шерсти, материи или кусок бумаги, которой уже много, стоит недорого. Из аркебузы стреляют, зажав приклад подмышкой или с подставки-рогатки, воткнутой в землю. У некоторых есть на стволе прицельная мушка. Точность все равно низкая, но метров с тридцати попадают во всадника или хотя бы коня. На такой дистанции пуля пробивает любые нынешние доспехи. Раны жуткие, «грязные». Даже если попала не в жизненно важные органы, можно завернуть ласты от заражения. Тем более, что лечат сейчас такие раны, обливая кипящим оливковым маслом.
Выбирали оружие долго, а торговались еще дольше. Предложение было большое. Огнестрельное оружие становится всё востребованнее. Я осматривал аркебузы, говорил, что в них хорошо, что плохо и почему. Отсеивал только совсем уж никчемные образцы. Дальше дело было за покупателем. Хочет не совсем хорошее, но подешевле, или наоборот. Георгу Бирхалсу, у которого деньги водились, посоветовал купить с колесцовым замком, изобретенным Леонардо да Винчи, недавно почившим. Жаль, что не пересеклись. У меня было к нему много вопросов.
— Избавишься сразу от многих проблем, каждая из которых может стоить тебе жизни. Да и стрелять с ним намного легче и быстрее, — посоветовал я командиру нашего маленького отряда.
Как догадываюсь, проблемы не сильно пугали его, а вот легкость и быстрота показались важными. Я выбрал из трех образцов, имеющихся в продаже, самый лучший. К нему дали ключ для заводки пружинного механизма и запас кремниевых стержней. Другие два забрала пара немецких ландскнехтов, разряженных в разноцветные одежды, из-за чего напоминали бы клоунов, если бы не внушительные габариты и бандитские рожи. Они тоже собирались наняться в отряд Джованни ди Медичи.
Купив порох и готовые пули, мы сразу отправились за город, где испытали покупки, постреляв в толстые пробковые дубы с дистанции метров пятнадцать-двадцать, чтобы уж точно не промахнуться. Я рассказал теорию, а Вилли показал, как надо заряжать и целиться. Сделали по несколько выстрелов, и кое-кто даже умудрился промахнуться. Было много смеха и ругательств. Через пару часов все стали опытными аркебузирами.
— Да, это тебе не обучаться годы, как мечом и копьем владеть на скаку, — сделал вывод Георг Бирхалс.
6
База Джованни ди Медичи располагалась милях в трех севернее Рима в большой латифундии, принадлежавшей Патримониуму святого Петра, или Церковной области, или Папскому государству. Часть зданий была из римского бетона и плинф. Видимо, принадлежали ранее какому-нибудь древнеримскому богачу. К ним сделали пристройки из камня и кирпича. Предполагаю, что в те времена здесь выращивали овощи для жителей столицы, трудились сотни рабов. Сейчас везде были виноградники, для обслуживания которых, не считая сбор урожая, требовалось меньше людей. Пустующие здания превратили в казармы, в которых обитало несколько десятков воинов. Судя по яркой, разноцветной одежде, это были ландскнехты, слетевшиеся сюда на запах денег из многочисленных немецких княжеств. Они развлекались, как умели, в тени высокого здания. В основном играли в кости. Увидев наш маленький отряд, отвлеклись на пару минут, перекинулись нелестными мнениями о нас, и вернулись к азартному процессу. Только один подсказал нам, куда надо проследовать. В семье не без урода.
Мы въехали в длинный двор, образованный главным корпусом с фундаментом из римского бетона, первым этажом из камня, вторым из плинф и третьим из нынешнего коричневатого кирпича, и тремя двухэтажными крыльями из камня. Возле полукруглого крыльца из каррарского мрамора, белого с серыми «паутинками», стояла охрана из десятка аркебузиров.
— Наниматься приехали? — спросил пожилой воин с немодной сейчас, длинной бородой, светло-русой и частично седой с левой стороны, и, зная ответ, приказал: — Сейчас доложим капитану. Постройтесь в линию и с лошадей не слезайте, он осмотрит. Слуги пусть в стороне подождут.
Один из воинов зашел в здание, а остальные завязали разговор с нами, расспрашивая, кто и откуда. Нашлись земляки, и разговор пошел о том, что творится в немецких землях. На наши вопросы о том, как им здесь служится, отвечали уклончиво. Значит, или слишком хорошо, или слишком наоборот. Если нас не наймут, собирались сразу отправиться в Милан, который сейчас под властью французов, чтобы наняться к ним. Купеческих караванов в ту сторону не было в Риме. Решили не ждать. Может, попадется в каком-нибудь городе по пути.
Кондотьер или, как называли подчиненные, капитан Джованни ди Медичи вышел минут через пятнадцать. Ему двадцать три года. Роста среднего, склонен к полноте. Вьющиеся рыжевато-темно-русые волосы длиной до плеч и аккуратно расчесаны, словно прихорошился у зеркала перед выходом к нам. Лицо пухловатое, округлое. Нос по итальянским меркам можно назвать коротким. Под ним пышные усы, свисающие вниз, хотя концы безуспешно пытаются загнуться вверх. Губы полные, но при этом не кажутся чувственными из-за изогнутости, какая появляется у людей, привыкших властвовать. Я обратил внимание, что знать на Апеннинском полуострове больше похожа на германцев, а беднота мало отличается от римлян начала новой эры. Одет представитель семейства Медичи в гранатово-красный нынешний вариант пурпуэна, который здесь называют джуббоне, более узкий, длиной до середины бедер и с пышными рукавами с разрезами, обшитыми по краю черной ниткой, через которые проглядывала нижняя рубаха, ярко-желтая, штаны до колена, левая половина которых была ярко-красной, а правая темно-красной, и чулки противоположных цветов. Обут в темно-коричневые туфли без каблуков, острые носы которых не очень длинные и лишь немного загнутые вверх, чтобы не цеплялись во время ходьбы. На черном кожаном ремне слева висел кинжал с рукояткой из слоновой кости в ножнах из дерева черного цвета с золотыми кольцами и бутеролью.
Наметанным глазом он оценил нас, кивнул, удовлетворенный увиденным, и спросил на корявом немецком языке:
— Кто из вас лучший стрелок?
— Можно начать с меня, — произнес я на итальянском.
— Стань возле рогатины и попади вон в ту мишень, — перейдя на родной язык, приказал он, показав сперва на воткнутую в землю подставку для аркебузы, а потом на деревянный щит размером метра два на полтора, приделанный к стене противоположного глухого крыла, шагов на семьдесят дальше.
Я решил понтануться, заявил:
— Могу прямо отсюда.
Повернув коня полубоком к мишени, достал из закрепленного справа сразу за седлом коричневого кожаного чехла винтовку, уже заряженную, потому что предполагал сдачу вступительного экзамена, и прямо из седла прицелился, приложив приклад к плечу, и выстрелил. Звук во дворе прозвучал громче, резче, испугав лошадей, которые, включая мою, шарахнулись, еле успел схватить повод и сдержать. Пуля попала почти в центр. Мишень, закрепленная неплотно, гулко щелкнула, выкинув сверху и с боков легкие облачка светло-коричневой пыли.
— Твою мать! — дружно выдохнули немецкий вариант этой фразы караульные и те, кто приехал со мной, то ли возмущаясь, что чуть не вылетели из седел, то ли поражаясь моей меткостью.
— Отличный выстрел! — восхищенно согласился с ними на итальянском Джованни ди Медичи и спросил: — Судя по говору, ты из Венеции?
Видимо, я приобрел его за неделю, пока торчали в этом городе.
— Из Ливонии, — ответил я. Поняв, что собеседник не настолько хорошо знает географию, уточнил: — Это германское княжество далеко отсюда на северо-востоке, но мама была венецианкой.
— Значит, ты пошел в мать, потому что венецианки — мастерицы на меткое словцо! — пошутил он и приказал на ломаном немецком языке командиру караула: — Отведи их во вторую роту Пауло Дзаппа.
Наш лейтенант был крепышом с мощной грудной клеткой и довольно буйным характером, что не вязалось с его именем, которое можно перевести, как маленький или скромный. Густые курчавые черные волосы образовывали как бы ореол вокруг головы, из-за чего подчиненные в шутку называли его святым из преисподней. На момент нашего зачисления таковых было всего сто двенадцать человек. Четкого штатного количества воинов в роте пока что нет, но принято считать, что около трех сотен. Как старожилы поделились с нами, пополнение прибывает каждый день. Пока что берут всех, кто умеет зарядить аркебузу и выстрелить в нужном направлении. Располагалась наша рота в бывшем сеновале, высоком и длинном, где вдоль стен соорудили двухъярусные нары, а посередине были составлены из нескольких длинный стол на Х-образных ножках и две лавки по обе стороны его из досок, положенных на чурки. В помещении все еще стоял сильный запах сена и водились мыши, изредка и тихо попискивавшие.
Как только разместились, Пауло Дзаппа на довольно сносном немецком языке очень тонко намекнул:
— У нас тут новички с уважением относятся к старожилам.
Георг Бирхалс намек понял и предложил от имени всех нас:
— Вечером сходим в трактир.
— Ближний в Риме, и придется там заночевать: ворота будут закрыты. Лучше здесь купить вино у эконома. Берет дороже, чем в городе, но хлопот меньше, — подсказал сотник.
Мы скинулись по одной венецианской серебряной лире, которая весит шесть с половиной граммов. Один золотой цехин, он же дукат, или флорин обменивают на семь таких монет. На аверсе изображен Иисус Христос, а на реверсе коленопреклоненный дож перед святым Марком. После чего сотник отвел Георга Бирхалса к пожилому эконому с гладко выбритым лицом и в черной мешковатой одежде из дорогой ткани, из-за чего походил на случайно разбогатевшего монаха. Они договорились, после чего нас позвали в винный погреб, чтобы доставить в деревянных ведрах емкостью литров двенадцать купленное вино в сеновал-казарму.
Погреб был глубоко под землей, десятка два каменных ступеней. У входа забетонированный яма для сбора вина, если будет разлив. По обе стороны у стен лежат на деревянных опорах, напоминающих кильблоки, огромные бочки емкостью с полтонны каждая. В помещении пованивало подкисшим вином и горелым буковым маслом, которым была заправлена бронзовая лампа эконома, напоминающая кувшинчик с тонкой рукояткой сбоку во всю его высоту. Нам продали белое не самого лучшего качества. Набирали из третьей бочки от дальнего края с правой стороны, хотя ближние слева, я проверил, постучав, были полными. Видимо, допродает прошлогодние остатки, а новое придерживает на продажу или для других целей. Наполнив девять ведер, эконом вышел из погреба вслед за нами, закрыв на большие висячие замки нижнюю и верхнюю двери, толстые и оббитые с двух сторон войлоком. Связка ключей, не меньше десятка, висела у него на ремне слева, поэтому поворачивался левым боком к двери, чтобы, не отвязывая, смог дотянуться до замка. Предполагаю, что лень — его самая главная черта характера, даже обгоняет жадность.
Собирались начать пьянку во время ужина, но терпеть так долго не хватило сил. Мы неполной ротой расположились за столом возле своих мест на нарах. Каждый пил из своей чашки, зачерпывая ею из ведер, поставленных на стол. Потихоньку к нам начали присоединяться солдаты удачи и их слуги из первой роты, в которой тоже большой недобор, до этого проводившие время во дворе. Вина хватило от силы на час. Разгоряченные выпивохи дружно отправились в Рим, чтобы продолжить там. К ним присоединились многие из тех, кто валял дурака во дворе. Ни у кого не отпрашивались, никого не предупреждали. Кто не в наряде, может делать, что хочет и где хочет. Я остался в казарме и не пожалел, потому что вечером слуги принесли нам с кухни шесть — по одному на двадцать человек — больших бронзовых котлов с вареными бобами, большие куски свиного сала, пучки лука-порея, шестьдесят караваев ячменного хлеба, недавно испеченного, с хрустящими корочками и одуряющим ароматом, и пять ведер белого вина, такого же, как мы покупали. Еда и вино были поделены между оставшимися, которых набралось человек тридцать, поэтому все, включая слуг, наелись досыта, не оставив ни крошки. Если мои нынешние соратники воюют так же, как едят, нас не победить.
7
Бездельничали мы почти две недели. Все это время в латифундию прибывали наемники со всех концов Европы. Территория будущей Италии сейчас — лоскутное оделяло из государств разной величины и формы управления. Почти весь юг Апеннинского полуострова под испанцами, то есть Священной Римской империей. В центре Папское государство с понтификом во главе. Севернее графства, герцогства и республики, которые постоянно воюют друг с другом. Так что все, кто хотел попытать счастья на войне, находили здесь возможность проявить свои таланты. В наш отряд брали тех, у кого есть аркебуза. Некоторых даже не проверяли, умеют ли стрелять?
Вскоре обе роты пополнились почти до штатного расписания. Видимо, это был минимальный уровень, который собирался завербовать Джованни ди Медичи, или военная ситуация изменилась в худшую сторону, но однажды утром нас проинформировали, что завтра отправляемся в поход. Поскольку деньги у многих закончились, а платить нам пока не за что, все обрадовались. Я не бедствовал, но тоже хотел поскорее отправиться в путь. Надоело торчать в этой дыре, несмотря на то, что охота в окрестностях была великолепная. Я не ожидал, что возле Рима осталось так много дичи. Видимо, простым смертным запрещалось охотиться в этих краях. На ландскнехтов указ не распространялся. По крайней мере, никто не рискнул заявить мне, что нельзя охотиться рядом с латифундией.
Вечером те, у кого остались деньги, отправились в Рим, чтобы оттянуться напоследок. Что там ждет в походе, никто не знал, но обычно редкие сытые и пьяные дни сменяются неделями, а то и месяцами, жизни впроголодь. Примерно половина нашей роты осталась в казарме. Кто-то чистил оружие, кто-то ремонтировал обувь и одежду себе или другим в долг, кто-то играл в кости, кто-то уже дрых на нарах. На ужин все наелись, потому что поделили порции ушедших. Те спешили попасть в Рим до закрытия ворот.
Мне не спалось, поэтому предложил Георгу Бирхалсу:
— А не испить ли нам винишка?
У немцев, как и у русских, с этой фразы начинаются многие неожиданные события и резкие перемены в жизни.
— А где его взять? — задал встречный вопрос мой бывший командир. — Эконом уже спит.
— В винном погребе, — ответил я.
— Если начнешь сбивать замок, караул услышит, — предупредил он.
— Зачем сбивать⁈ Я тихо открою, наберем вина и закрою. Недостачу обнаружат нескоро. Мы к тому времени будем далеко отсюда, — произнес я и предложил: — Организуй масляную лампу, ведра и носильщиков.
— Это я мигом! — пообещал Георг Бирхалс.
Замки оказались с тремя сувальдами. Трудность была только с верхним, потому что приходилось открывать с помощью отмычек при свете старой луны, которая в эту ночь трудилась в щадящем режиме. При открытии нижнего мне подсвечивали масляной лампой, глиняной, но тоже заправленной буковым маслом.
В погребе сразу направились к дальней бочке слева. Я предположил, что этот ряд тоже начнут от входа, и до нее доберутся в самую последнюю очередь, то есть не раньше следующего лета. Работали аккуратно, чтобы не разлить вино, не оставить следы. В южных германских княжествах много виноградников. Выходцы оттуда умеют делать это сноровисто. Выдернув кран из бочки в правом ряду и зачопив отверстие, высверлили кривым коловоротом в бочке слева другое, в которое и переставили его. Дальше пошел отбор благословенного напитка. Ведер было всего семь, поэтому украденное вино относили в сеновал-казарму, где переливали в разную посуду и бурдюки. После чего наполнили в последний раз, вернули кран на прежнее место, а в отверстие заметно опустевшей бочки забили деревянный чоп и переложили ее этой стороной к стене, чтобы в проход смотрело нетронутое днище. Я закрыл оба замка и отравился пировать.
— Бурдюк наполнил вином, — доложил слуга Ганс Леммель, встретивший меня у входа в сеновал-казарму.
Значит, несколько дней нам будет, чем разбавлять воду из колодцев.
Судя по покрасневшему лицу, пацан хорошенько отхлебнул из ведра, наполняя бурдюк, поэтому я разрешил:
— До утра свободен.
Ганс Леммель отправился к компании слуг, большая часть которых была его ровесниками или чуть старше. Они расположились в дальнем углу помещения прямо на земле, зачерпывая вино из ведра, стоявшего в центре кривого круга.
В нашу казарму-сеновал подтянулись воины из первой роты. Свободного места за столом не было, но для меня организовали. Все знали, благодаря кому оттягиваются на халяву. Не сильно ошибусь, заявив, что стал, если не самым популярным человеком в отряде, то вторым после Джованни ди Медичи.
Пировали до поздней ночи. Как обычно, не хватило еще одной бочки вина. Начали пробивать, не повторить ли налет на погреб? Я сказал, что не надо сердить удачу. Во второй раз она может рассердиться на нашу жадность и проскакать мимо. Солдаты удачи, относившиеся к своей покровительнице с огромным почтением, согласились со мной.
Я отправился спать на нары, а многие остались за столом разговоры разговаривать. Кто его знает, что ждет впереди. Может быть, это последняя ночь, когда все неплохо, а впереди смерть или рана, после которой станешь калекой. Все храбрились, надеялись, что такая участь минует их, но где-то в глубине души пульсировало тревожное «А вдруг⁈».
8
Конные аркебузиры — это новый род войск, легкая кавалерия с огнестрельным оружием, предшественники драгун. Доспехи можешь иметь любые или никаких. У большей части моих сослуживцев были шлемы типа гроссшаллер (большой салад) — цельнокованый с узкой смотровой щелью и отлогим затыльником. Его легко сдвинуть вперед, чтобы смотровая щель была напротив глаз и при этом защищено лицо, или назад, улучшив обзор. Иногда у них были широкие поля, как у шлемов-шапелей, и снизу крепили кольчужную бармицу. Доспехи сейчас принято покрывать черным лаком, чтобы не ржавели, поэтому второе название шлема шварцшаллер (черный салад). Именно такой с опускающимся забралом был у нашего кондотьера, как часть полного латного доспеха черного цвета. Примерно у половины ландскнехтов имелся хауберк, а у остальных кожаные доспехи с металлическими пластинами и кусками кольчуг или без них или тканевые с набивкой из пеньки, шерсти, ваты. Последние считаются лучшими для защиты от огнестрельного оружия. Свинцовые пули редко пробивают их. Из оружия обязательна аркебуза и желательны короткая пика и меч, палаш или сабля. Воюют по большей части в пешем строю, но могут и в конном преследовать удирающих врагов. Главное преимущество — высокая мобильность. Ударили здесь, а через несколько часов в другом месте за много километров от предыдущего. Попробуй угадай, где и когда нападут⁈ Джованни ди Медичи одним из первых понял преимущества этого рода войск и набрал отряд в шесть сотен стволов, подписав кондотту с Львом, Папой Римским. Я предположил сперва, что это такая хитрая кормушка для бедного родственника, четвероюродного брата, но ошибся. Капитан оказался толковым командиром и вдобавок щедрым.
Наш отряд расположился на склонах двух холмов, густо поросших деревьями и маквисом, между которыми, немного изгибаясь, проходит дорога на Милан. Все спрятались в тени. Жара по ощущению за тридцать градусов. Ветра нет. Нагретый воздух колеблется, из-за чего расположенное вдали кажется размытым. Надрывно и без перерывов трещат цикады. Вот уж кому неймется.
По дороге медленно тянется длинный обоз. Впереди скачут по десять сержантов и конных арбалетчиков. За ними, отставая метров восемьдесят, отряд из сотен трех рыцарей и сержантов в разномастных доспехах. Полный латный доспех имеют не больше полусотни. Видимо, остальные — их оруженосцы или члены рыцарского копья. Дальше неторопливо катят арбы, запряженные волами и нагруженные с горкой, накрытой сверху брезентом. Скорее всего, провиант для миланского гарнизона. В арьергарде шагают сотни полторы копейщиков и за ними скачут еще с полсотни конных арбалетчиков.
Я сижу за стволом толстого каштана, к которому прислонена винтовка с кремниевым замком, подвижной прицельной планкой и мушкой. Уже умеют делать линзы, поэтому собираюсь при случае обзавестись оптическим прицелом. Под деревом валяется много кожуры прошлогодних плодов, но ни одного ореха, хотя до ближней деревни пара миль. Свиней на выпас сюда вряд ли гоняют. Значит, собрал кто-то другой, может, кабаны или серны, а может, люди. Каштаны перетирают и добавляют в муку для выпечки хлеба, едят печеными в углях, жаренными на сковороде, сделав на выпуклой стороне глубокий крестообразный надрез. Я вытираю пот со лба темно-синим квадратным куском хлопковой ткани, который служит мне носовым платком, и расстилаю его на шлеме, положенном на выпирающий толстый корень дерева, чтобы быстро высох. Обругав про себя обоз, который, по моему мнению, тянется по дороге слишком медленно, срываю сухую высокую травинку и начинаю жевать. Этот процесс успокоил бы меня, если бы растение не оказалось горьковатым. С отвращением выплевываю жвачку — и передней части обоза прерывисто гудит охотничий рог.
У аркебузиров приказ по этому сигналу выстрелить в ближнего врага. С дистанции метров двадцать-тридцать промазать сложно, однако некоторые постараются. У меня индивидуальный приказ капитана, как у самого меткого стрелка — уничтожить командира и желательно первым выстрелом. Он едет во главе отряда рыцарей. Ему за сорок. Длинные черные волосы, собранные сзади в хвост, и усы, торчащие вбок и загнутые на концах вверх, с редкими седыми волосинами. На темени маленькая красная шапочка, словно бы, как у монаха, прикрывающая тонзуру. Покрытый черным лаком шлем-салад висит на передней луке седла. Поверх доспехов белое сюрко, чтобы не сильно нагревались, из-за чего напоминает мне крестоносца. За ним скачет оруженосец со щитом, повернутым лицевой стороной от меня, не могу разглядеть герб, и длинным копьем с баннером. Ветра нет, узкое полотнище обвисло, поэтому различаю только цвета — красный и зеленый.
Услышав гудение рога, командир вражеского отряда, разговаривавший со скакавшим рядом рыцарем, поворачивает в ту сторону голову. Я стреляю с колена. Пуля попадает ему немного выше переносицы. Командир резко дергается и медленно кренится вправо. Упало он или нет, не успеваю заметить, потому что, сместившись за ствол каштана, достаю патрон из кожаного патронташа на двадцать выстрелов. У меня два таких. Остальные патроны хранятся в деревянном пенале в обозе. Я скусываю верхушку патрона, насыпаю малость пороха на полку, а остальное в ствол, и заталкиваю следом навощенную бумагу на роль пыжа и пулю, утрамбовываю бронзовым шомполом с деревянным навершием. В это время со всех сторон грохочут выстрелы аркебуз. Воздух быстро наполняется едким запахом сгоревшего дымного пороха.
Я выглядываю из-за ствола каштана, замечаю рыцаря, который, расталкивая, лошадей, оставшихся без наездников, решил прорваться вперед. Лицо закрыто опущенным забралом старого шлема-бацинета, доставшегося, видимо, по наследству от прапрадеда. Я стреляю в грудь, защищенную черным панцирем без сюрко. Замечаю, что попал, но рыцарь продолжил скакать. Когда я опять перезарядил винтовку, его уже не было видно. Кроме возниц, прятавшихся под арбами, на дороге остались только раненые и убитые и вдали видны были удирающие пехотинцы. По ним никто не стрелял. Не стоят заряда дорогого пороха. Я тоже решил приберечь. В стволе винтовки при такой жаре он не отсыреет. Использую в следующем бою. Устраиваем засады не реже трех раз в две недели. Могли бы и чаще, но мало достойных целей и на продажу трофеев надо время.
На дорогу спускаются со склонов аркебузиры и прятавшиеся дальше и выше по склону слуги, начинают собирать и сортировать трофеи. Когда снимали доспехи с убитого командира вражеского отряда, обратили внимание на рану во лбу, кровь в которой подсохла, образовав темно-красный нарост овальной формы. Это уже мой фирменный знак. С моей-то снайперской подготовкой нетрудно попасть на такой короткой дистанции. Для аркебузиров — фантастика. В первый раз подумали, что случайность, во второй удивились, начиная с третьего, принимают, как само собой разумеющееся, но обязательно подходят, чтобы посмотреть, туда же попал или на этот раз сплоховал на сантиметр-два?
Подъехал на вороном дестриэ и Джованни ди Медичи, восхищенно помотал головой и порадовал меня:
— В лагере получишь награду в десять флоринов!
Шесть раненых рыцарей вытряхивают из доспехов. Два получили по пуле в живот, и их добивают кинжалами. Четверых подводят к капитану. За них получим выкуп не меньше пары сотен флоринов за каждого, но не скоро. Обычно процесс затягивается на несколько месяцев, если только нет богатого родственника в каком-нибудь гарнизоне на Апеннинском полуострове или пленник не состоит в товариществе, у которого есть общая касса на такой случай. Так зарождаются страховые общества.
Собрав и рассортировав доспехи и оружие, погрузили их на трофейных лошадей и арбы. Отвезем на базу и продадим. Капитан заберет треть. Оставшееся поделим пополам между ротами, после чего десятая часть достанется лейтенанту. Простые воины получат поровну. Распределять буду я, как единственный, способный совершать такие сложные математические операции. Остальные воины роты в лучшем случае могут посчитать монеты, которые получат.
Цена на полный латный доспех начинается с пятидесяти флоринов и доходят до пятисот, на дестриэ — с двадцати, на меч — с трех. Плюс обоз. В нем, действительно, везли муку, бобы, вино и оливковое масло миланскому гарнизону. Скорее всего, продукты оставим себе, а продадим только арбы и волов по дешевке, причем возницам, которые в большинстве своем являются хозяевами. Их наняли французы, пообещав хорошую оплату, но судьба распорядилась иначе.
По моим прикидкам за этот бой получу, кроме премии, еще и с месячное жалованье. Он оказался самым удачным. За предыдущие капало не больше трех флоринов. О зарплате никто не заикается, хотя прослужили дольше месяца и пока не обломилось ничего. Оказалось, что папская казна не настолько богата, как считали. Точнее, она была таковой, пока папский престол не занял Джованни ди Медичи, взявший имя Лев. Кстати, на момент избрания он не имел священного сана. Только позже его рукоположили в священники, потом в епископы и Папу. Он так и остался светским человеком, любящим пиры и балы, которые, по слухам, длятся по несколько дней. В итоге накопленное непосильным трудом предшественников стремительно улетучилось.
9
Главнокомандующим армией союзников стал кондотьер Просперо Колонна. Он вырос в Риме, что важно для Папы Римского, и долго воевал в армии королевства Неаполитанского, которое сейчас является частью Испании, что важно императору, который заодно король этой страны. Я видел главнокомандующего мельком. Просперо Колонне уже шестьдесят девять лет, что по нынешним меркам обозначается словом «зажился». У него длинный орлиный нос и еще более длинная седая борода. Глаза, как у совы днем, которая никак не поймет, зачем ее разбудили. Говорят, что хороший стратег. Судя по неторопливым успешным действиям, так оно и есть. Армия под его руководством, двигаясь с юга и востока по направлению к Милану, осаждала и захватывала без штурма один город за другим. Гарнизон ждал несколько недель помощь от французского маршала и наместника Миланского герцогства Одо де Фуа, виконта де Лотрека, после чего капитулировал с правом выхода с личным оружием и вещами.
Сейчас мы окружили Павию, от которой до Милана километров сорок — один легкий конный переход или напряженный пеший. Нашему отряду приказано вести разведку, нападать на небольшие вражеские подразделения, обозы и деревни. У Джованни ди Медичи есть широкая сеть платных информаторов, которые сообщают нам о передвижениях французов. Мы заранее узнаем, когда и куда отправляются обозы, где находятся большие подразделения противника, встреча с которыми нежелательна, несмотря на то, что численность нашего отряда постоянно растет. Слухи о наших удивительных победах и трофеях разлетелись по миру ландскнехтов, добровольцы прибывают почти каждый день, формируется третья рота.
Девятого ноября мы выехали, как обычно, по утренней прохладце, хотя уже не жарко даже в полдень. Небо было ясное, обещало теплый день. Листья на деревьях только думают, желтеть им или подождать пару недель. Где-нибудь в Новгороде такую погоду назвали бы бабьим летом. Для аборигенов — почти зима. Собирались совершить налет возле городка Кассано, до которого от нашей базы миль восемь. По данным осведомителей, туда вчера вечером прибыл большой обоз с провиантом из Венецианской республики, союзницы французов. Охраняет его пара сотен кавалеристов и около полутысячи пехотинцев. Как раз нам по зубам. Устроим ему засаду на пути в Милан.
Двигались с вынесенным вперед на полмили дозором, а в арьергарде скакали слуги. Если на нас нападут сзади, примут первый удар, дадут нам время подготовиться к отпору. Должна же быть и от слуг какая-то польза во время боевых действий. Мы обогнули Кассано и выехали на дорогу, ведущую на Милан, когда колонна остановилась. Команды к бою не было, поэтому я подумал, что прибыли на место засады, и удивился, потому что плохо подходило для этой цели: только с одной стороны склон, а с другой — долина с виноградниками, огражденными стенкой высотой с метр, сложенной на сухую из камней разной величины и формы, чтобы коровы, овцы и дикие кабаны не забредали. С головы колонны добралось до нас известие, что в полумиле навстречу движется вражеская армия. Обычно мы узнаем о маневрах французов до того, как они выйдут из Милана. В городе хватает ждунов-папистов, бесплатно снабжающих нашу армию разведывательными данными. В этот раз что-то пошло не так. По цепочке передали, чтобы колонна разворачивалась и начинала движение в обратную сторону, а мне прибыть к капитану.
Джованни ди Медичи ехал мне навстречу. Мы встретились примерно на середине колонны. Он был в своем черном латном доспехе ценой не менее пары сотен флоринов, даже если продавать по-быстрому, только шлем был надет на переднюю луку. У капитана красивые волосы, поэтому, вопреки хорошему тону, редко носит головные уборы, разве что в сильную жару и, наверное, в морозы. На груди закреплена, завязанная бантом, фиолетово-белая ленточка — цвета его герба, младшей ветви рода Медичи. Такие же должны носить, как опознавательный знак, и все воины отряда, но желающих мало. У меня вот нет. На моем доспехе ее просто не за что закрепить спереди на видном месте, а там, где есть, сочтут за оскорбление.
— Надо задержать французов. Убей Одо де Фуа, — без предисловий приказал Джованни ди Медичи.
— Попробую, но не знаю, как он выглядит, — предупредил я.
— Ему лет под сорок, лицо выбрито, потому что в жутких шрамах от меча, полученных во время сражения при Равенне девять лет назад, — рассказал он. — Может командовать его брат Тома, бывший епископ, который моложе на два-три года. У этого короткие усы и бородка. Если и его не будет, тогда застрели любого командира, а лучше пару или больше. За каждого получишь по десять золотых.
— За такие деньги всю их армию перестреляю! — шутливо пообещал я.
— Оставь нам немного! Убей только старших командиров! — улыбнувшись, в тон мне ответил капитан. — Мы возвращаемся в свой лагерь. Как выполнишь приказ, догоняй.
Я перевел коня через густые заросли маквиса и деревьев на противоположный склон холма, где привязал к дереву, и успел вернуться к тому моменту, когда в долину по дороге выехал передовой разъезд французов из двух десятков конных арбалетчиков. За ними, отставая метров на триста, скакала рота жандармов численностью сотен в шесть. Это те же самые рыцари со своим подразделением-копьем из пяти человек (кутилье, паж и три конных лучника или арбалетчика), но находящиеся на постоянной службе у короля, за что получают жалованье. Пока что считаются самыми лучшими воинами во французской армии. За ними топала, не соблюдая строй, баталия швейцарцев, не меньше тысячи. Те, что во время боя будут в первых двух шеренгах, несли на плече пики длиной метра три с половиной, в третьей вооружены алебардами, в четвертой и пятой имеют пики длиной до шести метров, а в центре построения будут командир, знаменосец, барабанщики и трубачи, сейчас шагавшие в хвосте.
За швейцарцами, отставая метров на пятьдесят, скакала вторая рота жандармов, перед которой, отдельной группой обладателей полного латного доспеха, ехали на дестриэ в бардах с дюжину отцов-командиров. Все без шлемов, но в самых разных головных уборах, от шерстяных подшлемников до фетровых шляп с разноцветными лентами-завязками, чтобы откинуть ее за спину перед боем. Выбритого со шрамами среди них не увидел. Был один с короткими усами и бородкой, но в возрасте явно за пятьдесят.
Я решил начать со скакавшего чуть впереди, как положено командиру. Ему около тридцати пяти. Может, это побрившийся Тома де Фуа. По крайней мере, черный латный доспех у него не дешевле, чем у Джованни ди Медичи. Чтобы уж точно убить, зарядил пулю с надрезанной крестообразно головкой. На выходе она вырвет кусок черепа и прихватит много содержимого. Так сказать, вынос мозга вручную. Встав за невысокое деревце дикой груши, положил ствол на серую ветку с мелкими чешуйками, прицелился. С дистанции метров сто всадил пулю в лобешник над переносицей. Француз дернулся и начал заваливаться вперед. Я мигом перезарядил винтовку и поразил второй пулей рыцаря, который отдавал команды трем другим, слезшим с лошадей и пытавшимся оказать помощь своему командиру, лежавшему на дороге. Третья досталась одному из спешившихся, который смотрел в мою сторону, но ниже по склону, пытаясь, наверное, найти там аркебузира. Что так метко можно стрелять с большей дистанции, с самого верха холма, ему не приходило в голову, поэтому в нее залетела пуля, после попадания которой у бедолаги отвисла челюсть. Четвертой сбил с коня еще одного, решившего покомандовать, который орал, чтобы нашли стрелков и привели к нему живыми, иначе и с них сдерет шкуру. По его мнению, так быстро могли стрелять не меньше двух-трех человек. Он так и не узнает, как сильно ошибался.
Я решил, что сорок флоринов тоже хорошая сумма, и побежал вниз по склону, где мой конь нервно всхрапывал. Он уже столько раз слышал винтовочные и аркебузные выстрелы, но никак не привыкнет к ним. Поскакал я не параллельно дороге, потому что пришлось бы постоянно прорываться через густые заросли, а к реке Адда. В этих местах она, вырвавшись из горной расщелины, разливается, иногда делясь на рукава с маленькими вытянутыми скалистыми островками, поросшими низкими деревьями и кустами, часто имеет заболоченные берега и много бродов. Вода в ней и летом холодновата, а сейчас и вовсе вызывает разные нецензурные восклицания. Конь упрямился, не хотел заходить в реку. Пришлось подогнать шпорами. Ближе к дальнему берегу попали в яму. Туловище коня погрузилось выше седла. Испуганно всхрапывая, он рванул вперед, быстро выбрался на мелководье. Я промок до пояса и набрал полные сапоги холоднючей воды. На противоположном берегу остановился, вылил ее, снял и выкрутил штаны и портянки. Здесь уже можно было не спешить, потому что начиналась нейтральная территория, то есть скорее наша, чем французская, хотя и там, и там Миланское герцогство. Не любят здесь галлов еще со времен Древнего Рима.
10
Наши добровольные информаторы донесли, что между городками Кассано и Труккаццано расположилась армия французов и венецианцев, состоявшая из тысячи двухсот всадников, восьми тысяч пехоты и большого количества артиллерии. Точное количество пушек так и не сообщили. Такое впечатление, что их было на порядки больше, чем конных и пеших воинов вместе взятых, а не наоборот. Эта армия должна была не дать нам переправиться через реку Адда, остановить продвижение на Милан.
Мы расположились в городке Риволта на западном, противоположном берегу почти напротив Труккаццано. По приказу Просперо Колонна ближе к реке установили батареи фальконетов разного калибра, якобы чтобы прикрывали сооружаемую нами переправу. Враги подтянули к Труккаццано свои подразделения и артиллерийские батареи, приготовились встретить нас. Старый кондотьер не спешил лезть под ядра. Он приказал обследовать окрестности, поискать более безопасное место. Таким оказался отрезок реки выше по течению возле городка Ваприо. Французы оставили там пару сотен конных арбалетчиков. В ночь на тринадцатое ноября наши пешие ландскнехты переправились на противоположный берег на лодках и разгромили их. Обе противоборствующие стороны начали перекидывать туда подразделения.
Наш отряд прибыл в Ваприо одним из первых рано утром под мелким дождиком. Лошадей отправили вплавь. Они горячие, взбодрятся, благодаря ледяной воде. Наездников быстро перевезли на лодках- плоскодонках, благо от берега до берега было всего метров сто. В ту, в которой переправляли меня, набралось столько пассажиров, что борта еле возвышались над водой. Я прикинул, как буду добираться до берега в доспехах и с оружием в холоднючей воде, если вдруг перевернемся. Винтовку и саблю ни за что не выброшу. Главное, чтобы за меня не схватился кто-нибудь из тех, кто не умеет плавать. Буцефал троих не выдержит. Высадились на скалистый, скользкий берег. То тут, то там кто-нибудь чертыхался, навернувшись. Лошади выбрались ниже по течению, пришлось ловить их. Седло было мокрое. Сверху накрапывает и снизу не лучше. Сплошная романтика, мать ее!
Ваприо — это селение на холме. Дома стоят плотно и внешние смотрят глухой стеной наружу. Редкие промежутки между ними загорожены каменной кладкой высотой под три метра. Два входа с толстыми двустворчатыми воротами на разных концах одной улицы, идущей от реки на запад, над которыми сторожевые площадки под деревянными навесами. Ближние были нараспашку и возле них валялись три голых трупа без голов. Ландскнехты не побрезговали даже грязным, окровавленным, нательным бельем. Зарплату им задерживают и пока что с трофеями жиденько, не как в нашем отряде. Многие уже заявляют, что при первой возможности купят аркебузу и коня и переберутся к нам. Как только дела пойдут лучше, сразу передумают. За те деньги, что потратишь на такие дорогие покупки, можно гужбанить несколько дней, что для ландскнехта важнее. Для них война — это пир, а пир — это война. По крайней мере, в конце каждого падают замертво.
Капитан Джованни ди Медичи приказывает первой роте занять оборону слева от центральной улицы, второй — справа, а третьей, неполной, быть в резерве возле обоих ворот. Я заезжаю во двор двухэтажного каменного дома с узкими окнами, закрытыми ставнями, ближнего справа от ворот. Левая его стена одновременно является и крепостной. Крыша двускатная, крытая римской черепицей, не изменившейся за пару тысячелетий. Подъезжая к дому, я заметил, что в чердаке есть дверца. Наверное, на противоположной стороне его, глядящей на дорогу, есть окошко. Во дворе имелась конюшня с двумя стойлами и отсеком для коров, сейчас пустующими, хотя еще сохранился резкий запах животных, которые, как догадываюсь, стали добычей ландскнехтов. Когда ехали по улице, я видел, как варили на костре в бронзовом котле емкостью литров пятнадцать куски мяса, нарубленные щедрой душой. Мы с Гансом оставили в конюшне своих лошадей. Пока слуга расседлывал их, я пошел в дом.
Перед низким крыльцом без навеса стояли, прислоненные к стене, две алебарды и восемь длинных пик с короткими ржавыми наконечниками. Дверь с барельефом-крестом в верхней трети была не заперта. Первый этаж служил одновременно кухней, столовой и гостиной. На второй этаж вела крутая деревянная лестница с перилами на резных балясинах. Рядом с ней у стены валялись баулы. Наверное, принадлежат ландскнехтам, которые сейчас отсыпаются наверху после напряженной ночи. Возле очага, дым от которого выходил в дыру в стене, возилась женщина немного за тридцать, далеко не красавица, одетая в желтовато-белую рубаху с короткими рукавами, поверх которой был темно-красный фартук из плотной ткани. Судя по почти оторванному левому рукаву и испуганному, затравленному взгляду, кинутому на меня, ее изнасиловали изголодавшиеся ландскнехты и, возможно, по несколько раз каждый. Наверное, мечтала, чтобы многие мужчины обратили на нее внимание, но не уточнила детали. Мечты сбываются, поэтому получила то, что получила. Судя по запаху, варила в котле курицу. Ее муж-ровесник складывал возле очага дрова, принесенные, из сарая. Усато-бородатая морда основательно разбита. Он следил за мной боковым зрением и при этом делал вид, что не замечает. За столом сидели два ландскнехта в одеждах, сшитых из разноцветных лоскутов по принципу «Нарочно не придумаешь», лениво жевали вареную курицу, отламывая грязными пальцами небольшие куски от тушки.
— Конные аркебузиры? — увидев в моей руке винтовку, догадался один из них, сидевший лицом к двери, обладатель большой лысины и длинной рыжей бороды, из-за чего казалось, что волосы с головы стекли на подбородок и скоро шлепнутся на каменный пол.
— Да, — ответил я.
— Садись, поешь, — пригласил он. — Сейчас баба еще сварит.
— Не хочу пока. Может, позже, — отказался я.
— Если к тому времени что-нибудь останется! — с набитым ртом весело заявил второй с русыми усами, кончики которых были загнуты вверх, и массивным небритым подбородком и, будто произнес что-то очень смешное, заржал, выбрасывая изо рта недожеванные волокна куриного мяса.
Судя по отсутствию реакции сослуживца, только один человек во всем их отряде не понимает, насколько его шутка тупые.
— Хозяин, есть проход из дома на чердак? — спросил я на итальянском языке.
Супруги напряглись, будто спросил, кого из них убить первым?
— Нет, мы туда не лазим, там ничего нет, — после паузы произнес муж.
— А мне ничего и не надо. Оттуда обзор будет хороший, — сказал я и потребовал: — Приготовь лестницу, поднимусь туда.
— Нет ее, забрали ваши, — торопливо молвил он.
Я понял, что чувак врет, грозно рявкнул:
— Так найди быстро! Иначе твоя жена сейчас станет вдовой!
— Принеси, — тихо шепнула она, помешивая варево в котле большой деревянной ложкой с длинной рукояткой.
Хозяин дома нашел лестницу минут через десять, приставил к стене дома возле чердачной дверцы. Она была сколочена без гвоздей из двух толстых брусьев и вставленных в пазы перекладин. Обычно длинные лестницы держат вне помещений, из-за чего покрыты слоем пыли, а эту кто-то протер недавно. Не думаю, что хозяин дома позаботился обо мне. Я прихватил топор, чтобы сделать отверстие, если нет окошка с дальней стороны. Перекладины были гладенькие. Видимо, лестницей часто пользуются. Когда открыл дверцу на двух кожаных петлях, из чердака сильно пахну́ло пересохшей соломой, слой которой был сантиметров двадцать, и мочой или мышиным пометом. Помещение было низкое. Вдобавок приходилось нагибаться, чтобы пролезть под брусьями-ригелями, потемневшими от времени. В дальнем конце в правом углу лежал ворох тряпья, накрытый шерстяным одеялом. Сейчас бедняки пускают в дело любой клочок материи, а тут такое расточительство. Я наклонился и потыкал хвостом топорища. Под одеялом лежал, как я подумал, сын-подросток, которого спрятали здесь от беды подальше.
— Вылезай, — приказал я на итальянском языке.
Оказалось, что заныкали дочку лет тринадцати-четырнадцати с густыми черными волосами, придававшими шарм ее простенькому личику. Выбравшись из-под одеяла, она испуганно уставилась на топор в моей руке.
— Не бойся, убивать не собираюсь, — успокоил я и спросил: — Как зовут?
— Кьяра, — ответила девушка.
— Почему не замужем? — поинтересовался я, ведь голова не покрыта и платка рядом не наблюдалось.
— Не за кого выходить. Все парни или на войне, или в Милане прячутся. В деревне только старики остались, — печально поведала она.
Сейчас в ее возрасте стариками считают тех, кому за тридцать.
— Да, не повезло тебе, — пожалел я и занялся делом — открыл деревянную ставню на небольшом окошке.
С чердака открывался вид на подступы к селению с запада, на дорогу, идущую между огородами и полями почти по прямой до леса, который был примерно в полумиле. Как раз то, что мне надо. Я немного расширил топором окно снизу на тот случай, если враги подойдут близко. После чего прикинул, какой высоты надо сиденье-чурка для меня и на подпорку для винтовки, чтобы стрелять метров с трех от окна. Тогда будет меньше шансов, что враги обнаружат огневую позицию.
— Сиди тихо, никому не скажу о тебе, — пообещал я девушке и пошел к лестнице.
В дровяном сарае я нашел пару нужных чурок, затащил наверх, обвязав веревкой. Туда же доставил свои боеприпасы, одеяло и подушку, решив покемарить наверху, подальше от назойливых ландскнехтов. У меня была пара наволочек из дерюги, которые на ночь слуга набивал подручными материалами: сухой травой, соломой, опавшими листьями… Места занимают мало, а какое-никакое удобство.
Я зашел в дом. За столом было пусто. Хозяин отсутствовал, а хозяйка теперь варила, судя по запаху, бобы в курином бульоне.
— Когда приготовишь, добавь кувшин вина и отправь с моим слугой на чердак. Ландскнехтам скажешь, что для меня, — тихо приказал я на итальянском языке.
— Хорошо, — потупив глаза, произнесла женщина, решив, наверное, что лучше пусть ее дочку насилует один, а не пустят по кругу.
Во дворе я приказал Гансу Леммелю охранять мой отдых, а когда будут готовы бобы, крикнуть мне.
— Со двора не уходи, присматривай за лошадьми и нашим имуществом. Ландскнехты утащат всё, что не прибито. Если начнется бой, будь наготове быстро оседлать лошадей. Возможен вариант, что придется сматываться отсюда, — проинструктировал я слугу.
Ландскнехты, конечно, хорошие воины, но, как каждый нормальный наемник, помнят, что до получения жалованья надо дожить, иначе достанется капитану.
PS: Не забывайте щелкнуть на сердечко под названием книги (Нравится) и подписаться на автора: http://author.today/u/a_cherno
11
Голова Кьяры лежит на моей груди. Ее теплое дыхание как бы соскальзывает с моего тела. От волос идет приятный цветочный аромат. Скорее всего, недавно помыла голову в воде, настоянной на травах или лепестках. Мы оба удовлетворены и расслаблены. Я у нее не первый и, скорее всего, не второй. Из-за отсутствия парней, годных в мужья, пользовалась чужими. Каждый итальянец заявляет, что перепробовал всех женщин в своем селе (квартале, районе, городе… — нужное подчеркнуть), но его жена — неприступная крепость для других.
— Возьми меня с собой, — тихо просит она.
— У меня слишком тяжелая жизнь, не для женщин, — сказал я.
Соврал, конечно. Несколько моих соратников возят с собой жен или конкубин, которые исполняют роль слуги. Некоторые в придачу подрабатывают телом с разрешения или даже по приказу сожителя, считающего, что деньги не пачкаются.
— Тяжелей, чем здесь, все равно не будет, — заявила Кьяра.
Так говорят все женщины, пока не распробуют походную жизнь. После чего опять говорят, что тяжелей все равно не будет.
Мне помогает выкрутиться из неловкой ситуации крик часового на надвратной площадке:
— Тревога!
Я вскакиваю и, одеваясь, приказываю девушке:
— Сложи посуду, отнеси осторожно к лестнице, а потом спрячься.
Из леса по дороге выехал отряд жандармов, остановился метрах в пятистах от Ваприо. Будут ждать, когда подтянется пехота. Так что у меня есть время решить бытовые проблемы. Вместе с грязной посудой, сложенной в корзину, спускаюсь во двор, куда выходят из дома заспанные ландскнехты, разбирают свои пики и алебарды. Ганс Леммель болтает с ними, как со старыми знакомыми. Получив от меня корзину, уходит в дом.
— Буду прикрывать вас из аркебузы с чердака, — говорю я ландскнехтам, которые видят меня впервые и пытаются угадать, кто я есть такой и какая есть моя задача?
— Ты бы еще выше забрался, чтобы уж точно попасть! — насмешливо бросает один из них, длинный и белобрысый, вооруженный длинным копьем под стать своему росту.
Его соратники улыбаются, глядя на меня снисходительно. Пикинеры и алебардисты недолюбливают аркебузиров, что пеших, что конных, считают трусливыми мазилами, получающими деньги ни за что.
— А давай забьем? — предлагаю я. — За каждое попадание ты выставишь мне кружку пива, а за каждый промах — я тебе.
— С радостью! — опрометчиво соглашается он. — Только как мы узнаем, ты попал или кто-то другой? Вы же толпой будете стрелять.
— Меня ни с кем не перепутаешь, — пообещал я.
Весело переговариваясь, они уходят к воротам. Там уже собралось много воинов из разных подразделений, в том числе и из моего отряда. Все надеются, что бой будет жарким, что перебьют тысячи французов и наконец-то соберут много трофеев, которые будут пропивать несколько дней.
Я отправляюсь к каменной выгородке с крышей из тростника в углу двора, где находится сортир — узкая яма с положенными по краям досками. Кьяра отливает на чердаке в старый кувшин с надбитым горлышком. Там и без моей помощи здорово воняет. Перед тем, как подняться на чердак, еще раз напоминаю слуге, что он должен находиться во дворе, как бы ему ни хотелось посмотреть, как воюют ландскнехты, и ждать мои приказы.
Возле леса все больше вражеских воинов. Они строятся на полях и огородах слева и справа от дороги, потихоньку смещаясь в сторону Ваприо. Когда появляются швейцарские баталии, ландскнехты у ворот начинают свистеть, выкрикивать оскорбления. И те, и другие наемники, но редко воюют на одной стороне и в плен друг друга не берут. Мне кажется, если бы швейцарцы нанялись к императору, все ландскнехты тут же разорвали бы с ним контракты и отравились на службу к французскому королю.
К тому времени, когда приехала батарея из пяти фальконетов, от первых вражеских шеренг до ворот поселения оставалось метров четыреста. Это были бронзовые пушки на двух колесах с длиной ствола около метра с четвертью и калибром два-три дюйма. Название получили из-за того, что на ранних были барельефы в виде молодого сокола, по-итальянски «фальконетто». Стреляют на дистанцию до одной сухопутной мили чугунными ядрами, в том числе и полыми. Последние делают с помощью двух форм в земляной лунке, соединив их перемычкой-подпоркой. После заливки чугуна выковыривают грунт из середины или так и оставляют. Расход металла намного меньше, а поражающая способность против кавалерии и пехоты не намного ниже. Говорят, именно благодаря фальконетам французы захватили север Апеннинского полуострова два с половиной десятилетия назад. Теперь такие пушки есть у обеих противоборствующих армий.
Фальконеты расположились впереди, встав метрах в двадцати друг от друга. Расчеты работали сноровисто. Командовал ими коротконогий офицер в вороненом латном доспехе, приехавший на дестриэ. Наверное, из рыцарей, о чем все должны знать и помнить. Я выставил прицельную планку на дистанцию четыреста метров и подождал, когда он закончит суетиться, остановится метров за десять позади батареи. Целил в живот ему, но попал выше. Командир батареи, дернулся, после чего наклонил голову, чтобы увидеть, что это ударило его в грудь? Мне показалось, что вырубился он, рухнув ниц, не из-за смертельной раны, а из-за обиды, что продырявили такой шикарный доспех.
— Упал! — радостно вскрикнула Кьяра, которая, вопреки моему приказу спрятаться, наблюдала, стоя позади меня.
Ландскнехты, стоявшие у ворот, прямо таки взревели от восторга. Для прицельного выстрела дистанция была невероятная. Для нынешних аркебузиров за счастье попасть в ростовую мишень с сорока метров. У ландскнехтов хватило мозгов сопоставить звук выстрела на чердаке дома и падение командира батареи.
— Кружка пива! — проорал кто-то из тех, кто слышал наш уговор.
Артиллеристы, позабыв о стрельбе, занялись своим командиром: четверо понесли его, а остальные пошли рядом. Возле фальконетов осталось по одному человеку. Вернулись минут через пятнадцать и начали наводить все орудия на ворота. Видать, из-за радостных криков ландскнехтов решили, что стрелок находится именно там. Руководил ими один из наводчиков, одетый в стеганку. Если она набита ватой, то возможны ненужные мне варианты. Первый выстрел помог определить поправку на расстояние.
Я подождал, когда наводчик вернется к своему фальконету и замрет на месте, собираясь отдать команду. Моя пуля опередила его на доли секунды, попав в голову. Упал навзничь, согласно своему статусу — не так, как благородный командир.
После продолжительного восторженного рева от ворот донеслось:
— Вторая кружка пива!
Батарея фальконетов все-таки выстрелила. По воротам попало всего одно ядро и повредило их не сильно. Остальные выбили выемки в стенах домов и каменной стене между ними. Следующего залпа не последовало. Никто не захотел брать на себя роль командира и получать пулю в голову. Примерно через четверть часа привели лошадей, которые утащили батарею фальконетов в тыл. Первый раунд мы выиграли. Может быть, самый главный, потому что, судя по радостным крикам, в Ваприо прибыли основные силы, благополучно переправившиеся где-то в другом месте и добравшиеся к нам по берегу реки. Видимо, мы отвлекали внимание противника. Просперо Колонна не откажешь в полководческом таланте.
12
Франко-венецианская армия после серии стычек отступила к Милану. Виконт Оде де Фуа стянул туда все силы, чтобы удержать столицу герцогства. Наш отряд преследовал врага, нападая на небольшие подразделения из засад. Потерь было мало, а трофеев, пусть и дешевых, много. Основные силы медленно двигались за нами. Осаждать Милан не спешили, потому что слишком большой там гарнизон, но блокировали дороги, затрудняя подвоз продовольствия. В этом нам помогали многие миланские аристократы, перебежавшие на нашу сторону из-за непомерной жадности коменданта Тома де Фуа, который внаглую грабил горожан, невзирая на титулы и заслуги. Наверное, понимал, что халява скоро закончится, запасался на будущее.
Второго декабря до нас добралась весть, что предыдущим вечером приказал долго жить Джованни ди Медичи, он же Лев, Папа Римский, тезка, четвероюродный брат и дядя жены нашего командира, который тут же добавил черную полосу в свою фиолетово-белую ленту и заставил всех подчиненных сделать так же или хотя бы носить траурную. Из-за них наш отряд и прозвали сперва Черными полосами, а поскольку в итальянском языке слова лента и банда (знамя, отряд) созвучны, вскоре переименовали в Черную банду, что по-русски звучало, скажем так, романтичнее и полностью соответствовало тому, чем мы занимаемся.
Информаторы сообщили о предстоящем выходе из Милана обоза с награбленным Тома де Фуа. Для нас было делом чести захватить чужую добычу. Выдвинулись всем отрядом, предполагая, что охрана будет немалая. Третья рота уже почти набрана, так что в деле будут без малого девять сотен стволов. Место для засады выбрали северо-западнее города на удалении от него миль десять. Выехали в утренних сумерках и поскакали быстро. Не только потому, что спешили, а еще из желания согреться. С Альпийских гор, до которых по прямой с сотню миль, дул порывистый холодный ветер, срывающий желтые и красные листья с деревьев. Они падали на дорогу, образуя тонкий слой, и заглушали стук копыт.
Место для засады выбрали на склонах холмов возле вытянутой равнины длиной пару миль, разделенной на поля разной величины, покрытые зелеными озимыми. На противоположной стороне ее была деревенька. Крестьяне видели нас. Надеюсь, не предупредят французов. Аркебузиры разместились на обоих склонах на расстоянии метров двадцать от дороги. У меня место почти на вершине, метрах в пятидесяти от нее. На самом верху и чуть дальше от долины расположился капитан Джованни ди Медичи со свитой. Ему хочется посмотреть, как я буду отстреливать командиров. После того, как сорвал в одиночку атаку на Ваприо, обо мне слагают легенды. Да и оттуда хорошо видно, когда нужная цель выедет на меня, и подать сигнал к бою. Я расположился за высоким камнем, чтобы, положив на него ствол, стрелять с колена. Лежа было бы удобнее, но тогда пришлось бы вставать, чтобы зарядить винтовку, терять время. Да и земля уже холодная, а у меня с собой нет одеяла.
Первыми вышли в долину швейцарцы, шагавшие плотно и во всю ширину дороги. Я сперва подумал, что это передовой отряд, хотя обычно перед ним скачет конный разъезд. Вдобавок они были без своих длинных пик, шагали налегке, не боясь нападения, что тоже странно. Широкая колонна словно бы выдавливалась из леса, и казалось, что нет ей конца и края.
Увидев их, Джованни ди Медичи громко скомандовал:
— Все отходим к лошадям! Это швейцарцы возвращаются домой!
— Почему они бросили французов? — спросил я командира своей роты Пауло Дзаппа, взбираясь на вершину холма, на противоположной стороне которого нас ждали слуги с лошадьми.
— Им жалованье не заплатили. Швейцарцы — не ландскнехты, в долг не воюют, — объяснил он.
Вспомнив менталитет этого народа, я крикнул:
— Капитан, подожди!
— В чем дело⁈ — сердито спросил Джованни ди Медичи, остановившись и повернувшись ко мне
— Давай пропустим швейцарцев и нападем на французский обоз, который едет за ними, — предложил я.
— И сразимся с несколькими баталиями⁈ Ты перестреляешь их всех⁈ — язвительно произнес он.
— Швейцарцы не будут вмешиваться, потому что им не заплатили, — уверенно заявил я.
— Не заплатили — и что⁈ Это помешает им напасть на нас⁈ — продолжил он язвить.
— Именно так, — подтвердил я. — Теперь это не их война, а наша и французов. Они в чужие дела не вмешиваются.
— Ты серьезно это говоришь⁈ — уже без подковырки спросил капитан, который, как истинный итальянец, не понимал, как можно не вмешиваться в то, что происходит рядом, даже если его абсолютно не касается.
— В свое время я вел дела с ними. Они поступят именно так, — медленно и твердо сказал я.
Кого-то другого Джованни ди Медичи, скорее всего, послал бы далеко и надолго, но у меня уже какая-никакая репутация человека, у которого слова не расходятся с делами. К тому же, ему очень хотелось захватить обоз Тома де Фуа. Не только ради наживы, но и чтобы нос утереть несостоявшемуся епископу.
— Что ж, давай попробуем, — согласился он и громко приказал: — Возвращаемся на позиции, пропускаем швейцарцев и нападаем на французский обоз! — После чего обратился к трем командирам рот: — Обойдите всех своих воинов и объясните каждому, что в швейцарцев не стрелять ни в коем случае. Если пойдут в атаку, сразу отступить к лошадям.
Голова колонны уже прошла треть долины, когда появился обоз, но не тот, что мы ждали, а длинные телеги, везущие пики и алебарды. За ними опять шли швейцарцы, не больше тысячи, за которыми и скакал французский конный дозор из десяти всадников в шлемах-саладах и хауберках. Следом, отставая метров на сто, выехала пара сотен жандармов, а затем появились и арбы, нагруженные с верхом, накрытые брезентом и обвязанные веревками. Воры больше всех боятся, что их обворуют. Переднюю арбу тащили две пары серовато-коричневых волов, точь-в-точь, как те, которых я видел в этих краях лет эдак тысячи полторы назад. Когда вернусь в будущее, займусь изучением ДНК домашних животных. Наверняка будет много удивительных открытий.
Швейцарцы шли мимо нас долго. Судя по репликам, которыми обменивались, они мысленно уже дома. Мне показалось, что рады, что появилась уважительная причина свалить. В полководческие таланты виконта Одо де Фуа не верили и отзывались о нем крайне неуважительно. Впрочем, причина злости могла быть и в том, что им недоплатили.
Я пропустил передовой дозор, а когда командир жандармов, облаченный в шлем-бургиньот, отличительными чертами которого являлись невысокий гребень и подвижные козырек и наподбородник, первый из которых был сдвинут наверх, а второй отстегнут и откинут вниз. Усатое лицо было видно хорошо, в том числе и часть лба над переносицей. Я оглянулся и кивнул тринадцатилетнему пажу-трубачу, дальнему родственнику капитана, который держал наготове олифан — охотничий рог из слоновой кости в серебряной оправе и украшенный резьбой. С первыми, далеко не музыкальными звуками прогремел выстрел из винтовки. Пуля с дистанции метров шестьдесят по движущейся мишени попала в лоб над переносицей. Постоянство — признак мастерства.
Я быстро перезарядил винтовку, приготовился выстрелить еще раз. Из двух сотен жандармов большая часть валялась на дороге с отверстиями в самых неожиданных местах, а с десяток мчались вдогонку за швейцарцами. Я завалил заднего в латных доспехах, попав в спину в районе сердца. Он проскакал еще немного и завалился влево, упав на дорогу с лязгом, какой в годы моей юности издавали листовые рессоры грузовиков на колдобинах. Больше не стал заряжать. Смотрел на дорогу, ожидая, появятся швейцарцы или нет? Смотрел в ту сторону и Джованни ди Медичи, и его свита, и даже юный паж с олифаном. Так никого и не увидели.
Прождав минут десять, капитан удивленно хмыкнул и громко скомандовал:
— Спускаемся на дорогу, собираем трофеи! Возничих не трогать!
Не только меня интересовало, что везли в передней арбе. Джованни ди Медичи тоже спустился к ней и приказал снять брезент. Оказалась заполненной бронзовыми статуями, самая большая из которых, обнаженного Геракла высотой метра три, весила с полтонны. Тома де Фуа оказался любителем искусства. Воровство по-крупному — это ведь тоже искусство.
После ухода швейцарцев воевать стало некому. Виконт Одо де Фуа, оставив в Милане небольшой гарнизон, начал с главными силами отступать на северо-восток, к Венеции. Наша армия обложила со всех сторон второй по величине город на Апеннинском полуострове, будущую мировую столицу моды. Впрочем, он и сейчас тянет на это звание. Миланские доспехи считаются лучшими в Европе. Еще здесь производят много шелка и шьют из него самые красивые одежды. Так, по крайней мере, считают сами миланцы. В диковинку для меня было то, что здесь очень много садов тутовника для корма шелковичных червей и рисовых чеков. Местность в герцогстве болотистая, вот местные крестьяне и додумались, как использовать ранее непригодные земли. Так что экспансия Китая в Западную Европу началась не в двадцать первом веке.
Пока мы готовились к штурму, дожидались крупнокалиберную артиллерию, миланцы ночью вырезали немногочисленный караул ворот Чикка и впустили в город имперские войска. Гарнизон сдался без боя. Его под усиленным конвоем отправили в Рим. Не потому, что боялись, что сбегут, а чтобы местные жители не убили. Сумели французы настроить против себя все слои населения. Обычно, если богатые поддерживают оккупантов, то бедняки против, и наоборот, а средний класс перебегает из одного лагеря в другой. На этот раз все объединились. Миланским герцогом по согласованию императора Карла и почившего папы Римского опять стал представитель семейства Сфорца по имени Франциск, родственник по матери нашего капитана. Горожане сами убили немногочисленных французских сторонников и разграбили их имущество, так что армия осталась без трофеев. Большая ее часть даже не побывала в Милане. Наш отряд сразу отправили преследовать отступавших французов, чему мы были рады. Если захватим трофеи, найдем, где оттянуться.
13
Черная банда обосновалась в селении Каорсо, которое находится на правом берегу реки По напротив Кремоны, последнего из городов Миланского герцогства, который все еще под властью французов, точнее, не под властью императора Карла. Нам приказано беспокоить горожан, перерезать им снабжение, нападая на обозы. Оказалось, что в Кремону ездят только крестьяне из ближних деревень, грабить которых — себя не уважать. Вдобавок наш кондотьер Джованни ди Медичи ускакал в Рим, чтобы получить деньги, полагавшиеся нам по договору. Так что личный состав проводит время, как хочет. Тем более, что деньги у всех есть. В Каорсо проживает тысячи две жителей и ни одной местной молодой и красивой девушки или женщины. Скорее всего, пережидают в Кремоне или Пьяченце, расположенной чуть дальше в противоположном направлении. Зато много приезжих дам наилегчайшего поведения, которые, не разгибаясь, день и ночь обслуживают клиентов. Обозы с вином прибывают к нам чуть ли не каждый день. В основном привозят то, что местные ни за что не будут пить, а ландскнехтам, выросшим на «пивных» территориях, любое вино за счастье. Я поговорил с одним из поставщиков на итальянском языке и через день получил бочонок великолепного вина насыщенного рубинового цвета, со средними танинами и яркой фруктовой ароматинкой из винограда сорта Кроатина, самого популярного в Ломбардии, частью которой является герцогство Миланское, и особенно в окрестностях Пьяченцы. Самое интересное, что с меня взяли меньше, чем за бурду, которую продавали ландскнехтам. В Италии на первом месте стоит уважение к человеку, а как можно не уважать того, кто хорошо разбирается в винах⁈
Я жил со слугой в небольшом доме пожилой супружеской пары. Само собой, нам были не рады, но вида не показывали. С ландскнехтами, даже если они из Черной банды, как бы свои, лучше быть предельно осторожными. Нам готовила хозяйка, довольно хорошая повариха, и обстирывала пожилая служанка, на чем и заканчивалось общение. Это притом, что первая и вторая ругались каждый день и подолгу. Предполагаю, что высказывали друг другу то, что накопили для нас. Даже дичь, почти каждый день привозимая мной с охоты и съедаемая, в том числе, домочадцами, не смогла растопить лёд. Зато, когда я однажды, сидя у очага, который по конструкции был наполовину камином, предложил хозяину отведать вместе со мной привезенного вина, тот покочевряжился малость, боясь отравиться уксусом.
— Я пью только хорошие вина, — успокоил его.
Пригубив напиток из деревянной чаши, хозяин удивленно охнул, а потом озвучил восторженный вывод:
— Синьор хорошо разбирается в винах!
— У синьора мама была венецианкой из богатой семьи Мочениго, — соврал я.
— О-о! — еще больше впечатлился он, после чего проболтал со мной у очага до поздней ночи.
Со следующего дня ко мне относились, как к дальнему родственнику, по делам приехавшему в их селенье.
Кондотьер Джованни ди Медичи вернулся из Рима без денег и взбешенный. Андриан, новый Папа Римский, избранный всего пару недель назад, до сих пор не появился в Вечном городе. Без его разрешения деньги выдавать отказались, несмотря на письменный договор. Судя по тому, как отзывался наш капитан о папских чиновниках, ему мстили за родственника, которому они подчинялись ранее.
Собрав нас на лугу за селением, потому что в нем не было площади, на которой поместилась бы вся Черная банда, ускоренно набиравшая уже четвертую роту, капитан объявил:
— Денег мне не дали, поэтому я разорвал договор с Римом. Императору мы тоже сейчас не нужны, а нам надо дотянуть до тепла. Попробую договориться с французами или венецианцами. Кто не хочет служить им, может уйти прямо сейчас. Вернетесь, когда будем воевать против тех, кто вам не нравится.
Само собой, никто не ушел. Решили подождать и узнать, к кому наймется кондотьер Джованни ди Медичи и наймется ли? Спешить все равно некуда. До наступления тепла мы никому не нужны, а в глуши жизнь намного дешевле, чем в больших городах, пусть и настолько же скучнее.
Ответ узнали через день. Наш капитан не стал искать далеко, обратился в Кремону. Горожане понимали, что против папско-императорской армии в одиночку долго не продержатся. Виконт Одо де Фуа не спешил к ним на помощь, хотя его известили, что возле города расположилась Черная банда, не дает спокойно жить.
Перед полуднем Джованни ди Медичи собрал нас на том же месте за селением и объявил:
— Кремонцы предлагают всего по три флорина в месяц и питание за то, что будем охранять город. Жить придется в казармах. Кто захочет, сможет снять жилье у горожан. Решать надо прямо сейчас. После отдыха я поеду к ним подписывать кондотту, и мне нужно точно знать, на сколько человек. Кого такие условия не устраивают, уходите, чтобы я смог пересчитать оставшихся.
Охранять город — это не в холодрыгу месить грязь на лесных дорогах и сражаться со швейцарцами. Их редко используют во время штурмов. Швейцарцы, как и их любимые барана, привыкли перемещаться отарой, то есть баталией, а карабкаться на стены приходится по одному. Да, денег будем получать меньше, но других вариантов все равно нет или есть, но их надо самому искать. Даже среди пассионарных ландскнехтов мало тех, кто привык самостоятельно принимать решение и действовать. Обычно, как и швейцарцы, следуют вместе с отарой, которая сегодня решила остаться с прежним пастухом.
Джованни ди Медичи еще раз съездил в город и вернулся поздно вечером с кондоттой на три месяца с возможным продлением и зачитал нам ее при свете факела. Кроме денег, каждый ландскнехт будет получать в день три фунта муки, два фунта мяса или рыбы, полпинты бобов и один меццо вина. Я подумал, что условия, конечно, не шибко хорошие, но позволят дотянуть до тепла, а там посмотрим.
На следующий день мы переправились через реку По и прибыли в Кремону, разместившись в больших и холодных каменных казармах, так называемых осадных, в которых обитали крестьяне из ближних деревень, когда приходили враги. Тут и выяснилось, что, заключая договор, капитан не учел, что миланские меры веса и объема отличаются от римских в меньшую сторону. Если разница между фунтами была незначительной, то миланский меццо уступал римскому почти в два с половиной раза и равнялся всего-то граммам четыремстам без малого, а именно в нем измерялось выдаваемое нам вино — самый главный продукт питания для каждого нормального ландскнехта. И предъявить кремонцам было нечего. Они не виноваты, что кондотьер не знал, что в каждом государстве на Апеннинском полуострове свои единицы измерения. Я, кстати, тоже был не в курсе. Раньше мы забирали всё без взвешивания.
14
Я снимаю комнату в небольшом двухэтажном домике с маленьким двориком и конюшней с двумя стойлами у пожилой вдовы Паолы Моретти, которая, если нет возможности поговорить с кем-нибудь, общается сама с собой. Я всегда знаю, в какой части дома она находится, а если стало тихо, значит, ушла потрепаться с соседкой или рыночными торговками. Я прощаю ей этот грех за то, что хорошо готовит. Мне кажется, итальянцы рождены быть поварами и певцами. Лишь бы эти два дара не пересекались. Нет никого опаснее поющего повара или готовящего певца. В первом случае в стряпню обсыпается слишком много нот, а во втором они становятся слишком острыми.
Проблем с добыванием приварка к пайку у нас нет. Ландскнехтам плевать, кому принадлежат леса, луга и поля возле города. Охотятся везде, не спрашивая разрешения и не платя налоги. Я тоже частенько езжу с луком на конную прогулку, возвращаясь с подвернувшейся под руку косулей, серной или подсвинком, или рыбачу на реке По там, где есть возможность. Зима выдалась холодная. У берегов образовались широкие полосы льда. Его обкалывают возле каменно-деревянной пристани, к которой постоянно прибывают лодки и баржи с побережья Адриатического моря. Пристроившись между судами, ошвартованными под грузовые работы, беру на спиннинг окуня, щуку, изредка налима. Синьора Моретти сперва кривилась, увидев среди улова окуней., потому что их трудно чистить, но, когда я показал, как снимать с них шкуру вместе с мелкой чешуей, возлюбила эту рыбу. Она продает или обменивает излишки, а из остального и пайка, получаемого мной раз в неделю, готовит очень вкусные блюда для себя и заодно для нас с Гансом Леммелем. У пацана стремительно начало округляться лицо и накапливаться жирок на теле. Кстати, он уже освоил итальянский язык на уровне поругаться с хозяйкой.
Город Кремона небольшой и уютный. Я ночевал в нем несколько раз в предыдущие эпохи. Построен был, как приграничная крепость, поэтому, наверное, постоянно возвращается к этому статусу. Еще это важный речной порт, через который идут товары с Адриатики на север и запад полуострова. В центре Кремоны большой и красивый собор Девы Марии с колокольней высотой сто двенадцать метров. Никакого строения выше пока не попадалось мне на Апеннинском полуострове. К колоколам ведут пятьсот две ступеньки. Это, если мерить советскими панельными домами, почти двадцать восемь этажей. Я дал на лапу звонарю и вместе с ним поднялся на самый верх. По форме это квадратная башня, на вершине которой два восьмиугольных барабана с коническим шпилем. В нижней части окна в виде узких арок, выше арки становятся двойными, на предпоследнем уровне — четверными и на последнем — семерными. В свою первую эпоху я два года прожил на шестнадцатом этаже в доме, в котором время от времени ломались лифты, и приходилось, матерясь, добираться наверх своим ходом. Теперь понял, что то были легкие прогулки. С верхней площадки открывается прекрасный вид на окрестности. Самая лучшая дозорная башня из тех, что попадались мне в последние эпохи.
Наша служба состоит из охраны пяти ворот и патрулирования дорог конными разъездами. Рота трудится сутки и следующие двое находится в резерве, то есть отдыхает. При этом днем заступает одна половина ее, а ночью вторая. На следующую неделю меняются. Договорившись с Георгом Бирхалсом, который по жизни «жаворонок», я все время дежурю ночью, а он днем. Наш пост у ворот Маргариты, которые сейчас считаются главными, потому что идут на восток, к Адриатическому морю. Во время ночного дежурства одна треть ландскнехтов службу несет, а две харю давят в караульном помещении. Обычно я на посту в первую треть ночи, поэтому возвращаюсь со службы не шибко уставшим. Главное, что враги знают, что Кремону охраняет Черная банда, и не суются в нее. Никто из имперских старших командиров не хочет получить пулю в лоб чуть выше переносицы.
Кремонцы посмотрели, как ненапряжно мы служим, и решили, что платят нам зря. На них ведь никто не нападает. Кинуть ландскнехта на деньги — это сейчас любимая игра местных властей. Иногда проскакивает, иногда заканчивается печально для того, кто это заварил. По истечении месяца, подеста, как здесь сейчас называют мэра, заявил Джованни ди Медичи, что в казне нет денег, но, как только появятся, то с нами сразу рассчитаются. Кондотьер дал ему три дня на исполнение условий контракта. Подеста был не из пугливых, платить отказался. В конце третьего дня всем ландскнехтам донесли приказ капитана на рассвете прибыть к воротам, у которых несут службу, с оружием и в боевой экипировке. Я был на дежурстве, так что даже идти не пришлось. Меня лишь разбудили немного раньше обычного.
Капитан Джованни ди Медичи лично руководил отрядом у ворот Маргариты. По его приказу часть воинов построилась в три шеренги перед закрытыми воротами, а остальные расположились на надвратной башне и стенах рядом с ней. Кондотьер тоже поднялся наверх и приказал мне следовать за ним.
— Устройся, где тебе удобно будет стрелять по тем, кто подойдет от центра города, и жди приказа, — сказал он.
Я выбрал место напротив середины улицы, вымощенной булыжником. Из караульного помещения мне принесли табуреточку, чтобы легче было дожидаться. Сидя на ней, мне было удобно стрелять, положив ствол винтовки на парапет сторожевого хода. Я контролировал участок улицы до того места, где она подворачивала влево к центральной площади Кремоны.
Начало светать, и к воротам потянулись горожане пешком, верхом, на всяческих повозках. У многих были дела за городскими стенами. Увидев, что ворота все еще закрыты, начали галдеть. Им посоветовали заткнуться, пока живы, и объяснили, что сперва придется сходить к подесте и потребовать, чтобы расплатился с нами. Тогда ворота будут открыты мигом.
Дальше было продолжительное ожидание. Я подумал, что подеста собирает деньги. Оказалось, что бывшую городскую стражу. Она была отправлена, так сказать, в неоплачиваемый отпуск после найма Черной банды. Жители Апеннинского полуострова любой национальности и во все времена умеют считать деньги, несмотря на то, что числятся в транжирах. Наверное, воздух здесь такой, что после красивого жеста требуется скопидомское покаяние. Не гульнешь — не накопишь.
Они пришли колонной во всю ширину улицы, выдавив с нее в переулки тех, кто дожидался открытия ворот. По большей части это были бывшие наемники, которым не хватило смекалки накопить хорошие деньги и завести какое-нибудь собственное дело. Почти все в металлических шлемах, самых разных, вплоть до образцов, которым место в музее, которых пока нет, и кожаных доспехах. Вооружены копьями и мечами. Может, у кого-то в задних шеренгах есть огнестрел, но я не увидел ни одного. Остановились от нашей первой шеренги метрах в пятидесяти. Вперед вышел тип в новом шлеме-бургиньоте открытого типа без наподбородника, чтобы, наверное, не скрывал холеную длинную бронзово-рыжую бороду, которая свисала на хауберк с изогнутыми прямоугольными пластинами-«погонами» на плечах и большой овальной на животе. В левой руке он держал пятиугольный щит, как у верхового рыцаря, а в правой меч, которым грозно размахивал над головой, произнося пламенную речь, состоявшую из повторов, произносимых со все увеличивающемся эмоциональным накалом. Если коротко, мы должны были испугаться его отряда сотни в три копий, тотчас открыть ворота и убраться из Кремоны, потому что город больше не нуждается в наших услугах.
— Убей этого болтуна, — спокойно приказал Джованни ди Медичи, стоявший за моей спиной.
Пуля попала под козырек шлема, сдвинутого на затылок. Командир городских стражников запнулся с открытым ртом и очень картинно рухнул ниц на булыжную мостовую. Звук был такой, будто неопытный официант споткнулся и уронил на каменный пол высокую стопку грязной металлической посуды. После чего стало неприлично тихо. Молчали стражники, молчали горожане, молчали ландскнехты и даже кондотьер держал паузу, прямо таки театральную. Я тоже старался не шуметь, перезаряжая винтовку, чтобы прикончить следующего болтуна, если такой объявится. Зря старался. Стражники, как по команде «Все вдруг на обратный курс!», развернулись и рванули к центру города. Топот их ног развеселил горожан, которые начали свистеть им вслед и выкрикивать неприличные слова. Такое впечатление, что они с самого начала были на нашей стороне. Может, так и оно и есть. Их тоже порой кидали богачи, так что, если и не одобряли наши действия, то понимали нас.
Прошло еще около часа, и появилась делегация из шести человек. Возглавлял ее один из помощников подесты, худой и верткий тип в лисьей шапке и темно-коричневом длинном плаще. Метров за сто до убитого командира стражников он начал кричать, что несет деньги, не надо стрелять. Возле трупа остановился, перекрестился и дальше пошел молча.
Его встретил командир первой роты, человек грамотный, умеющий считать до десяти тысяч, а может, и до миллиона. Они зашли в караульное помещение, в котором пробыли минут десять.
— Все в порядке! — радостно доложил командир первой роты, выйдя на улицу так, чтобы был виден с надвратной башни.
— Открыть ворота! — приказал Джованни ди Медичи и крикнул принесшим деньги: — Передайте подесте, что в следующий раз пулю получит он!
Предупреждение подействовало. Больше задержек жалованья не было. Продуктовый паек тоже начали выдавать своевременно, а раньше могли придержать на день-два и недодать. За две недели до окончания кондотты капитана предупредили, что продлевать ее не будут. К тому времени у нас уже была предварительная договоренность с виконтом Одо де Фуа, который считал, что каждый воин из Черной банды достоин пяти флоринов в месяц. Швейцарцы и ландскнехты из отрядов известных кондотьеров получали по четыре, а прочие — и вовсе по три с половиной, а то и три. Никто не ценит нас так высоко, как те, кого мы били неоднократно.
15
В начале апреля на службу к виконту Одо де Фуа прибыли шестнадцать тысяч швейцарцев, получившие месячную предоплату. Чтобы не получилось, как в прошлом году, он сразу начал наступление на Милан с территории Венецианской республики, где отсиживался со своей армией. Главные силы двигались со скоростью не больше десяти миль в день. Черная банда присоединилась к его армии на переходе. Все знали, что это именно мы перебили многих их товарищей, но предъяв не было. К нам относились примерно так же, как в будущем к профессиональным футболистам, которые в прошлом сезоне забивали в ваши ворота, а в этом будут их защищать. Мы опять занимались тем же самым, только теперь нашими жертвами были бывшие соратники.
Платный информатор сообщил нашему капитану, что с севера в сторону Милана движется большой караван. Скорее всего, это были обычные купцы, не имеющие никакого отношения к вражеской армии. Нас это абсолютно не смущало. Если есть возможность захватить богатую добычу, повод найдется быстро. Мы выдвинулись утром и километрах в двенадцати от столицы герцогства расположились на склоне холма, поросшего лесом. По другую сторону дороги находились виноградники с правильно обрезанной лозой.
Ждать пришлось долго. У меня, да и у многих сослуживцев, появилось подозрение, что наводчик соврал. Чем дольше ждали, тем чаще обсуждалась эта тема. Я не принимал участия в разговорах, потому что моя лежка была метров на тридцать выше. Там я и заснул самым пошлым образом, пропустив момент, когда прискакал дозор с сообщением, что с севера приближается обоз с многочисленной охраной. Как позже выяснилось, это были ландскнехты, которые добирались до Милана, чтобы наняться в армию Империи или Папства или в Черную банду.
Снился мне удивительно приятный юношеский сон. По закону подлости разбудили в самый ответственный момент. Я готов был застрелить любого. Начал с самого богато обдоспешенного. На нем был, по моему мнению, забавный вариант из выгнутых стальных пластин, соединенных кольчугой. Наверное, в таком легче двигаться. Шлем был устаревшей модели армэ, но изготовленный недавно и сидевший на голове плотно. Только вот гладкое забрало было поднято. Из-за этого осталось незащищенным лицо, усатое и бородатое. Перемещалось оно справа налево, а мне почему-то удобнее стрелять, когда цель движется слева направо, поэтому не стал особо выцеливать, чтобы пуля попала под самый обрез поднятого забрала, нижний край которого был над самой переносицей, а влепил в хрящеватый нос. Жертва дернула головой и начала медленно клониться вперед. Глубокое седло не давало ей упасть.
Пока я перезаряжал винтовку, грохотали вразнобой аркебузы моих соратников, которые брали не меткостью, а плотностью огня. Лошадей распугали много да и убили немало. Вторым выстрелом свалил всадника в хауберке и шлеме, который я бы назвал ранней версией мориона: поля были узкими, а гребень низким. Третий не потребовался, потому что уцелевшие ломанулись кто в обратную сторону, кто между рядами виноградника.
Аркебузиры спустились на дорогу и начали вытряхивать трупы из доспехов и разворачивать груженые арбы и телеги. Нам надо в другую сторону, на восток. Если в доспехах оказывался живой человек, исправляли кинжалом эту недоработку. Богатых рыцарей в охране обоза не бывает, а бедные нам не нужны.
Из виноградника окликнули вернувшиеся к дороге разбежавшиеся охранники каравана и на немецком языке спросили ближних наших воинов, не Черная ли мы банда? Получив утвердительный ответ, изъявили желание поговорить с капитаном. Им разрешили. Если договорятся, станут соратниками.
Джованни ди Медичи к тому времени уже спустился на дорогу, и ему привели крупного вороного дестриэ. У кондотьера их несколько одной масти. Если у животного имеются светлые пятна, заставляет закрашивать. Он считает, что под вороненый доспех прилично иметь только вороного коня. Разговор был короткий. Ландскнехты, вооруженные аркебузами, были зачислены в отряд и получили по коню из трофейных, за которых заплатят после следующей засады, а остальные ушли, пообещав, что вернутся, когда купят огнестрельное оружие. Возможны, конечно, варианты, но мне показалось, что эти придут к нам обязательно. Они охраняли обоз, знали, что везли и сколько это стоит — много. Даже не умеющие считать поняли, что каждый из нас получит больше, чем они заработают в другом отряде за полгода-год, а таких засад мы устраиваем по несколько в месяц.
Мы уже начали движение, когда прискакал дозор, наблюдавший за дорогой, ведущей к Милану, и доложил, что оттуда скачет большой отряд, не меньше пары тысяч копий. Джованни ди Медичи приказал первой роте охранять захваченный обоз, который продолжил движение к тому месту, где вечером будет лагерь французско-венецианской армии, а с остальными воинами, включая только что зачисленных, решил встретить преследователей. На этот раз расположились на склонах по обе стороны дороги. Прождали с час, пока не вернулся дозор и доложил, что преследователи доскакали до валявшихся на дороге трупов, простояли там минут пятнадцать, что-то решая. Наверное, спорили, стоит ли рисковать, связываться с Черной бандой? Приняли правильное решение и умотали восвояси.
Капитан приказал дозору проехать в сторону Милана и узнать, откуда так быстро прискакали имперцы? Из города не успели бы. Мы уже подъезжали к своему лагерю, когда дозор вернулся и доложил, что милях в четырех севернее столицы Миланского герцогства находится если не вся, то большая часть вражеской армии. Воины копают ров и насыпают вал, готовясь к сражению.
— Это похоже на Просперо Колонна, — сделал вывод кондотьер и поехал докладывать виконту Одо де Фуа важную информацию.
16
Местность возле Милана болотистая, изрезанная ирригационными каналами, с большим количеством рисовых чеков. Просперо Колонна, неторопливый и рассудительный, был не из тех полководцев, которые дают сражение там, где столкнутся с вражеской армией, превосходящей по количеству раза в два. Импульсивности французов он противопоставил холодный расчет. Поняв важнейшую роль артиллерии, главнокомандующий силами имперцев решил дать бой там, где численное преимущество противника сильно нивелировалось. Французская разведка, в составе которой были опытные офицеры, доложила, что вражеская армия оборудовала крепкие позиции возле дороги на Милан. По фронту они занимали всего метров шестьсот, так что большими силами наступать не получится. Имперцы вырыли глубокий ров, за которым насыпали вал из трех террас с фальконетами, а дальше были испанские аркебузиры и пикинеры, за ними германские ландскнехты и в резерве конница. С запада позиции прикрывало широкое болото, с востока — глубокий ров, отделявший от дороги, через который был всего один мостик далеко в тылу. Атаковать в лоб — положить много воинов, попробовать проскочить по сравнительно узкой дороге — потерять еще больше. По слухам, на совещании многие старшие командиры, включая Джованни ди Медичи, предлагали обойти вражескую армию, напасть на Милан с другой стороны, где рельеф будет более благоприятным для нас и место сражения выберем мы. Решающим оказалось мнение швейцарцев, у которых истекал контракт, а продление не предвиделось. Им хотелось вернуться домой с богатыми трофеями. Привыкшие легко побеждать тяжелую рыцарскую конницу, они заявили, что прорвут любую оборону. На том и порешили: баталии атакуют в лоб, а конница попробует прорваться по дороге до мостика, перебраться по нему внутрь вражеских позиций и ударить с тыла. Для французов, привыкших воевать на эмоциональном порыве, план выглядел идеально.
Сражение начала Черная банда. Пока швейцарцы строились и добирались до поля боя, наш кондотьер собрался спровоцировать врага на атаку, заманить в засаду и расстрелять. Первая рота вертелась перед позициями имперцев, постреливала по ним, получая в ответ ядра из фальконетов и неся потери. Три другие, включая мою, спрятались между деревьями и кустами, растущими вдоль дороги. Я, как обычно, должен был завалить командира. К сожалению, в имперской армии идиотов было меньше, чем нам хотелось бы, так что при приближении нашей пехоты первая рота, сократившись на несколько десятков человек, присоединилась к засаде. Такие большие потери были впервые в истории Черной банды.
Дальше пришел черед швейцарцев. Командовал ими француз Анн де Морморанси, бледный и с редкой рыжеватой растительностью на голове, из-за чего был похож на англичанина больше, чем многие уроженцы сырого острова. Точнее, пытался это делать. Он приказал баталиям остановиться и подождать, когда приедет артиллерия и подавит имперскую. Швейцарцы подождали минут двадцать и пошли дальше двумя линиями, состоявшими из прямоугольных баталий шириной человек пятьдесят каждая. В первых двух шеренгах воины в доспехах, по большей части в хауберках, вооруженные копьями длиной метра три-три с половиной. Первая держит двумя руками на уровне бедра, вторая — на уровне груди. Все остальные шеренги в легких доспехах, а то и вовсе без них. Третью составляют алебардисты. Четвертую и пятую — опять пикинеры, но оружие имели длиной метров пять-шесть, чтобы помогать отбиваться первым трем. Внутри капитан, знаменосец и по несколько барабанщиков и горнистов, чтобы подавать сигналы. В общем, очень удобная цель для фальконетов и аркебузиров, не промахнешься. Швейцарцы еще не понимают, что время баталий прошло. Их уже били несколько раз, но считают, что это были случайные совпадения нескольких неблагоприятных факторов. Я переводил взгляд с плотных баталий на фальконеты и обратно и делал вывод, что сегодня факторы опять начудят.
Обстрел начался метров за шестьсот до рва. Сперва артиллеристы взяли высоковато. Ядра в прямом смысле слова прошлись по головам второй линии, сбив несколько. Внеся поправку, начали выкашивать передние шеренги. Стреляли вразнобой. Громыхнул фальконет, выплюнув много черного дыма — и в какой-нибудь передней баталии всплеск криков боли, стонов и проклятий. Выкашивали глубоко, до центра. Это не останавливало швейцарцев. Они во все времена славятся тупым упрямством.
В атаку рванула по дороге французская тяжелая кавалерия под командованием Тома де Фуа. Многие рыцари были в вороненых латных доспехах. Лет сто назад такие давали почти стопроцентную гарантию уцелеть во время сражения. Теперь все стало сложнее. Просперо Колонна предвидел этот маневр и поставил аркебузиров на валу у рва, отделявшего позиции от дороги. Они встретили конницу дружными залпами. С метров двадцати-тридцати промахнуться по такой цели, как всадник, трудно, а пуля на такой дистанции пробивает любой нынешний доспех. Надо отдать должное французам, они таки прорвались, понеся большие потери, поскакали дальше. Что там их ждало впереди, с моей позиции не было видно.
Зато я мог с насмешкой наблюдать за швейцарцами, которые добрались до широкого, метров семь, рва, заполненного грунтовыми водами, и остановились. Мостков у них с собой не было, пикой не дотягивались до противоположного края. При этом фальконеты продолжали стрельбу, выкашивая теперь задние шеренги, потому что ближние оказались в мертвой зоне. Кто-то из швейцарцев умудрился перебраться через ров, но на валу их поджидали испанские родельерос (щитоносцы). Это легкая пехота, вооруженная небольшими круглыми щитами-рондашами и мечами, предназначенная для расстройства баталий. Протиснувшись между копьями, они выбивали передние шеренги, пока не погибали от алебард. У ландскнехтов эту роль выполняли доппельсолднеры (двойное жалованье) с цвайнхендерами (двуручными мечами), за что и получали больше, чем остальные. На помощь им подошли освободившиеся аркебузиры и принялись безответно расстреливать швейцарцев, плотно стоявших ниже и по ту сторону рва. Даже целиться не надо было. Заряжай и стреляй от бедра. Ландскнехты Черной банды, наблюдавшие за этим избиением, радостными криками подбадривали своих коллег из вражеской армии. Не любят они швейцарцев и в плен не берут. И чувства эти взаимны.
Даже самое тупое упрямство излечивается пролитой кровью. Швейцарцы дрогнули, начали отступать. Сперва организованно, под барабанный бой. Затем ядра придали им ускорение. Непобедимые когда-то баталии рассыпались. Артиллерия — это вам не рыцарей в чистом поле гонять. Побросав длинные пики, оказавшиеся ненужными в этом сражении, доблестные швейцарцы ломанулись в тыл настолько быстро, насколько смогли. Мимо нас пронеслись без остановки под свист и улюлюканье ландскнехтов. Позади швейцарцев осталось поле, устеленное трупами, по которому медленно брели сотни раненых. Навскидку погибло тысячи три и около тысячи раненых — всего примерно четвертая часть нанятых французами. Деньги на ветер.
Зато Черная банда свое жалованье отработала. Вскоре вслед за швейцарцами понеслась тяжелая конница французов, пытавшаяся ударить в тыл имперцам. Впереди опять скакал Тома де Фуа. Мне пришлось сделать усилие, чтобы не пристрелить его. Этот гонористый тип бесил меня, хотя я ни разу не пересекался с ним. Бывает такая стихийная неприязнь. За французами гналась вражеская конница, свежая и подбодренная их трусостью. Ее мы и отсекли.
Впереди скакал рыцарь на добротном вороном дестриэ. Я даже знаю, кто будет новым хозяином этого коня, если, конечно, не получит шальную пулю. Маска на шлеме-армэ была опущена, поэтому не знаю, в какую часть головы попала пуля. Главное, что всадник сразу свалился, и об него споткнулся скакавший следом игреневый жеребец, кувыркнувшийся через голову. Наездник пролетел вперед метра три и приземлился плашмя, подняв облачка коричневатой пыли. Наверное, доспехи лязгнули звонко, как литавры, но я не расслышал из-за грохота аркебуз. Вторым выстрелом я свалил всадника в хауберке, может быть, рыцаря, может быть, сержанта, который разворачивал красивого гнедого дестриэ. Я подумал, что надо будет забрать этого коня в счет своей доли трофеев. Переводить дальше патроны не стал, хотя можно было пульнуть в спину удиравшим имперцам. Стараюсь экономить, потому что запас стремительно иссякает, а пополнять приходится за свои.
Мы оставались на своей позиции еще часа три, давая возможность французской армии отступить. За это время часть ландскнехтов собрала трофеи, в том числе снятые с мертвых или тяжело раненых и ими добитых швейцарцев. Имперцы не стреляли по ним из фальконетов, не мешали. Впрочем, наши не приближались близко к их позициям.
Прискакал гонец от виконта Одо де Фуа с разрешением сняться и проследовать вслед за главными силами. Если будет погоня, остановить ее. Осторожный Просперо Колонна не послал никого в погоню. Или вынес урок из расстрела отряда, гнавшегося за удирающей французской конницей, или решил, что хватит ему и победы в сражении.
17
Французская армия отступила на территорию Венецианской республики. Деморализованные швейцарцы на третий день отправились домой, малость не дослужив. Поскольку до завершения их контракта сражений не предполагалось, виконт Одо де Фуа не возражал. Еще через день ушли венецианцы, понявшие вдруг, что французы не так сильны, как раньше, а воевать на стороне слабаков глупо. Лучше договориться с императором Карлом о мирном сосуществовании. Доведя остатки армии до Кремоны, виконт Одо де Фуа поручил ее своему брату Тома, поскакал в Лион с докладом королю Франциску, что всё пропало.
Не знаю, пожаловались ли на нас горожане, или новому главнокомандующему не нравилась Черная банда, или только ее командир, но нам было объявлено, что денег нет и не предвидятся в ближайшее время, так что можем катиться на все четыре стороны. Когда появятся, нам заплатят за прослуженный месяц и опять наймут. Кондотьер Джованни ди Медичи собрал нас на лугу за городом (в Кремону нас не впускали) и объявил эту новость перед строем. Мы догадывались, что к этому идет, поэтому не удивились, и захватили трофеи во время сражения, которые в разы перекрывали неполученное жалованье, поэтому особо не возмущались.
— Как только я найду богатого и честного нанимателя, кину клич. Сразу приезжайте, приму всех с радостью, — закончил речь капитан.
Мы, шесть человек, прибывших вместе на Апеннинский полуостров, сели кривым кругом на землю в тени под старым каштаном, выпили по чаше вина, купленного у местного торговца, и начали решать, чем заняться дальше. Выбор был невелик: податься на службу к имперцам, у которых командовал ландскнехтами Георг фон Фрундсберг, недолюбливавший Черную банду, или наняться охранниками к какому-нибудь купцу. В первом случае трудно будет свалить, если позовет Джованни ди Медичи, платят с задержками и с трофеями негусто. К тому же, неизвестно, продолжится война или нет? У французов дела настолько плохи, что пора мир заключать. Во втором случае свалить будет легко, но жалованье меньше и постоянно надо искать следующего нанимателя.
— Венеция рядом. Там можно наняться охранниками на галеру до конца сезона. Служба не тяжелая: ночью в карауле, днем отсыпаешься. Кормят там хорошо, каждый день дают вино. Можно везти свой товар оговоренного веса и зарабатывать на нем, — подсказал я. — Если не найдем место, наймемся к сухопутному купцу.
Соратники переглянулись и зависли, размышляя. Мне показалось, что слышу скрип их заржавевших извилин. Интересно, как давно ими пользовались в последний раз⁈
— Если попадем в плен к сарацинам, сгнием гребцами, — высказал опасение Георг Бирхалс.
— У венецианцев с ними мир да торговля, — проинформировал я. — Поймем, что грядет война, уволимся с галеры и наймемся в их армию.
Больше ни у кого не нашлось возражений. Утром мы двинулись в путь. К нам примкнули еще с сотню ландскнехтов, которые решили вернуться домой в германские княжества и там подождать новой войны. В основном это были, так сказать, рассудительные, если к ландскнехтам можно прилепить это слово без клея, которые пропивали не все деньги, а откладывали часть в кубышку.
До Венеции добрались быстрым конным маршем на пятый день, одолев более ста тридцати миль. Я ехал на новом гнедом жеребце, предыдущего хозяина которого убил во время сражения. При разделе я сказал, что хочу получить его, несмотря на то, что моя доля была меньше — и никто не стал возражать. Вороного дестриэ, как я и предполагал, забрал Джованни ди Медичи, а остальное, что полагалось ему, подарил нам. Именно благодаря мне, все стали чуточку богаче и учли это. Остановились на материке в деревне Мальгера, расположенной на берегу канала, где были таможенные склады. Именно сюда прибывали сухопутные караваны. После уплаты пошлины товары перегружались в гондолы или баржи и отправлялись в город. В будущем здесь построят торговый порт Венеции для судов с большой осадкой, который назовут Маргера. Тот постоялый двор, в котором мы останавливались в прошлый раз, был забит, поэтому переночевали в другом, подороже.
На этот раз искать работодателя отправился я. Сам когда-то нанимал людей, не позабыв, где именно. Утром поплыл туда на гондоле, перевозившей товар — тюки шерсти, доставленной купеческим караваном со склонов Альп. В Венеции из нее изготовят великолепные ткани, которые отправят, в том числе, и в обратном направлении. Сейчас столица республики является одним из главных поставщиков люксовых товаров по всему миру.
Контора, в которой формируются караваны купеческих галер, находится неподалеку от площади святого Марка. Впрочем, в маленькой Венеции всё находится рядом с этой площадью. На галерее возле входа в нее, как обычно, сидели на коротких, трехместных, мраморных скамьях или стояли рядом небольшими группами купцы, судовладельцы, ростовщики, пришедшие не только по делу, а немного дальше сидели на одной длинной каменной лавке те, кто искал работу. Раньше я подходил ко вторым, а теперь направился к первым.
Остановившись напротив входа, я похлопал в ладоши, привлекая внимание, и громко задал вопрос:
— Синьоры, никому не нужны шесть или более охранников-аркебузиров, служивших ранее в Черной банде?
Как я и предполагал, предыдущее место службы сразу заинтересовало всех присутствующих. Они уставились на меня, определяя, наверное, насколько мои слова соответствуют действительности. Внешне я похож на ландскнехта, но одет прилично, не конкурирую с попугаем.
— А почему ушли из Черной банды? — спросил пожилой мужчина с немодной, длинной бородой, сидевший на первой лавке справа от входа, что говорило о более высоком статусе, чем у остальных, собравшихся в галерее.
— У французов закончились деньги, а вы не хотите помогать этим неудачникам и правильно делаете. Вот и пришлось кондотьеру Джованни ди Медичи распустить свой отряд на время, — ответил я.
Слушатели закивали головами, соглашаясь, наверное, с моей оценкой французов, а потом принялись высказывать свое мнение о них, такое же невысокое. Только пожилой мужчина спросил, где нас найти, если вдруг потребуемся. Я знал, что охранников на галеры постоянно не хватает, что в первую очередь нанимают земляков, но и ландскнехтами не брезгуют. Уклончивый ответ говорил о том, что по каким-то причинам именно нас брать не хотят. Может быть, из-за того, что из Черной банды. Выяснять бесполезно, правду все равно не скажут.
Я был готов и к такому варианту, поэтому задал другой вопрос:
— Тогда скажите, к кому можно войти в пайщики?
В прошлое пребывание в Венеции я расспросил об этом виде повышения личного благосостояния. Как и раньше, можно было вложиться в товар какого-нибудь судовладельца и получить прибыль, если ничего не случится. Доходы, конечно, сильно просели, не сравнить с теми, что были лет триста назад, но процентов десять-двадцать за рейс набегали, что намного лучше, пусть и опаснее, чем хранить деньги в банке под три-пять процентов. Кстати, вывески банков в центре города чуть ли не на каждом доме.
— Пай сто золотых дукатов, тебе не по карману, — со скрытой издевкой произнес мой собеседник и погладил свою длинную бороду, словно это именно она подсказала ему такие умные слова.
Остальные заулыбались, оценивая юмор.
Я скорчил расстроенную физиономию и произнес:
— Жаль! — а потом продолжил с явной издевкой: — Собирался вложить сотен пять, но иметь дело с мелкими торговцами не хочу.
Своих у меня накопилось две с половиной сотни. Еще столько же или даже больше могли бы вложить мои соратники. Я им рассказал, как можно зарабатывать, не напрягаясь, сильно заинтересовались.
После моих слов все присутствующие в галерее резко приняли стойку охотничьей собаки, почуявшей дичь, и на меня со всех сторон посыпались предложения вложиться в товар, который повезет именно его галера.
— Подождите, не все сразу! — шутливо взмолился я. — Меня интересуют только те судовладельцы, которые наймут мой отряд для охраны. Я хочу контролировать, как будут распоряжаться моими деньгами.
Большая часть тут же отвалила. Остались двое из каравана, формировавшегося на Стамбул. Каждый согласился нанять шесть охранников, если будет вклад в пятьсот золотых дукатов. Платить будут по четыре дуката каждому и разрешат перевозить по двадцать фунтов товара. Мы договорились, что я смотаюсь на постоялый двор, проговорю со своими соратниками, выясню, сколько из них готовы наняться и вложить деньги, после чего встретимся еще раз и заключим договора, если условия устроят обе стороны.
Я нанял лодку, вернулся на постоялый двор. Там уже была движуха. Георг Бирхалс, не сидевший без дела, нашел купца, следовавшего в Линц, лет тридцать назад побывавший недолго столицей Священной Римской империи. Оплата по прибытию из расчета три дуката в месяц. Возможна еще одна ходка в Венецию и обратно.
Выслушав, какое предложение нашел я. согласились, что оно интереснее. Вшестером мы запросто набирали пять сотен дукатов. Поскольку можно было наняться еще шестерым, я кинул клич среди прибывших с нами ландскнехтов, людей небедных. В итоге я поплыл на той же лодке в город с предложением нанять на каждую галеру по девять ландскнехтов, которые вместе внесут по семьсот пятьдесят дукатов в товар каждой. Это было даже лучше, чем ожидали купцы, поэтому во второй половине дня были заключены договора найма и выданы расписки на получение паев. Выход каравана в рейс намечался через четыре дня. К тому времени будут докуплены товары и погружены на галеры.
18
Караван состоит из двух военных галер, которые возглавляют и замыкают, и двадцати одной торговой. У первых соотношение длины к ширине, как восемь к одному, у вторых один к шести. И те, и другие принадлежат Венецианской республике. Купцы арендуют их на сезон, оплатив вперед и внеся залог от двухсот до тысячи дукатов в зависимости от водоизмещения, возраста судна и личных связей.
Венецианская большая торговая галера — это вершина развития гребного флота и его финальная стадия. Она чаще идет под парусами, чем на веслах. Длина нашей была почти пятьдесят метров. Осадка в полном грузу два с половиной метра. Берет до пятисот миллиариев (около двухсот тридцати пяти тонн) груза. Две мачты с латинскими парусами, грот и низкая бизань. Фок-мачту убрали, разместив на ее месте площадку для пушек. Есть румпельный руль и вдобавок два рулевых весла по бортам для маневров в узостях. По тридцать банок для гребцов на борт. Стоят под углом к нему. На каждой сидят три гребца, по одному на весло. Ближнего к проходу называют пианеро, среднего — потиччо, у фальшборта — терцикьо. Если смотреть со стороны, то весла как бы разбиты на тройки. Всего должно быть сто восемьдесят гребцов, но у нас не хватает двадцать четыре человека. В Венеции никто не хочет заниматься тяжелым физическим трудом, даже за такую же зарплату, как у охранника. По большей части это жители греческих островов или из центральных регионов северной части Апеннинского полуострова, сбежавшие от войны. На полубаке на платформе с низкой крышей стоит бомбарда калибром дюймов пять, которую обслуживает расчет из четырех человек, на полуюте, прямо в беседке, оттянутой тентом — два трехдюймовых фальконета и на палубу во время боя выносят по паре вертлюжных полуторадюймовок. Артиллеристы получают по шесть дукатов. Мы продешевили, согласившись на четыре. Аркебузиров нанимают за пять. Впрочем, воевать сейчас не с кем. У венецианцев мир с турками, которые извели под корень пиратов в восточной части Средиземного моря. Все, кто хочет жить морским разбоем, что мусульмане, что христиане, перебрались в западную.
Арендатора нашей галеры зовут Анджело Симонелли. Ему немного за сорок. Пузат, криклив и суетлив. Много шума из-за ничего. Кормит сносно, вино выдает среднее. Слугу взять запретил, заявив, что и так мало места. Не соврал. Даже с неполным комплектом гребцов, развернуться негде. Мы, бывшие члены Черной банды, оставили своих слуг, походных жен и лошадей в латифундии на материке неподалеку от Венеции. Поработают до конца навигации на полях и виноградниках. Нам не придется тратить на них деньги, и что-то еще получат.
Караван идет под парусами с попутным северным ветром. Гребцы дрыхнут на своих банках и в проходах между ними. Я лежу в тени на артиллерийской платформе на полубаке. Со стороны кормы она открыта, задувает ветер, а со стороны бака длинная амбразура для стрельбы из бомбарды, которая сейчас закреплена канатами. Рядом лежат мои соратники. Расчет бомбарды на корме играет в кости. Служба у нас не бей лежачего. Раз в три-четыре дня заходим в порт, чтобы пополнить запасы воды и провианта, где и дежурим по ночам.
Предыдущую провели в порту Дураццо, он же Дуррес, двадцать один год назад отбитом турками у Венецианской республики. Несмотря на то, что мы пришли засветло, стража на воротах никого не впускала в город, даже без оружия. Наверное, по договорняку с торговцами-турками, обслуживавшими караван. Впрочем, дело могло быть и в том, как члены экипажей вели себя в городе. Вполне возможно, что вали Дурреса просто оградил жителей от пьяной матросни. Платить втридорога мне не хотелось, поэтому подошел к воротам и поприветствовал стражу на арабском языке.
Это были янычары. У многих славянская внешность. Шлемы кожаные на металлическом каркасе. Доспехи матерчатые. Копья длиной метра два с красной метелкой конских волос ниже тридцатисантиметрового листовидного наконечника и овальные щиты, разрисованные яркими полосами и зигзагами и украшенные птичьими перьями, стояли прислоненными к стене у ворот. На перекинутом через шею коричневом кожаном ремешке, пропущенном под широким черным матерчатым поясом, висел в деревянных ножнах килич — сильно изогнутый ятаган.
— Что тебе надо, гяур? — не ответив на мое приветствие, спросил на скверном итальянском один из них, выглядевший, как болгарин.
— Мой дед раньше жил здесь. Хочу посмотреть его дом. Дед много мне рассказывал о нем, о городе, — соврал я на тюркском языке, судя по удивлению стражников, довольно приличном.
— Откуда знаешь наш язык? — спросил обасурманившийся славянин.
— Кормилица была из вашего народа, — продолжил я гнать пургу.
Мне сразу заулыбались, точно узнали, что состою с ними в кровном родстве.
— Где был дом твоего деда? — спросили меня.
— Возле церкви, которая рядом с рынком, — ответил я.
— Церквей больше нет. Теперь в них мечети, — с важным видом заявил стражник, будто именно он и перестроил все.
— Неужели и рынка нет⁈ — иронично воскликнул я.
Они дружно засмеялись. Рынок может быть вне города, но город без рынка — никак.
— Иди по этой улице до переулка и поверни туда, — показал он налево, — а на следующем туда, — показал направо.
Я поблагодарил их неформальной фразой, как друзей, чем улучшил мнение о себе, и пошел в арочный тоннель в надвратной башне. В нем сильно воняло ослиной мочой, хотя, уверен, ссали там только стражники. Видимо, тоннель упрекал таким образом тех, кто это делал.
На рынке уже не было торговцев, но работали несколько лавок. В одной я купил три горячих бурека — родичей чебуреков, в другой — кунжутную халву. Расплатился папской мелкой серебряной монетой, которая называлась карлито в честь какого-то правителя Карла. Взяли ее без раздумий. Возле церкви, превращенной в мечеть, я увидел двухэтажный дом в венецианском стиле и спросил, кто в нем живет? Оказалось, что мулла. Назвал его стражникам у ворот новым хозяином дома моего деда. Они посочувствовали мне, решив, что я из обедневшей знати, вынужденной зарабатывать на жизнь примерно тем же, что и они.
То, что я запросто сходил в город, не осталось незамеченным членами экипажа галеры. Всем было любопытно, как мне это удалось? Сказал честно, что помогло знание языка. Видимо, эти сведения сегодня добрались до Анджело Симонелли. На полубак притопал его слуга — нескладный мужичонка, глуповатый и бесхребетный, ровесник своего синьора. При этом ходил он, четко припечатывая ступни к палубе, как советский мичман, встретив в коридоре командира корабля. Уже на второй день я с закрытыми глазами мог определить, что приближается именно он.
— Синьор желает поговорить с тобой, — произнес слуга виноватым тоном.
Он всегда передавал приказы таким тоном, будто извинялся, что вынужден побеспокоить.
— Что ему надо? — спросил я, не открывая глаза.
С одной стороны я член экипажа, который обязан беспрекословно подчиняться работодателю, а с другой — представитель пайщиков, внесших семьсот пятьдесят дукатов — примерно двадцать процентов капитала, и мне принадлежит треть этой суммы. За такие деньги в Венеции можно купить домик на окраине.
— Синьор желает узнать, действительно ли ты хорошо говоришь на сарацинском языке? — проинформировал слуга.
— Скажи ему, что даже лучше, чем он думает, — продолжил я стебаться над слугой.
— Тебе придется самому это сделать. Мне не поверит, — продолжил уговаривать он.
Я понял, что от меня не отстанут, отправился на корму.
Полуют представлял собой что-то типа ажурной беседки с решетчатыми верхними частями стенок и крышей, накрытой брезентом, который сейчас подвернут с боков, чтобы ветер обдувал сидевших в ней, а то были бы видны «медальоны» с красно-золотым образом святого Марка. С трех сторон вдоль бортов были приделаны лавки, поднимавшиеся, как в вагоне пассажирского поезда. В центре стоял стол, составленный из двух. Анджело Симонелли сидел за дальним узким концом в компании расположившегося по правую его руку сопракомито (капитана) Луиджи Бьянки (Белый), хотя был черноволос и смуглокож, главными достоинствами которого были немногословность и невозмутимость. В первую и вторую очередь он служил свободными ушами для арендатора галеры и только в третью командовал ею. Оба дули белое вино, наливая его из бронзового кувшина литров на пять, пузатого и низкого, так сказать, с повышенной остойчивостью, в широкие низкие бронзовые чаши с барельефами на внешних стенках в виде вставших на хвост дельфинов. Мне предложили место слева от работодателя. Слуга наполнил третью бронзовую чашу почти до краев и поставил передо мной. Поведение слуги отражает отношение его хозяина к тебе. Значит, меня здесь уважают или надеются, что пьяным буду сговорчивее.
— Это правда, что ты говоришь на языке сарацинов? — спросил Анджело Симонелли.
Для нынешних венецианцев все мусульмане — сарацины.
— У меня кормилица была оттуда и способности к языкам, так что говорю на нескольких восточных, — проинформировал я.
— Насколько хорошо? Сможешь провести переговоры с сарацинскими купцами? — продолжил он допрос.
— Запросто. Могу даже обсудить с ними их героический эпос «Деде Коркут», — похвастался я.
— Мне их сказки ни к чему, — отмахнулся Анджело Симонелли. — Мне надо договориться со стамбульскими купцами напрямую, а не через наших грабителей!
В Венецианской республике сейчас регламентировано почти все и особенно морская торговля, которая пока что главный источник пополнения казны. Поскольку после вмешательства португальцев в торговлю специями и благовониями доходы резко упали, а расходы не собираются, правительство пытается навязать купцам деловые отношения в иностранных портах только через своих чиновников, чтобы снимать сливки. Поскольку венецианцы искренне уверены, что весь мир должен знать итальянский язык, за редчайшим исключением изучать иностранные не спешат. Заграницей живут обособленными колониями и в лучшем случае осваивают набор бытовых фраз.
— Сколько заплатишь мне за это? — спросил я.
— Какая оплата⁈ Ты же пайщик! Тебе это выгодно! — возмущенно воскликнул он.
— Но не так, как всем остальным пайщикам. Придется вам поделиться, если хотите получить больше, — возразил я.
Анджело Симонелли засопел обиженно, а потом резко включил обаяние, заулыбался:
— Теперь я верю, что твоя мать была венецианкой! Получишь три процента от того, что поможешь нам сэкономить.
— Моя мама сказала бы, что тридцать процентов более интересная цифра, — мило улыбаясь в ответ, произнес я.
Купец опять театрально возмутился, замахал руками, но быстро понял, что я на такое не ведусь, перешел к торгу. Сошлись на двадцати процентах от сэкономленного. Уверен, что он завысит цену своих товаров и обманет меня, но даже десятая часть будет неплохим приварком к моим доходам. Я уже начал подумывать, что можно построить свое судно и заняться морской торговлей. Для этого нужны деньги и немалые. Цены сильно подросли с тех пор, как я последний раз был в этих краях.
19
С момента захвата Константинополя тюрками-османами прошло без малого семьдесят лет. По историческим меркам сущая ерунда. С Мраморного моря город кажется таким же, как при христианах, разве что кресты исчезли. Через Босфор все так же снуют плавсредства самой разной конструкции и размера. Бухта Золотой рог тоже не изменилась. Христова башня на вершине холма уже есть, но теперь называется Галатской в честь генуэзского района, посреди которого находилась, хотя представители этой республики давно не живут здесь. Теперь это мусульманский район
Часть торговых галер была вытащена носами на берег бухты для грузовых работ, а остальные, включая нашу, встали на якоря, дожидаясь своей очереди. Обе военные ждут нас в Мраморном море напротив западной стороны Стамбула. В город впускают без оружия всех, так что меня и небольшую группу желающих отвезли на берег к воротам. Мои попутчики рлшди сбывать привезенные десять фунтов товаров мелким торговцам, а я отправился на прогулку по местам боевой славы.
Внутри изменения заметны хорошо. Все церкви превратились в мечети или были разрушены. Улицы стали грязнее. Видимо, квартальных, строго следивших за чистотой и порядком, сократили за ненадобностью. Для кочевника всё, что за пределами юрты, в чистке не нуждается. Станет слишком грязно, перевезет ее на другое место. На улицах редко встретишь людей со светлыми волосами и кожей. Чаще всего это рабы. На меня, одетого богато и с кинжалом на поясе, смотрели удивленно. Когда заводил с кем-нибудь разговор на тюркском языке, принимали за иностранца на службе у султана, поэтому относились с предельным уважением.
Прогулявшись по городу и убедившись, что он сильно изменился, что прошлое не найдешь и уж тем более не вернешь, я вернулся в ту часть Стамбула,которая с запада примыкала к бухте Золотой рог. Во все времена в этом районе находились склады купцов, связанных с морской торговлей. Я переходил от одного к другому, наблюдал, как в них работают. У хорошего руководителя, даже если его предки были кочевниками, всё отлажено чётко, товары сложены аккуратно, никто не слоняется без дела. Обнаружив именно такой, я зашел во двор, посреди которого три раба-славянина грузили бочки на арбу, запряженную парой светло-коричневых волов. Скорее всего, в них соль, потому что были очень тяжелы. За работающими наблюдал, стоя в воротах склада, поджарый тюрок с залихватскими густыми черными усами. На нем цилиндрическая красная феска с кисточкой, белая длинная хлопковая рубаха, подпоясанная красным кушаком, и сверху короткая черная жилетка с растительными узорами, вышитыми желтыми нитками. Черными были и шаровары, сужающиеся на голенях. Босые ноги обуты в темно-коричневые кожаные шлепанцы. Увидев меня, идущего к складу, удивился, но тут же сделал безразличное лицо: кого я тут только не повидал⁈
Я поздоровался с ним, спросил на тюркском, кивнув на рабов:
— Соль грузят?
Во второй раз справившись с удивлением, он ответил как можно спокойнее:
— Да. Отправляю партию покупателю.
— Другими товарами не торгуешь? — поинтересовался я.
Вместо ответа тюрок спросил настороженно:
— Ты кто такой и почему спрашиваешь?
— Я с венецианской галеры, приплывшей вчера вечером в составе каравана. Ищу, кому можно продать часть товара по взаимовыгодной цене, обойдя наших чиновников, — сообщил я.
Венецианские чиновники — сущие дети в сравнение с тюркскими, поэтому купец, как догадываюсь, немало пострадавший от своих, понимающей улыбкой оценил услышанное и поинтересовался:
— Что за товары и по какой цене?
— Дорогие ткани, шерстяные и шелковые. Места занимают мало, а заработаешь на них много. Цена родится во время торга, но будет выше той, что заплатили бы нам венецианские чиновники, и ниже той, за которую они потом продали бы тебе. Такая выгодная сделка тебе не скоро подвернется, — ответил я.
— Надо сперва посмотреть, что за ткани, — заинтересованно произнес он.
— Поплыли на галеру, проверишь, — предложил я. — Нам нечего скрывать и нет смысла обманывать тебя. Уверен, что эта сделка будет не последней,
Лодка ждала меня на берегу напротив ворот. Место было на самом солнцепеке, поэтому оба матроса сидели в тени старой каменной крепостной стены, которая показалась мне такой же, какой была в те времена, когда служил у Атиллы. Заждались бедолаги. Я специально сперва прошвырнулся по городу и только потом занялся поиском торгового партнера. Пусть Анджело Симонелли думает, что это было нелегким делом. Так ему будет легче заплатить мне за оказанную услугу.
Я предполагал, что впереди торг, осмысленный, но все равно беспощадный. Ошибся. Стамбульский купец, которого звали Сахин (Сокол) Биниджи (Всадник), внимательно осмотрел предложенные ему товары. Они были высочайшего качества. Венеция после гибели Восточной Римской империи и бегства оттуда в нее искусных ткачей быстро стала лидером в производстве тканей высшего качества. В последнее время ее начали теснить Генуя и Милан, куда тоже перебрались мастера из Константинополя. Тюрки так и не смогли восстановить ткацкое производство выше среднего уровня, поэтому теперь покупают дорогие ткани, произведенные на Апеннинском полуострове. К моему удивлению, купцы быстро договорились о цене, как на ткани, так и на то, что купим здесь и повезем в обратную сторону. Это были специи, благовония и кармин — красный краситель, получаемый из кошенильных червецов. Стоят дорого, места занимают даже меньше, чем ткани.
Выгрузку произвели ночью при свете масляных ламп на лодки, подогнанные стамбульским купцом. Они потом уплыли из бухты, чтобы, как предполагаю, выгрузиться где-нибудь за городом. Никто не хочет делиться с чиновниками. Хоть мы и стояли самыми ближними к городским воротам, в стороне от остальных торговых галер каравана, наверняка на них слышали шум и догадывались, что происходит, но помалкивали. К тому же, мы оказались не единственными такими шустрыми. В следующие ночи не спалось экипажам и на других галерах.
Через два дня мы подошли к берегу, начали выгрузку, а затем погрузку. За обоими процессами наблюдали венецианские чиновники, постоянно менявшиеся для того, видимо, чтобы не вступили в преступный сговор с купцом. Все было тщательно проверено и пересчитано обеими сторонами. То, что у нас груз дешевый и трюм не полный, не удивило. Анджело Симонелли пока не числится богатым купцом.
После погрузки галера опять встала на якорь. Я сплавал в город и сообщил об этом стамбульскому купцу. Ночью к нам со стороны пролива подошли лодки и выгрузили заказанные товары. Сахин Биниджи поднялся на борт галеры. При нем были проверены привезенные товары, после чего произведен расчет теми же серебряными монетами, крупными пражскими грошами и тюркскими мелкими акче на вес, которыми он заплатил за ткани. Обе стороны остались довольны и с моей помощью договорились продолжить взаимовыгодное сотрудничество.
20
По прибытию в Венецию мы узнали много интересных новостей. Имперцы захватили Кремону, которая пожадничала заплатить нам. Тома де Фуа сбежал со своей армией во Францию, потеряв по пути возле Альп восемь тысяч (врут, конечно!) воинов, которые попали в плен. Очистив от неприятеля всю Ломбардию, Просперо Колонна осадил Геную, дож которой поддерживал французов. Гарнизон города был чуть ли не больше, чем армия имперцев. Это не помешало ей захватить Геную всего за десять дней во время третьего штурма и основательно разграбить. Таким способом Просперо Колонна погасил все свои долги ландскнехтам. По крайней мере, о задержке жалованья они больше не заикались. Мои соратники, услышав об этом, печально вздохнули. Если бы Черная банда осталась на стороне имперцев, какая-то часть генуэзских богатств досталась бы нам.
С другой стороны тем, кто устроился служить на нашу галеру, грех было жаловаться. Не сильно напрягаясь и ничем не рискуя, заработали по нынешним временам неплохие деньги, получив жалованье и доход с паев, который составил семнадцать с половиной процентов. Мне еще и премия подвалила за организацию сделки со стамбульским купцом. Анджело Симонелли насчитал прибыль от нее всего в сто пятьдесят дукатов, а я в двести пятьдесят. Сошлись на двух сотнях, из которых двадцать упали в мой карман. К ним добавились доход на вложенный пай и полученное от продажи разрешенных десяти фунтов груза. В Стамбуле я продал рулоны шелковой ткани алого цвета, а в Венецию привез порох. Оказывается, артиллерия и всё, что с ней связано, у тюрок сейчас лучше, чем у христиан. Покупал для себя, собираясь смешать с бездымным и повысить качество, но потом решил сам изготовить зимой более приличный. Все равно делать будет нечего. В итоге в следующий рейс я вложил уже триста двадцать дукатов и получил разрешение взять с собой Ганса Леммеля. За предыдущие эпохи я настолько обленился, что теперь без слуг, как без рук.
На второй рейс мы основательно нагрузились дорогими тканями. Привезли их в ночь перед выходом на стоявшую в отдалении галеру и быстро перегрузили при свете двух фонарей: один был в трюме, а второй свешен за борт, дальний от города. Что-то похожее происходило и на других судах.
— Так вот, как они все быстро разбогатели! — огорченно молвил Анджело Симонелли, наблюдая за соседями.
Наверное, сожалеет, что раньше не додумался найти в Стамбуле местного делового партнера.
Утром флотилия из почти трех десятков больших галер снялась в рейс. На набережной собрались родственники моряков и зеваки, которые провожали нас приятными пожеланиями и радостными криками. Встречают по-другому, со слезами, хотя, казалось бы, надо делать наоборот.
В Адриатическом море, где преобладают северные ветра, мы шли под парусами и сравнительно быстро. Придерживались восточного берега. Из-за войны с имперцами и папой Римским, оба опасны для венецианцев. Восточный более привычный, потому что вдоль него ходили веками. В то время почти все побережье принадлежало венецианцам, а теперь таких участков все меньше. Республика ослабла, и соседи начали рвать ее на части.
В Эгейском море встретились с огромным тюркским флотом. Точнее, он шел вдоль азиатского берега, а мы на всякий случай сразу прижались к европейскому. Скажи кто-нибудь султану Баязиду, что у его потомков будет такая мощная военно-морская сила, наверное, хохотал бы до упаду. Это султан Сулейман, нынешний правитель Османской империи, спешит на помощь другой своей армии, осаждавшей Родос, где пока что сидят госпитальеры, выбитые великим эмиром Тимуром ибн Тарагаем из Смирны. Я знаю, что у него все получится, что последние крестоносцы уберутся на Мальту. Там они расквитаются, сумев отбиться от султана Сулеймана, которого потомки назовут Великолепным. Он начнет правление с победы над госпитальерами и закончит поражением от них. В промежутке между этими событиями будут другие победы тюрок, пик их могущества, за которым последует медленное угасание.
В Эгейском море тоже преобладают северные ветра, поэтому большую часть времени шли на веслах, ночуя на берегу. Только в Мраморном море поймали южный ветер и под парусами добрались до Стамбула. Военные галеры тут же отвалили, встали на якоря напротив юго-западных стен города, а торговые проследовали в бухту Золотой рог. Там нас встретила лодка с важным чиновником в зеленом тюрбане совершившего хадж. Наверное, предполагается, что такой будет меньше воровать или делать это, стыдясь. Процедура была чисто символическая, потому что перемещения золотых монет будут произведены в другое время и в других местах.
Наша галера встала напротив ворот, ближних к складу Сахина Биниджи. Я обратил внимание, что и другие, не все, есть и лохи, поспешившие под выгрузку, расположились не абы где. Я тут же смотался на берег, проинформировал стамбульского купца о нашем прибытии. Впрочем, он и сам уже знал. Прибытие венецианского торгового каравана — это одно из важных событий в скучной, однообразной жизни горожан. Скоро у местных торговцев появятся новые товары, цены на которые немного просядут. Самое время делать покупки.
Ночью к галере подошли лодки, на которые были перегружены контрабандные товары. Сахин Биниджи лично проконтролировал процесс, проверив каждый рулон. В предыдущий раз делал выборочно. Скорее всего, его подвигла на это дотошность Анджело Симонелли при покупке специй и благовоний. Раз деловой партнер не верит в твою честность, значит, и ты обязан не доверять ему. Мы приписываем другим собственные недостатки.
Через день наша галера встала под выгрузку. Венецианский чиновник лично проверил всё привезенное. Количество товаров совпало с указанным в списке, заверенном в Венеции. В прошлый раз Анджело Симонелли пришлось отстегнуть за небольшую разницу, а в этот он честнейший человек, взятку не сдерешь. После погрузки строго по списку, вернулись на прежнее якорное место и ночью приняли еще немного товара от стамбульского купца. Получается, что я попал из Черной банды в контрабанду.
21
Второй рейс был заключительным в этом сезоне. Мы добрались до Венеции к середине октября. Я бы рискнул и сделал еще один, но венецианцы привыкли не сильно напрягаться. Экипажи были рассчитаны. Нам пришлось подождать немного, когда будут проданы все товары и произведены выплаты, легальные и не очень. Большая часть моих сослуживцев по Черной банде все-таки отправилась на зиму в немецкие княжества, нанявшись охранниками сухопутного купеческого каравана и пообещав вернуться к началу навигации. Меньшая обосновалась в Венеции или ее пригородах. У меня мелькнула мысль, не прикупить ли тут домишко и осесть, но быстро отогнал ее. Во-первых, в Венецианской республике начался упадок, хотя пока что бодрится. Во-вторых, тогда не из чего будет выкраивать паи, а на зарплату охранника не разбогатеешь. Вложил четыреста золотых дукатов из моего подросшего состояния на шесть месяцев под три процента годовых в банк Габриеля Бальди. Накапает всего шесть дукатов, зато деньги будут храниться в более надежном месте, чем съемное жилье.
Выбор банковских домов в Венеции очень большой. У многих филиалы по всей Западной Европе. Чем меньше прибыли приносила морская торговля, тем больше денег отправлялось в ссудный бизнес. Остановился именно на этом банковском доме я потому, что фамилия была знакомая еще с тех времен, когда служил у Гая Юлия Цезаря. Предок нынешнего Бальди, если это не просто однофамилец, был потомком выходцев из Карфагена, вовремя перебежавших на сторону победителей. Он снабжал деньгами и знаменитого римского полководца, и его соперников, поэтому благополучно прошел через бурный период в истории страны. Его сыновья были крупными ростовщиками во времена императора Гая Октавия, а их потомки умудрились выжить под германцами в Темные века. У меня даже появилось подозрение, что это Вечный жид, шляющийся, как и я, по эпохам, но занимающийся более мирным и доходным делом. Такому можно доверить деньги. Если что, найду его в следующую эпоху и грохну.
Зимовать я остался в Мальгере, хотя денег хватило бы на аренду приличного жилья в центре Венеции. В сельской местности жизнь спокойнее и есть, где поохотиться и порыбачить, как на речную, так и морскую рыбу. Соскучусь по городу, сплаваю туда на пассажирской лодке, которые работают на этом маршруте весь световой день. Вторым плюсом была молодая, двадцать четыре года, смазливая и бездетная вдова Люция Фарина, сдававшая в аренду большую комнату с отдельным входом и очагом с глиняным куполом с трубой, уходящей в стену под потолком (дрова покупать буду сам) в каменном одноэтажном доме. Там жил только Ганс Леммель, потому что хозяйка без ложной скромности предложила дополнительную ночную услугу за небольшую доплату, и я так и остался в главной части дома из кухни-столовой и гостиной-спальни. В постели Люция Фарина была избыточно темпераментна и кончала так бурно, что слышала вся улица. Исходя из того, кто больше получал удовольствия, это она должна была доплачивать мне, но я решил не мелочиться.
Однажды я заглянул в местную таверну, чтобы выпить вина и поболтать с людьми. Там ждали прибытия их гондолы два богатых купца. За каким-то чертом заглянувшие в нашу глухомань. Разговорился с ними и узнал, что в городе дает уроки Гвидо ди Лука, величайший мастер скримы (древнего фехтования), как он себя называл. Я спросил, где он обитает, и поехал посмотреть, что это за грозный перец. Давал уроки он в большом зале сразу полудюжине учеников. Ему помогали два подмастерья. Оказался твердым хорошистом, годным для обучения богатых недорослей. Когда величайший мастер скримы спросил, желаю ли я брать у него уроки по цене три за дукат, я сказал, что могу дать ему несколько уроков по дукату за каждый. Гвидо ди Лука снисходительно улыбнулся, а вот один из его подмастерьев, тоже Гвидо, но Рангони, обладатель длинного и немного вздернутого носа, что в этих краях в диковинку, пренебрежительно высказался в мой адрес.
Я предложил ему проверить, кто на что способен:
— Ставим на кон по сто дукатов и проводим три поединка.
Он согласился на свою голову. Наверное, надеялся еще и на лояльное судейство, потому что я сказал, что мне без разницы, кто будет выполнять эту роль, а достойный претендент был только один — Гвидо ди Лука. Каждый раунд заканчивался максимум через десять секунд бесспорной победой, не признать которую — опозориться. После этого величайший мастер скримы сделал вывод, что и среди германцев изредка встречаются хорошие мастера, но сразиться со мной не захотел. Впрочем, я и не настаивал. Проигранные деньги мне отдавали частями до начала навигации и только потому так быстро, что я приезжал за ними в зал для тренировок во время занятий и громко требовал их. После второго раза меня встречали в дверях, вручали деньги и сразу выпроваживали.
Как-то поехал я со слугой на охоту. Места возле Мальгеры заболоченные, поросшие высоким тростником. Иногда попадаются небольшие лужи, на которых кормятся дикие утки. Обычно я с помощью лука добываю пару крякв, чтобы хватило нам на троих на пару дней. В тот раз подстрелил трех, но привез двух, потому что один подранок заныкался в тростнике, мы так и не смогли найти. На обратном пути проезжали мимо ирригационного канала, которых здесь много. Небольшую стаю черных крупных ворон я заметил издали. Сперва решил, что обклевывают труп. Вели себя как-то странно, будто играли, отпрыгивая друг от друга. Завидев нас, взлетели, громко, раздраженно каркая. В том месте, где они развлекались, возился крупный щенок свинцовой масти. Голова с квадратной мордой казалась слишком большой для его худого тела. И то, и другое во многих местах было в ранках — поклевали вороны. Глаза уже открыты, значит, больше двух недель, но видит плохо. Голову повернул в нашу сторону, учуяв или услышав лошадей. Я подумал, что кто-то утопил весь помет, но один щенок выбрался на берег по обсыпавшейся, не крутой в этом месте стенке канала. Когда я взял за холку, он издал звук, который с огромной натяжкой можно назвать рычанием. Короткая шерсть была мокрой. Оказалось, что это сучка. Поэтому, видать, и решили избавиться, чтобы потом не топить каждый год щенков. У меня за пазухой затихла, не пошевелилась и не издала ни звука, пока добирались до дома.
У Люции Фарины девять коз, с помощью которых и сдачи жилья и тела в аренду выживает. Пасутся в деревенском стаде. Из молока делает твердый сыр, который в форме цилиндров диаметром сантиметров тридцать пять, высотой около пятнадцати и весом килограмм десять-двенадцать выдерживает месяца четыре в специальной комнате на деревянных полках. Я заглянул туда всего раз и зарекся делать это из-за ядреного аромата. Не скажу, что очень неприятного, но давящего. При этом сам сыр почти не воняет и очень вкусный. Я покупаю его у хозяйки, и мы вместе съедаем. Налив козьего молока в мелкую глиняную тарелочку, я аккуратно ткнул щенка в нее мордочкой пару раз. После второй попытки сучка облизалась и распробовала. Дальше лакала сама, жадно и долго, а потом с раздутым животом неуклюже перебралась ближе к очагу, где, свернувшись калачиком на земляном полу, застеленном тростником, сразу заснула. Дал собаке из-за темно-серого цвета погоняло Галка. Не скажу, что Люция Фарина обрадовалась появлению в доме собаки, у нее даже дворовой нет, а только толстый ленивый серо-белый кот, который любил спать на кровати у нас в ногах. Впрочем, Галка большую часть времени проводила у Ганса Леммеля, который в ней души не чаял.
На хорошем питании щенок начал быстро расти. Оказалось, что это кане-корсо, не самая маленькая собака. Встречал представителей этой породы на Апеннинском полуострове еще в древнеримские времена. Перед гладиаторскими боями для разогрева публики их выпускали против диких животных и использовали на войне, натравливая на вражеских воинов. Сейчас охраняют дома, пасут скот, охотятся на крупного и небыстрого зверя: кабана, медведя… Несмотря на то, что большую часть времени проводила с моим слугой, хозяином считала меня. Я вожак, а остальные — члены моей стаи, и она одна из них. Любила спать на моих коленях, пока не вымахала и перестала помещаться на них. Мне кажется, у нее в подкорке отложилось, что запах моего тела связан со спасением, защитой, едой и теплом. Большую часть симпатий и антипатий мы набираем в младенчестве, не анализируя.