1946 год. Война закончилась, но города захлестнула преступность. Оперативник из нашего времени приходит в себя в теле молодого жулика по прозвищу Кочерга. Для всех он воришка и бывший зэк, но внутри живёт опытный опер, который знает, как ловить убийц.
После кровавой стычки с бандой почти весь состав уголовного розыска погибает. Единственный, кто знает убийц, — Кочерга. Ему разрешают собрать новый УГРО из случайных людей: заводского рабочего, отчаянной комсомолки, старика-ветерана и тех, кому раньше в милиции не нашлось бы места.
Так бывший жулик становится начальником уголовного розыска. И теперь бандитам придётся пожалеть, что оставили его в живых.
Темнота отступала волнами. Сначала до меня пробился сильный запах, ядрёный табачный дух вперемешку с перегаром и смрадом. Потом прорезались звуки — пьяный гогот, звон стекла, женский надсадный хохот.
Кажется, ещё прежде, чем открыть глаза, я схватился за грудь — туда, где меня прошили пули. Три пули, одна за другой, я ведь помню боль, и как подкосились ноги, и как асфальт прыгнул в лицо. Но сейчас пальцы нащупали только грубую ткань. А под ней тёплую и вполне себе целую кожу.
Где же кровь? Ни дыр, ни бинтов… Черт побери, как? И рубаха была чужая. В широкую несуразную полоску и мешковатая, явно с чужого плеча. Точно с чужого, я б такую в жизни не надел.
— Ну чё, Кочерга, одыбался? — тряхнул меня за плечо мужик в засаленной тельняшке, с бугристым шрамом через всю левую щёку. — А мы думали, ты ласты склеил. Башкой-то зна-атно приложился.
Я сел, привалившись спиной к спинке жёсткой лавки.
Проморгался.
Нет, это не рай. Ну и, вроде, не ад. Вокруг было… очень антуражно, если можно так сказать про этакий гадюшник.
Натуральный кабак. Прокопчённый потолок, стены, выкрашенные в мутно-зелёный цвет, местами облупились до голой штукатурки. Сизый табачный туман висел стеной и шевелился, будто живой, когда кто-нибудь проходил мимо. Грубые дощатые столы с закусью и пойлом по всему залу. Вместо стульев — лавки, а на полу затоптанная шелуха от семечек и рыбья чешуя.
— Ха, да вы гляньте на Кочергу! — хохотнул второй, с гранёным стаканом в руке, за столом напротив.
Жидкость в стакане была прозрачная, но уж явно это не вода. На столе перед ним стояла чугунная сковорода с жареной картошкой, крупно нарезанное розовое сало и пучок зелёного лука прямо на газете. Почти новой ещё газете «Правда».
— Совсем квёлый Кочерга-то, — продолжал тот, что в тельняшке. — С одного стакана отъехал, перед людьми себя уронил!
Я моргнул. Потом ещё раз. Медленно обвёл взглядом зал.
Тут же крутились девки в длинных несуразных юбках и блузках с кружевными оборками. У одной волосы были закручены в тугие валики, у другой — высоко сплетены в «корзинку», какую я видел разве что на старых фотографиях в бабушкином альбоме. Но глаза подвели они себе — ого-го, а еще этот свекольный румянец на щеках. Хотя, может, и не свекольный, а от самогона.
В углу за чёрным облезлым роялем сидел тощий музыкант. Крышку инструмента вместо подпорки держало что-то другое — кажется, пристроили ножку от табуретки. Чёрный костюм на музыканте когда-то, видимо, напоминал фрак, но с тех пор прошло столько лет и впиталось столько пролитых напитков, что лацканы лоснились, а на локтях ткань и вовсе вытерлась. Он вяло перебирал клавиши и выдавал что-то томное и неопределённое.
— Э, маэстро! — гаркнул Тельняшка. — Хорош туфту лабать! Давай нашу, «Мурку» жарь! Чё ты мне тут Шуберта гонишь!
Музыкант послушно ударил по клавишам, и зал одобрительно загудел. Кто-то рядом подхватил сиплым голосом: «Прибыла в Одессу банда из Амура…»
Я проморгался и ещё раз оглядел обстановку. Что за бред? Сижу среди жулья, среди тех, с кем я боролся половину сознательной жизни, кого заковывал в браслеты и допрашивал ночами напролёт. Да ещё в таком странном месте, будто в другом времени.
И обстановка вокруг, ну натурально кино, когда постараются. Смартфонов не видно, телека или аппаратуры тоже, музыка льётся из рояля, а не из колонки. Вот только странно, что керосинка вместо софитов… За потёртым прилавком стоит разливала в грязноватом фартуке с аккуратно подстриженной бородкой, на его переносице застряло треснувшее пенсне. И протирает он гранёный стакан полотенцем с таким достоинством, будто обслуживает ресторан «Метрополь», а не эту нору.
Пришла спасительная мысль: наркоз. Конечно! Я выжил, меня прооперировали, я под наркозом, и мозг с потрясающей правдоподобностью выдаёт вот эту дичь. Насмотрелся за жизнь военных фильмов — вот и результат. Сейчас отпустит, и надо мной склонится фигуристая сестричка с бейджиком и доброй улыбкой: «Всё хорошо, операция прошла успешно».
Додумать я не успел.
С грохотом распахнулись двери, и к общему веселью вмиг добавилась драма. Внутрь ввалились… Хм…
— Стоять! Милиция! Всем оставаться на местах!
Ворвавшиеся были одеты в тёмно-синюю форму с бирюзовыми кантами. Гимнастерки и галифе. Фуражки со звездой, околыш на них тоже бирюзовый. А погоны на гимнастерках белые, сержанты и пара офицеров.
Маскарад, твою ж в пень. Такую форму я, конечно, тоже видел, но в местном музее МВД, когда согласовывал инсталляцию по своей биографии. Начальство тогда решило увековечить мою работу на Северном Кавказе в составе сводного отряда милиции, ну, я притащил снимки и пробитую пулей поясную фляжку. Прошёлся, помню, по залу у них, запомнился мне статный молодец-манекен, стоявший у входа, с табличкой: «форма образца сорок третьего года, была в ходу до сорок седьмого». Вместо петлиц уже погоны, тёмно-синее сукно, похожее на современное прокурорское, и вот эти бирюзовые, цвета волны, канты.
Вот только на манекене она выглядела музейным экспонатом, а на этих ребятах смотрелась так, как-то, что носят часто, используют в хвост и в гриву: с побелевшими швами и потёртыми локтями.
— Атас, менты! — заорал тот, что в тельняшке, и рука его метнулась под стол.
Другой из голенища выхватил финку. Кто-то схватился за бутылку.
В руке Тельняшки мелькнул «Вальтер». Он выхватил его споро, но всё равно вскинуть не успел. Получил сразу две пули в грудь.
Выстрелы ударили по ушам, в голове зазвенело — нет, точно не сплю. Тельняшка дёрнулся, и на груди, съедая полоски, расплылось красное пятно. Он удивлённо посмотрел вниз, будто не верил, что это и правда приключается с ним, и с грохотом повалился на дощатый пол. Пистолет, глухо стукнув о половицу, выскользнул из ослабевших пальцев.
Визг, крики! Девки бросились врассыпную. Музыкант нырнул под рояль — быстрей, чем суслик в нору.
— Всем лежать! — гаркнул один в форме и с пистолетом ТТ.
Контингент живенько попадал мордой в пол. Кто сам, а кому помогли прикладами и сапогами. У двоих милиционеров, а это несомненно были реальные менты, я своих за версту чую — были винтовки Мосина, у одного ППШ с узнаваемым круглым диском, и ещё трое вооружены пистолетами разных архаичных моделей. С ними несколько в гражданском, но тоже при короткоствольном оружии.
Нет, такое ни в одном сне не соорудишь.
Рояль замолчал, девки притихли. Только одна всхлипывала в углу, зажимая при этом себе рот ладонью.
— Так! Все на выход! — скомандовал усатый крепкий милиционер с капитанскими погонами.
Смуглое хмурое лицо, чёрные, с ранней сединой волосы, тяжёлый подбородок и пронзительные глаза, от которых урки отводили взгляд.
— Петухов! Кадочников! — крикнул он. — Марух здесь подержи. Следить, чтоб не выходили даже и носы попудрить. Остальных — на улицу!
— А музыканта куды?
— Сказал же, всех на улицу, кроме баб.
Милиционеров было с десяток, но на всю всю эту толпу их явно хватало.
Я ещё и проморгаться толком не успел, а тут такие события — только гляди. Ну, я и наблюдал. Те, что в гражданском, сноровисто заламывали руки, вязали, попутно прохлопывая карманы. Одежда на них была под стать обстановке: бесформенные балахонистые штаны с высоким поясом, грубые ботинки, по сравнению с которыми даже кирзачи последних лет показались бы элегантной обувью, и мятые рубахи. Весь гардеробчик в неброских серо-чёрных тонах.
— А ты чего развалился? — гаркнул на меня усатый капитан, и его пронзительные глаза упёрлись в меня, как два ствола. — Встал! Руки держи, чтоб я видел!
Я попробовал встать, но не вышло. Тогда заговорил:
— Я подполковник поли…
И осёкся.
Голос был чужой. Звонкий и молодой, без моей прокуренной хрипотцы и осиплости, нажитой за годы оперской работы. Голос мальчишки, у которого ещё всё впереди.
Руки-то я вскинул по команде — и теперь увидел их сам. Под ногтями въевшаяся чернота, будто у крестьянина, вот только мозолей не было вообще. И шрама старого от ножа на правой кисти тоже нет. Пальцы аккуратные, я бы сказал, музыкальные, хотя и грязные до безобразия.
Я перевёл взгляд на стену. Там висело огромное, засиженное мухами зеркало в потертой резной раме. М-да, какой там тебе подпол — из отражения на меня смотрел скуластый чернявый парень, молоденький и смазливенький. И, в общем-то, вполне себе почти мужик, если подкачаться, но этот хмельной блуждающий взгляд и обноски, в которые он, то есть я, одет — какая-то шальная голытьба. А еще затылок саднил, и когда я машинально потрогал, пальцы нащупали пульсирующую шишку размером с перепелиное яйцо.
От боли я поморщился, то же сделало и лицо в зеркале. Черт! Это был не я. Или теперь… я?
В рот просроченный компот, не сплю, получается. Наркозом тут и не пахло. Боль была реальная, а значит, и всё остальное — тоже. Я в другом теле и в другой эпохе.
Ну здравствуй, жопа, Новый год!
Мысли прервал усатый.
— А ну поднять его, он, видать, наглыкался до помутнения, — рявкнул капитан, ткнув узловатым пальцем в мою сторону.
Ко мне подскочили двое в форме, подхватили под руки и поволокли к выходу. Я старался перебирать ногами, но они заплетались, будто ватные.
Зашибись… Я еще и бухой в хворост.
Однако хмель из головы уходил, как ветром сдувало, будто моё сознание, то, настоящее, взрослое и оперское, выдавливало из этого молодого организма дрянь, которую тот в себя влил. Голова прояснялась с каждым шагом, вот только легче пока от этого не становилось.
Это как меня угораздило? Перед самой пенсией провалиться невесть куда и невесть в кого. И попробуй теперь докажи, что ты не рябчик.
Когда меня подтащили к капитану, тот остановился и с каким-то странным даже не удивлением, а, скорее, злорадством всмотрелся в моё лицо.
— Ба! Да это ж Кочерга, — он покачал головой. — А ты, стало быть, с Марьяновскими связался? Только же откинулся. И опять за старое. А я думал, ты после амнистии человечью жизнь на себя примеришь. Не по той дорожке топаешь, Кочергин. Тьфу ты…
— Да я… просто выпил лишку, — хмыкнул я, стараясь нагнать на себя честный вид. — Мне домой надо, родители ждут.
— Ага… Батю ты не знал, мать схоронил, совесть потерял. Богатая биография, прямо для стенгазеты.
После его слов в голове будто кинопленку запустили на ускоренной перемотке. Кадры мелькали один за другим, и я при этом всё понимал, всё схватывал, будто читал чужое личное дело, только все листы разом.
Алексей Фёдорович Кочергин. Двадцать пять лет от роду. Погоняло — Кочерга. Домушник, щипач, мелкий вор на подхвате у серьёзных жульманов. Две ходки, одна из них по малолетке. Вышел по амнистии сорок пятого. Мать умерла, пока сидел. Отец как ветер — вроде, есть, а вроде его и нет.
А сейчас, стало быть, июнь сорок шестого. Из окна сиренью несет… елки-палки, скорее на свежий воздух!
Наконец, всех выволокли на улицу. Возле рюмочной было темно, фонари не горели — то ли электричество экономили, то ли они уж давно не работали.
Рюмочная стояла по соседству с дощатыми бараками и пустырём, заросшим лебедой. Чуть поодаль булыжная мостовая тускло поблёскивала после недавнего дождя, ее проезжая часть была пуста. Пока нас строили рядком, мимо проскрипел тарантас, и мужичок в телеге, завидев вооружённый кипиш у рюмочной, торопливо хлестнул лошадку и поспешил убраться подальше. Оно и верно.
Нас выставили в ряд за рюмочной, у канавы. Я внимательно осмотрел своих «сотоварищей». С виду тёртые урки, наколки на пальцах, взгляды волчьи, будто не первый раз у стенки. Марьяновские, стало быть. Банда местная. После войны такие банды плодились, как жуки за баней — демобилизованные, лагерные, дезертиры, амнистированные, недобитки и бывшие полицаи. Куда ни плюнь, попадёшь в бандгруппу.
Капитан вытащил наган из кобуры, неторопливо прошёлся вдоль строя и остановился посередине.
— У вас, граждане уголовники, одна беда: жить хотите долго, а думать привыкли коротко. Значица так… Даю шанс. Выдадите того, кто убил оперуполномоченного Кулешова, остальных отпускаю. Слово начальника УГРО.
Тишина. Только сверчки трещали где-то на пустыре и пёс брехал в соседних дворах.
— Знаю, что это сделал кто-то из вашей шайки, — продолжал Степнов, постукивая основанием рукоятки нагана по ладони. — Все вы меня знаете. Для тех, у кого всё ещё туман в бошках — я Николай Николаевич Степнов, начальник уголовного розыска. И спрашиваю я вас в последний раз.
— Не меси воздух, начальник, — прохрипел из строя мужик с перебитым набок носом. — Нам с легавыми базарить западло. Хоть режь, хоть к стенке ставь. Мы люди воровские, по вашей дудке плясать не обучены. На понт не бери, пустое это. Оформляй, коли руки чешутся. А так — не по масти нам с тобой базарить.
— Ты мне мастью не прикрывайся. У меня на масти аллергия с тридцать восьмого года, — грозно проговорил Степнов.
Урка кхекнул и, скривившись, демонстративно сплюнул под ноги.
Степнов на это проявление презрения и бровью не повел. Его лицо даже не дрогнуло. Он просто вскинул наган и нажал на спуск.
Бах!
Кривоносый дёрнулся, охнул, схватился за грудь и мешком осел в темноту, куда-то в канаву. Строй было шарахнулся, кто-то матюгнулся, кто-то попятился, один — молодой, совсем пацан ещё — согнулся пополам и прочистил желудок прямо себе на ботинки. Стволы милиционеров мгновенно упёрлись в строй и заставили всех замереть.
— Тихо! Стоять! — рявкнул Степнов.
— Ты чего творишь, начальник⁈ — выкрикнул один из крайних, тощий и желтолицый, с впалыми щеками и чахоточным кашлем. — Не по-людски…
— Да я вас… По законам военного времени, без суда и следствия. Всю кодлу… — прошипел капитан.
— Война кончилась! Нету сейчас такого! Суд решает, а не ты!
Степнов медленно подошёл, и ствол нагана упёрся тощему в лоб. Капитан тихо проговорил:
— А я для вас и есть суд. И прокурор. И палач в одном лице.
Он пальцем оттянул курок, и щелчок взвода раздался в ночной тишине, готовя приговор для следующего.
— Считаю до трёх, — Степнов упёр ствол тощему в переносицу. — Либо говоришь, кто убил Кулешова, либо отправляешься вон за этим, в ад, потому что в рай вам ход заказан. Р-раз.
Тощий замотал головой, захрипел, закашлялся.
— Два…. — спокойно считал капитан.
— Не шмаляй, начальник! — голос у тощего дрожал. — Ничего не знаю! Не при делах я! Клянусь.
Он рухнул на колени прямо в грязь и закрыл голову руками. Сотоварищи по строю глянули на него с брезгливым презрением, но промолчали. Тоже были перепуганы до печёнок, просто держали марку.
Капитан понял, что чахлый не врет, и прошелся взглядом по строю:
— Морды подняли! Ну! Я с затылками разговоров не веду.
Прошел дальше.
— А ты чё смотришь? — Степнов развернулся ко мне, и наган уставился мне в лицо.
Он подошёл вплотную и ткнул дульным срезом мне в скулу, так что холодный металл впился в кожу. Я почувствовал кисловатый запах порохового нагара, ещё совсем свежего.
— Говори, Кочерга. Ты же ушлый всегда был. Ты всегда всё знаешь. Знаешь ведь?..
В голосе у него прорезалось что-то темное. Будто накипь всех прошлых лет. Я почувствовал — этот человек страшно устал. И мне нужно ответить ему сейчас, иначе…
— Побазарим, начальник, — сказал тогда я. — Только с глазу на глаз.
Степнов чуть отвёл наган и прищурился. В глазах мелькнуло удивление, но он его быстро спрятал.
— Вот как. И знаешь, кто убил Кулешова?
— Кто убил — не скажу. А перетереть бы нам нужно. А то это вот… не к добру.
Он подержал меня на прицеле ещё пару секунд, потом кивнул в сторону.
— Пошли.
Мы отошли от строя под тяжелые взгляды бандитов и встали под раскидистым тополем у забора. Мимо проехал мужик на старом побрякивающем велосипеде, с вещмешком за спиной и в гимнастёрке без погон. Время такое — все военную форму донашивают, потому что другой одежды просто нет.
— Ну? Говори, Кочерга, — Степнов прислонился к забору и поигрывал наганом. — Только не ври мне. Я сегодня вранья наслушался — уши просушить некогда.
А я уже прикидывал, как выбить оружие, если что-то пойдёт не так, и куда рвать, если придётся давать дёру. Один раз я уже, получается, погиб, вот и очутился здесь. Проснусь ли где-то во второй раз, проверять не хотелось.
— Товарищ капитан, — начал я.
— Какой я тебе товарищ? Тувинский волк тебе товарищ.
— Гражданин капитан, — хмыкнул я. — Короче, я оценил ваше оперативное представление. Знатный спектакль, Николай Николаевич.
— Чего? — Степнов перестал играть с наганом.
— Патрон был холостой. И тот, что лежит в канаве с простреленной грудью, на самом деле живёхонький.
— Чё ты мелешь, Кочерга? Ты это… — он покрутил у виска. — Последнюю извилину пропить успел?
Я улыбнулся и прошептал:
— Сполох на дульном срезе был виден при выстреле, порошинки без пули догорали. А на одежде кривоносого ни вмятинки, ни дырочки. И за грудь слишком резво схватился — ну, понятно, чтобы прикрыть пулевое, которого нету. И звук был не тот — боевой патрон из нагана бьёт резче, а тут — бух! — хлопнуло глухо. И дымка пожиже.
Степнов молчал. Желваки на скулах так и заходили, но он молчал.
— Ну так я и говорю. Грамотно сработали, — продолжил я. — Контингент повелся. Урки, вон, наделали в портки.
Я не помнил себя Лёшкой Кочергиным, не ощущал его памяти как своей, но где-то на подкорке, в глубине этого чужого мозга, его старые привычки мне помогали. Странное чувство — мысль моя, а как её выразить, это будто суфлёр нашёптывает из-за кулис.
— Слышь, — Степнов ткнул меня стволом в грудь. — Представлению-то всякому занавес я даю. И дальше тут у меня патрон настоящий. Вякнешь лишнего, точно пристрелю. Говори по делу.
Я кивнул, постарался это сделать спокойно, но с видом деловым.
— По делу — так по делу. Когда вы воров построили и начали воспитательную работу, я кое-что заметил. Вон тот щекастый, — я кивнул головой, не показывая рукой, — передал хромому слева какой-то мелкий предмет. За спиной, так что вы, гражданин начальник, не увидели бы. А тот его тут же скинул в канаву. Тихо так швырнул, без размаха, думал — никто не увидит, а я спалил. Так вы проверьте канаву. Может статься, это и есть ваша улика.
— Улика, — Степнов скривился. — Где ж ты слов таких нахватался, Кочерга?
Но проверять пошёл. Правда, я едва вслух не чертыхнулся — едва отойдя от меня, он забрал у одного из милиционеров угловатый фонарик в железном корпусе с выпуклой тусклой линзой и уж больно резво полез в канаву, где лежал якобы труп кривоносого, а на деле — притворяющийся осведомитель. Ну товарищ капитан, ну кто ж так делает…
Через секунду оттуда донеслось смачное чавканье грязи и проклятия.
— Ёж твою в кочерыжку! — Степнов провалился по щиколотку в жижу, и его офицерские форменные полуботинки мгновенно превратились в два грязевых комка.
Он чертыхался ещё с полминуты, шаря лучом по дну канавы, и вдруг замолчал. Нагнулся. Поднял что-то на свет. Вышел наверх.
В его пальцах была немецкая трофейная зажигалка в потемневшем латунном корпусе. Степнов подсветил фонариком, и на боку блеснула гравировка. Я даже с расстояния в три шага разобрал буквы, удивительно, на что способны молодые глаза: «Кулешову от братьев по оружию. Кёнигсберг, апрель 45-го».
Степнов прочитал это и весь побелел. Челюсть сжалась так, что скрипнули зубы.
— Это зажигалка Кулеша, — выдохнул он. — Сука, это ж зажигалка Кулеша!
Он в два прыжка подлетел к щекастому и со всего маху врезал ему кулаком в челюсть. Голова у того мотнулась, изо рта так и вылетел жёлтый зуб. Сам бандит брякнулся на землю.
— Ах ты тварь! — Степнов навалился коленом ему на грудь, выдавил воздух, ткнул ствол нагана в подбородок. — Говори, сука, где взял! Убью!
Щекастый хрипел и пыхтел, глаза вылезали из орбит.
— Я… я… это…
— Говори!
Бах!
Выстрел грохнул у самого уха щекастого. Пуля ушла в землю в сантиметре от виска. Он схватился за ухо, обожженное пороховыми газами, и завыл.
— А-а-а! Скажу! Всё скажу, только не стреляй! Это Марьян! Марьян приказал завалить Кулеша! Я только стоял на шухере! Христом-богом клянусь!
— Кто исполнил?
— Рябой! Рябой завалил! Марьян велел, а Рябой сделал! Зажигалку забрал как трофей, мне отдал, а тут вы налетели!
Степнов медленно поднялся, сунул наган в кобуру и вытер ладони о брюки, которые и без того уже были в грязи по колено.
В это время из-за угла бараков выполз небольшой угловатый автобус, я сразу узнал знаменитый ГАЗ-03–30. Потёртый и без надписей, с мутными фарами-надставышами, торчащими, как глаза у улитки, крыло помято. Служебный транспорт уголовного розыска. По нынешним меркам богато коллеги живут.
— Грузи их! — бросил Степнов подчинённым.
Милиционеры начали запихивать задержанных в автобус.
— Может, верёвку снимешь, начальник? — я показал ему связанные руки. — Я ж тебе только что помог.
— В отдел поедешь, — буркнул Степнов, даже не обернувшись.
— Ну ясен пень, показания, протокол, все дела, — хмыкнул я.
Степнов остановился и медленно повернулся ко мне. Посмотрел на меня со скрытым удивлением.
— Слушай, Кочерга… А откуда ты такой грамотный вдруг стал?
— Я свое оттрубил, гражданин начальник. Осознал, так сказать.
Но взгляд у него снова помутнел от горечи и досады.
— Таких как ты только доски гроба выправят, и то ненадолго. Думаешь, подсказал, куда они зажигалку скинули, и всё — ты мой дружбан теперь? Да я таких, как ты, к стенке бы ставил и теперь, несмотря на мирное время.
— Я бы тоже, — хмыкнул я и полез в автобус. — А можно я вот на этом сиденье поеду, у окна? Город хочется из окошка посмотреть.
— Жёваные портянки, — сплюнул Степнов и залез следом.
Дверь захлопнулась. Автобус чихнул мотором, дёрнулся и покатил по тёмной булыжной мостовой в сторону центра города. Я прижался лбом к мутному стеклу и смотрел на проплывающие мимо силуэты бараков, заборов, кумачовых уличных стягов, призывающих выполнить пятилетку.
Этот уставший, но не сдающийся, напрягающий все жилы город — мой новый дом. Хотел я того или нет.
Автобус дёрнулся и остановился.
— Приехали! Выгружай! — скомандовал Степнов.
Зареченский городской отдел милиции обитал, как оказалось, в бывшем купеческом особняке явно дореволюционной постройки. Над входом в это строение из двух этажей горела тусклая лампочка в жестяном колпаке, и об неё отчаянно, с тусклым звоном бились мотыльки. На дворе стоял дощатый сарай, рядом аккуратная поленница, у коновязи переминалась гнедая лошадь с белой проточиной на морде. При виде автобуса она всхрапнула и мотнула мордой.
У входа, конечно, дежурили — там торчал постовой с винтовкой на плече, молодой конопатый парень в военной гимнастёрке и галифе. Нас выгрузили во двор и повели через чёрный ход. Холл первого этажа, тут же стол дежурного с громоздким черным телефоном и амбарной книгой, чернильница-непроливайка, связки ключей.
Дежурный с сонной мордой подскочил, оправил гимнастёрку, вытянувшись перед Степновым. Красная повязка у него на руке чуть съехала.
— Пакуй, Слобода, — кивнул капитан. — Всех в одну.
— Есть, — дежурный подхватил с крюка на стене связку ключей и поспешил вниз по ступеням, в подвал, который приспособили под КПЗ.
Лестница в подвал была узкая, со стёртыми каменными ступенями, и пахла сыростью и застарелым потом.
Спустились в коридор. У стены стояло железное ведро с мутной водой и тряпкой. Из-за одной из дверей доносился надсадный влажный кашель. Тусклая лампочка под потолком покачивалась, хотя сквозняка не было, и тени на стенах шевелились, будто подвал был живой.
Щекастого, который сдал Марьяна и Рябого, с нами не было, его сразу потащили на допрос. И нескольких бандитов тоже, тех, кто под подозрением. Правильно, колоть надо, пока горячо. Остальных погнали в общую камеру.
Я поймал Степнова за рукав. Тот дёрнулся и зыркнул не слишком добро.
— Николай Николаевич, жульманов развести бы надо. И меня отдельно устроить. Они ж сейчас между собой всё перетрут и хвосты подберут. К утру у них будет одна версия на всех, и вы из них потом нового не вытянете.
Степнов стряхнул мою руку.
— Отдельно ему. У нас тут не гостиница, Кочерга. Камер и так не хватает. Обойдёшься.
Я кивнул на дверь в конце коридора. Она была приоткрыта, и за ней виднелась пустая камера.
— Вон же, свободна.
Степнов даже не посмотрел в ту сторону.
— Для умных держим. А ты пока не умный. Ты задержанный.
И меня затолкали в общую. Дверь грохнула за спиной, и замок провернулся с лязгом.
Я огляделся. Нас пятеро. Тесная камера, нары, воздух спёртый, хоть топор вешай. Окошко — зарешёченное, в углу под самым потолком, размером с тетрадный лист. Из него понемногу тянуло ночной живительной прохладой, но разогнать духоту через такую форточку было невозможно.
Задержанные расползлись по нарам. На меня пока не смотрели, каждый кумекал свои мысли. Но я знал, что это ненадолго. Когда первый шок пройдёт, начнут шептаться. Начнут выяснять и обязательно вспомнят, что Кочерга о чём-то базарил с начальником наедине, а после тот нашел зажигалку.
А значит, у меня было немного времени, чтобы придумать, как из этого выкрутиться.
Я сел на край нижних нар, привалился спиной к холодной стене. Шишка на затылке ныла. Ничего, Лёша Кочергин. Потерпи. Мы с тобой ещё повоюем.
Первые минут десять все молчали. Затем всё пошло ровно по тому сценарию, который я и предполагал.
— Ну что, Кочерга, — первым подал голос хромой по кличке Косарь, жилистый мужик с перекошенным лицом и наколотым на среднем пальце перстнем. — Красиво ссучился.
Он сидел напротив и смотрел на меня, не мигая. К нему подтянулся второй, помоложе, скуластый, с выбитым передним зубом.
— Легавым, значит, подсказал, куда вещицу скинули? — процедил тот.
— Марьян за такое не погладит, — добавил Косарь.
Камера притихла. Я понимал: если сейчас прогнусь, раздавят. Если полезу в лоб, убьют. Тело молодое, но не богатырское, а их тут толпа. Значит, работать надо головой. А руками и ногами — это потом, если голова не поможет.
— Вы чё, братва? — проговорил я спокойно, глядя Косарю в глаза. — Я начальнику другое шепнул. Сказал, чтоб убийцу сыскаря своего среди рыночных искал. Среди барыг. А зажигалку вашу менты спалили, потому что Щекан неловко швырнул. Я, наоборот, стрелы перевести хотел.
Камера загудела. Часть бандитов засомневалась, но Косарь не поверил. Я видел это по его прищуренным глазам, по тому, как он медленно поднялся с нар и шагнул ко мне.
— Врёшь, сука, — прохрипел он. — Ой, не зря ты с мусором шептался.
Он схватил меня за грудки и рванул на себя. Рубаха затрещала. Его морда была в сантиметре от моей, и перегаром несло так, что глаза щипало.
Я не стал бить кулаком. Кулаком в тесной камере много не навоюешь. Я резко прижал его кисть к своей груди обеими руками, вывернул ее до хруста, и пока он, охал, я ослабил хватку, ударил лбом в переносицу. Нос хрустнул, как сухая ветка.
Косарь отшатнулся, хватаясь за лицо. Скуластый, широко замахнувшись, кинулся на меня сбоку. Я сделал шаг назад, пропустил его мимо, зацепил ногой за щиколотку и толкнул в стену. Тот врезался в кладку так, что зубы склацали.
Третий был самый здоровый. Широкий мужик с короткой бычьей шеей и кулаками, что кувалды. Он даже не стал размахиваться, а просто пёр на меня, как бульдозер, и мигом вдавил в стену. Прижал всей тушей, перехватил за горло:
— Убью, падла!
Пальцы у него были железные, и воздух у меня кончился сразу.
Я не мог вывернуться. По силе он меня перекрывал вдвое. Тогда я сделал то, чему не учат ни в одном единоборстве. Повернул голову и вцепился зубами ему в руку.
Здоровяк заорал и попытался отпрянуть. Я отпустил и ударил его коленом в пах. Он согнулся пополам, и я добавил локтем сверху в затылок — он был такой огромный, что и теперь мне руку задрать пришлось повыше. Но зато его и повело знатно.
Четвёртый повис на мне сзади, обхватив руками. Я не стал рвать его захват, а присел, всем весом вниз, и, резко распрямившись, ударил затылком ему в подбородок. Зубы стукнули, хватка ослабла. Я зарядил локтем назад, в солнечное сплетение. Он охнул и выпустил меня, согнувшись.
Камера взорвалась криками. Кто-то заколотил в дверь.
Лязгнула дверца, постовой заорал через кормушку:
— А ну тихо там!
Это, конечно, не помогло. Я и дух не успел перевести, как на меня снова напали, и в этот раз одновременно. Прощай, новая жизнь, мелькнуло в голове. А все из-за Степнова. Не поверил мне, сука, и подсадил на растерзание.
Меня уже свалили с ног, еще немного и замесят ногами. Но тут дверь распахнулась. Двое конвоиров, очевидно, не спустили вновь прибывшим такого грохота, потому что в проеме стоял ещё и Степнов. Или он тут рядом был и специально подсадил меня для проверки.
— А ну замерли! — рявкнул капитан.
Коновиры отшвырнули прикладами от меня здоровяка. Сам Степнов ударил сапогом скуластого. Стволы уперлись в задержанных, те мигом остыли и расползлись по нарам.
Я стоял у стены, прикрывая спину, и тяжело дышал: губа разбита, руки в крови, рубаха порвана. Вид у меня был почти звериный. Сам я еле держался на ногах.
Косарь схватился за сломанный нос, здоровяк сопел, прижимая к себе прокушенную руку.
Степнов обвёл камеру взглядом. Потом посмотрел на меня.
— Это ты их?
Я сплюнул кровь.
— Они сами. Пол тут скользкий.
Я видел, как у него в голове щёлкает. В общей камере меня оставлять нельзя. Либо меня добьют ночью, либо я ещё кого-нибудь покалечу. А это рапорт, объяснительная и геморрой.
Он повернулся к дежурному.
— Этого в отдельную. И в оба глаза. Если опять театр устроит, сам с ним рядом сядешь.
Меня вывели из общей и повели по коридору. К той самой пустой камере в конце, на которую я указывал полчаса назад. Голые нары, ведро-параша в углу и больше ничего. Зато тихо.
Перед тем, как захлопнуть дверь, Степнов задержался в проёме.
— Ну что, умный. Доволен гостиницей?
— Обслуживание хромает, — сказал я, вытирая разбитую губу рукавом. — А номер ничего. Получше предыдущего.
Дверь лязгнула. Засов скрежетнул, отсекая меня от внешнего мира, и я, наконец, остался один.
Лёг на голые доски, закинул руки за голову и уставился в потолок. На улице дождь, и где-то внутри тоже капала вода. Монотонно шлепала, как метроном.
Я обдумывал свои вводные. Июнь сорок шестого года, самое начало лета. Город Зареченск. Камера в подвале городского отдела милиции. Я — двадцатипятилетний урка по кличке Кочерга с двумя ходками, разбитой губой и шишкой на затылке.
А в прошлой жизни я был подполковником полиции с двадцатилетним стажем. И через три месяца на пенсию собирался.
Неплохое начало карьеры в новой жизни. Что ж… Бандитов ловить я умею. Вот только я сам полубандит. И начальник УГРО считает меня чуть ли не идейным врагом.
Утром меня разбудили петухи. Да, даже в городе кто-то держал подсобное хозяйство. На секунду я поверил, что проснулся на даче. Даже обрадовался. Сейчас шашлычка замариновать, потом баньку затопить, пивко открыть…
Но серый потолок и лязг замка вернули меня на землю.
— Кочергин, на выход! — гаркнул милиционер с рыжими усами.
Конвоир был один. На поясе кобура с ТТ.
Я уже машинально прикидывал расстояние и угол, как выдернуть пистолет, если всё пойдёт плохо и придётся линять. Мой предшественничек набедокурил знатно, веры мне тут никакой, и если меня не собираются выпускать, то надо как-то оперативно решать вопрос со свободой.
Но, выйдя из камеры, я увидел в коридоре второго. И этот второй был не кто иной, как капитан Степнов.
— О, Николай Николаевич, — сказал я. — Кофе мне принёс?
— Чего? — не понял тот.
Судя по всему, о кофе здесь уже давно не слыхивали. Да и с чаем была, как подсказывала память Кочергина, напряжёнка. Заваривали какую-то травку, иван-чай, ещё что-то из гербария. Выкручивались как могли.
— С нами поедешь, — неожиданно сообщил Степнов.
— Куда это?
— Увидишь.
— Я всё ещё задержанный?
— Конечно, — хмыкнул он. — И у меня, наконец, будет, за что тебя прижать. Проедемся чуток. Тебе полезно.
— А мы что, на экскурсию?
— Остряк, я смотрю, — Степнов развернулся и пошёл к выходу. — Ну ничего. Сейчас по-другому заговоришь.
Меня затолкнули во вчерашний автобус. Туда же залез проводник с собакой — крепкой восточноевропейской овчаркой на длинном поводке. Так сейчас называли кинологическую службу — проводник с собакой. Ещё с нами ехал молодой оперативник с широким плоским лицом в гражданской одежде.
Немного народу для оперативной группы, но целый автобус отправили. Видимо, другого транспорта просто не имелось, не на лошаденке же трястись такой компанией.
Тут же сидел следователь прокуратуры, худой мужик в мятом костюме с портфелем на коленях. Поздоровался со всеми коротким «здрасьте» и уткнулся в окно.
При дневном свете город смотрелся не так хмуро, как казалось ночью. Мимо прозвенел старенький трамвайчик, набитый людьми до подножек. Машин мало, чёрные выпуклые автомобили попадались редко, зато повозки встречались на каждом перекрёстке. Взад-вперёд громыхали полуторки, нередко со скамейками в кузове — пассажиров возить.
На рыночной площади безногий фронтовик с медалями в выцветшей гимнастёрке сидел на сколоченной из досок тележке и играл на гармошке. Рядом лежала фуражка с мелочью. Никто возле него особо не задерживался. В городе было полно демобилизованных с увечьями, и невооруженным взглядом заметно — больше всего здесь женщин.
Где-то с четверть домов стояли с заколоченными окнами, кое-где на месте разбомблённых зданий зияли пустыри, заросшие бурьяном и лебедой. Между руинами теснились огородики с картошкой, тут же сушилось бельё на верёвках. Уцелевшие дома выглядели не сильно лучше разрушенных — облупленные фасады, выбитые стёкла, заткнутые фанерой. Пацанва в обносках гоняла жестянку по мостовой, у одного на голове — шлем танкиста. Война закончилась год назад, а страна еще не поднялась.
Мы подъехали к неказистому бревенчатому домику, соседствовавшему с пустырём. Тут когда-то был ещё один дом, но от него остался только фундамент и обгорелые брёвна. Завалы расчистили, вернее, растащили, а вот нового ещё ничего не построили.
Вошли в дом.
Внутри нас ждала женщина средних лет в старом медицинском халате с завязками на спине. Рядом с ней стоял громоздкий металлический чемоданчик с красным крестом. Я пригляделся: это не скорая помощь. Что-то вроде местного судебного медика при городской больнице — и вскрытия проводит, и на места происшествий выезжает.
— Здравствуйте, Николай Николаевич, — поздоровалась медичка.
— Здравствуйте, Наталья Геннадьевна. Что у нас тут?
Я посмотрел на неё внимательнее. Лицо усталое, но при этом светлое и ясное. Видна в ней энергия, которую даже бессонница и тяжёлая работа не берут. Тёмные волосы собраны в тугой узел на затылке. Глаза внимательные, и когда она мельком глянула на меня, я поймал в них живое любопытство.
Мы прошли внутрь, и я увидел лежащий посреди комнаты труп с перерезанным горлом. Кровь натекла на дощатый пол тёмной лужей и уже подсохла по краям. Я сразу узнал убитого. Кривой, сбитый набок нос. Тот самый вчерашний осведомитель Степнова, который притворялся трупом, а теперь вот остывал по-настоящему.
— Я уже осмотрела тело, — сказала медичка. — Смерть наступила в результате ранения шеи слева и острой кровопотери. Судя по степени окоченения, характеру трупных пятен и температуре тела — время смерти пять-семь часов назад.
— Примерно на рассвете, получается, — задумчиво проговорил Степнов.
Я же уже с профессиональным любопытством осмотрел убогую обстановку хибары. Фанерный шкаф с отломанной ручкой, стол — он и письменный, он же и обеденный. Несколько полок с посудой. В углу топчан с ворохом шерстяных одеял, на стене старый ковёр, проеденный молью.
На столе стояли два стакана с прозрачной жидкостью, бутыль мутного самогона и нехитрая закуска — жареная картошка на сковородке, подёрнувшаяся жиром.
— Похоже на бытовое, — сказал круглолицый оперативник Зуев, кивнув на стаканы. — Пили вдвоём, чего-то не поделили.
— Ну так выясни, с кем и чего делили, — буркнул Степнов. — По соседям пройдись, кто что видел, слышал. Давай, Зуев, шевелись.
— Есть, — оперативник ушёл.
Медичка покосилась в мою сторону и спросила у Степнова с веселой игривостью в голосе:
— А этот молодой человек? Новый сотрудник?
— Урка он, — отрезал Степнов.
— Вы шутите? — удивилась Наталья Геннадьевна.
— Не шучу. У нас с понятыми напряжёнка. Вот и пригодится нам.
Медичка пожала плечами и снова глянула на меня. Интерес её ко мне от этого, кажется, только усилился.
Я подошёл к трупу, присел на корточки и внимательно посмотрел на рану на шее.
— Наталья Геннадьевна, — сказал я. — А вам не кажутся странными эти порезы?
Медичка подняла брови, потом присела рядом и кивнула.
— Да, верно. Я ещё не успела Николаю Николаевичу рассказать. Лезвие отобразилось очень странно. Режущая кромка у инструмента необычная, но характер повреждений свидетельствует о том, что это, если и нож, то не совсем стандартный.
— А что же, если не нож? — нахмурился Степнов.
— Какой именно инструмент, я не могу так сразу сказать. Нужно будет подробно всё исследовать на вскрытии и экспериментально подбирать типы режущих орудий, сравнивать.
— Как подбирать? — Степнов поморщился. — Людей, что ли, ещё резать?
— Ну зачем людей? На трупном материале экспериментировать.
— Ой, Наталья Геннадьевна, — покачал головой Степнов. — Ну и работка у вас. Не для дамских ручек.
— А мне нравится, — улыбнулась та. — Вот только работать в отделении некому, дежурств много, даже на личную жизнь времени не остаётся.
Она снова покосилась в мою сторону.
Проводник тем временем провёл собаку по комнате, овчарка что-то унюхала и потянула на улицу. Они вышли. Следователь прокуратуры, приклеившись к стене, строчил протокол осмотра места происшествия.
Мы со Степновым вышли на крыльцо.
— Ну и как тебе экскурсия, Кочергин? — спросил он, зло щурясь на полуденное солнце.
Я же поймал себя на мысли, что молодые глаза не требуют солнцезащитных очков, а тут о таких и не слыхали. Зато запахи огородов, навоза и псины чувствовались остро, и внутри что-то радовалось. Не знал, что запах навоза может так радовать. Молодой организм воспринимал мир не так, как в прежнем, поизношенном теле. Всё работало на полную катушку.
— Николай Николаевич, — сказал я. — Ты же меня не понятым позвал. Я же вижу.
— А ты не догадываешься, зачем?
— Догадываюсь.
— Ага. Значит, рыльце в пушку, — ухмыльнулся Степнов.
— Если ты думаешь, что я причастен к смерти твоего осведомителя, то это не так.
— Да? Не так? — он вытащил папиросу, постучал ей о портсигар, смял мундштук и закурил. — А я вот тебя специально вывез, посмотреть на твою реакцию. Но ты, сука, бровью не повёл. Ты даже сделал вид, что не знаешь этот дом. Ты даже удивился, когда мёртвого Мельникова увидел. Ну Кочерга, ну артист…
— Потому что я уже сказал. Непричастен. Повторяю.
— Ага, ну-ну, — буркнул Степнов и выпустил дым через ноздри. — Вчера ты чудесным образом вычислил моего осведомителя. Сегодня он — вот, пожалте, с перерезанным горлом.
— Но я же был в камере. Ты сам видел. Всю ночь.
— Ну, не знаю. Может, знак какой подал, а? Записку успел оставить или ещё чего, — проворчал капитан и уставился мне в глаза, не моргая, пытаясь поймать хоть каплю лжи.
Глаза у него начали слезиться от едкого папиросного дыма, но он продолжал, не моргая, буравить меня взглядом. Упрямый мужик.
— Ну, я тебе докажу, что непричастен, — сказал я.
— Как? Нет уж. Будешь сидеть у меня, пока не признаешься.
Я исподтишка ещё раз оглядел его. Крепкий мужик, и характер у него крепкий. Если один раз убедить, если поверит…
— А если я раскрою это убийство? Возьмёшь меня в уголовный розыск?
— Чего?..
Челюсть начальника УГРО отвисла. Папироса так и прилипла к нижней губе, только благодаря этому не выпала.
— В милицию, говорю, возьмешь?
— Ты… Ты чё несёшь, Кочерга? Урка — и в милицию? Кхе…
— Сейчас время такое, Николай Николаевич. Кадров не хватает. Берут всех. Ноги, они не только волка кормят. Мои вот молодые, крепкие.
Степнов молчал. Папироса дымилась прямо под носом, так что он два или три раза все же сморгнул, но отвечать не спешил.
В этот момент к нам подошёл проводник.
— Товарищ капитан, обход прилегающей территории провёл. След теряется за дорогой.
— Ясен пень, за дорогой… не улетел же он на ковре-самолете, — махнул рукой Степнов. — Какой от тебя толк, Петров. Больше ничего не нарыл?
— Нет. Всю прилегающую территорию обошёл. Собака привела к кустам, вон, на пустыре. А там потеряла.
— Окурки, какие-нибудь следы? Ничего?
— Нет, там только шелуха какая-то. От семечек.
— От каких семечек?
— Подсолнечных, наверное. Белых каких-то. Мусор. Ничего важного.
Шелуха от белых семечек отложилась у меня в голове. И странные следы на шее от нестандартного режущего инструмента. Два кусочка мозаики, что пока не стыкуются, но уже лежат рядом.
— Пошли посмотрим, что за шелуха, — сказал я.
— Слышь, Кочергин, — процедил Степнов. — Я смотрю, ты тут раскомандовался. Ты вообще-то задержанный, а не сотрудник милиции.
— Ну, на общественных началах хочу помочь. Пойдём посмотрим.
— Ты меня не услышал? Я сам разберусь, надо смотреть эту шелуху или нет, — недовольно проговорил капитан.
Он снял фуражку, почесал намечающуюся лысину, покряхтел. Потом надел фуражку и пробубнил:
— Ладно. Пойдём посмотрим. Веди, Петров.
Мы пошли за проводником. Пустырь начинался сразу за домом, метрах в двадцати. В густых кустах бузины, на утоптанном пятачке земли, заметна была россыпь семечковой шелухи.
Я присел, взял шелуху, потёр между пальцами.
— Тыквенные, — сказал я.
— Ну и что? — Степнов скрестил руки на груди. — Да хоть конопляные. Ребятишки лузгали.
— Нет. Вон тут столько нащёлкано, явно человек стоял здесь не меньше часа. И именно за этими кустами прятался. Тут как наблюдательный пункт у него, вид с дороги заросли перекрывают, зато дом Мельникова просматривается как на ладони. И крыльцо, и окна. Кто-то караулил.
— И что это значит? — спросил проводник.
— А то, что убили его не по пьяной лавочке. Самогон на столе и стаканы — это все постановка. Где вы видели, чтобы двое мужиков сели пить и поллитру не осилили? Да и в стаканах налито по чуть-чуть, так, плеснули для виду. Убийца караулил здесь, дождался, пока в соседних домах погас свет и потерпевший уснул, проник в дом и зарезал.
— Слушай, Кочергин, — проворчал капитан. — Ты когда это Шерлоком Холмсом заделался? Что ты мне тут следствие путаешь?
Он повернулся к проводнику.
— А ты что встал, рот разинул? Иди нюхай дальше. Пройдись ещё раз, с участковым по соседям пробегись, раз собака ничего не может найти.
— Так я всё обследовал, товарищ капитан…
— Иди в… обследуй, короче, ещё. Ёж твою в пень.
Петров со своей овчаркой убрался. Степнов, отправив лишние уши подальше, докурил папиросу, вмял окурок сапогом в землю. Только потом спросил:
— И какая у тебя версия? Кто убил?
— А как насчёт нашей договорённости? — напомнил я.
— Какой?
— В уголовный розыск возьмёшь меня, если раскрою?
— Ты! — крякнул Степнов, плюнул, шмыгнул носом. — Ну ты вообще думаешь, что говоришь? Урка — и сотрудник милиции. Это ж… Это ж…
— Сейчас время такое, — повторил я. — Наверное, всех берут.
Степнов посмотрел на меня. Потом на пустырь. Потом снова на меня. Помолчал.
— Ладно, — буркнул он. — Давай, раскрывай, Пинкертон хренов. А там и посмотрим.
— Ну тогда поехали, — сказал я.
— Куда это? — Степнов удивленно уставился на меня будто я предложил ему слетать на братскую Кубу.
— Так подозреваемого брать. Пока не смылся.
— А ты, стало быть, уже и имя знаешь, и адрес, — ухмыльнулся тот.
Мол, ври — да не завирайся.
— Примерно прикинул, — спокойно пожал я плечами. — Проверить надо одного человечка, Пашку Каблука.
— Это который сапожник, что ли? — хмыкнул капитан. — С рынка?
— Он самый.
И тут я мысленно поблагодарил своего предшественничка, точнее, то, что от него осталось в моей черепушке. Память реципиента здорово помогала осваиваться в местных реалиях.
Только от него я и мог знать, что Пашка Каблук, он же Павел Александрович Матвеев, держал сапожную точку на рынке — ящик, табурет и три банки ваксы со щеткой.
А что интересно, дыхалка у Каблука была не ахти, ему как туберкулёзнику пришлось даже бросить курить. Тяга к табаку, обретенная ещё в детстве, была у него зверски сильной, вот он и приучился себя к семечкам. Грязными пальцами лузгал их, оставляя после себя россыпи шелухи, где бы ни сидел. Да и потом, Каблук и вправду не только ваксил, настоящим сапожником был. И ножичек у него водился сапожный, с угловатым кончиком и широким клинком. Когда я увидел порезы на шее у трупа, сразу сообразил: похоже на след от канцелярского ножа с косым лезвием. Вот только канцелярских ножей в этом времени ещё не народилось, а сапожный нож — этот похож очень, разве что клинок пошире.
А ещё поговаривали, что Пашка был ушами и глазами Марьяна — того самого бандита, чьи дерзкие налёты на склады, магазины и инкассаторов ставили в тупик весь угрозыск.
Марьян считал себя анархистом, которому власть не указ, потому действовал нагло, но вынужден был менять лёжки. Укрывался то на окраинах, то в деревнях, и везде у него были свои люди.
А Пашка чинил и чистил башмаки, лузгал семечки и слушал, слушал, о чем люд бормочет. Идеальный у него наблюдательный пункт — эта базарная площадь. Информацию, конечно, он сливал потом Марьяну.
Оставив судмедэксперта и прокурорского оформлять бумажки на месте, мы с капитаном, собачником и оперативником Зуевым загрузились снова в автобус и двинули к рынку.
Пашка жил через два дома от базарной площади, в малюсенькой комнатке коммунальной квартиры. Я это помнил, потому не раз Кочерге приходилось таскать сюда штиблеты уважаемых воров на починку, подносить на дом мастеровому, как мальчику на побегушках. Да уж, стыдно мне за тебя, Алёша Кочерга. Но ничего. Теперь всё будет по-другому.
Коммуналка встретила нас запахом мокрого белья. В коридоре на длинной, почти бесконечной стене висели жестяные тазики. С общей кухни, откуда валил густой пар, вышла женщина в переднике и с закатанными по локоть рукавами. Красная от жары, волосы прилипли ко лбу — хлопотное это дело, бельё кипятить. Привычка военного времени: заразы хватало до сих пор.
— Вы к кому это? — охнула она, увидев погоны. — Опять мой Ефимка набедокурил?
— Сапожник дома ли? — бросил Степнов, не вдаваясь в подробности.
— Не знаю. Может, у себя в комнате закрылся, — она вздохнула и с заметным облегчением добавила: — Так вы не по душу моего муженька. Ну, и слава те хоспади.
Капитан молча прошагал по коридору, я за ним. Зуев и Петров с собакой остались снаружи караулить пути отхода по поручению начальника. Правильно, опер из Степнова, может, и не академический, но базовые вещи он знал.
Бум-бум! Степнов засадил кулаком по филёнчатой двери так, что с потолка посыпалась известка.
— Милиция! Открывай!
Грубо работает. Надо бы аккуратнее. Надо было мне… Ну да ладно, тут пока другие методы.
За дверью послышалось торопливое шебуршание, скрип половиц.
— Иду, иду! Кого там принесло? — донёсся недовольный голос Пашки.
Я сразу понял, что притворяется, гад. Голос-то шёл не от двери, а от окна.
— Окно! — коротко бросил я. — В окно полезет.
— Там стоят уже, — спокойно ответил капитан, вытащил наган и ударом ноги вышиб дверь.
Та грохнула, распахнулась, и мы увидели Пашку — тощего мужика в засаленной майке, — который уже перекидывал ногу через подоконник.
— А ну стоять! — Степнов в два шага подскочил к нему, дёрнул за ремень и стянул обратно в комнату. Пашка шмякнулся задом на пол и захлопал глазами.
— Куда это ты собрался?
— Так это… Я думал, бандиты. Напужали вы меня, товарищ начальник! — Пашка заморгал и даже изобразил на лице что-то вроде радости. — Ой, а это милиция! Фух, чуть в портки не напрудил.
— Я же сказал — милиция, — Степнов убрал наган в кобуру.
— Дык это самое, товарищ начальник, давеча склад на Третьяковской тоже в форме грабанули, и с погонами. Весь город гудит. Мало ли, кто в дверь ломится. Времена нынче такие, сами знаете.
— А почему обычный сапожник бандитов боится? — спросил я, привалившись к дверному косяку.
— О! Кочерга! — Пашка вытаращил на меня глаза. — А ты чего здесь? Ты что, мильтоном заделался?
— Понятой наш, — отрезал капитан, кивнув на меня. — Ты по сторонам не зыркай, а отвечай. Где был сегодня ночью?
— Ясное дело, где. Спал. Где ж мне ещё быть?
— Кто может подтвердить?
— Дык один спал.
— Собирайся. В отдел поедем. Разговор есть.
Степнов прошёлся по комнатке, три шага от стены до стены, развернуться негде. Взял со стола кулёк тыквенных семечек. Повертел в руках, понюхал.
— А что случилось-то? — заканючил Пашка. — Мне же на работу. У меня там ботинки починять надо, — он тоскливо махнул в сторону раскрытого окна, за которым маячила физиономия Зуева. — Граждане ждут.
— Нужно обыскать комнату, — сказал я Степнову.
— Зачем? — удивился тот.
А я уже открывал ящик хлипкого столика, заваленного обрезками кожи и банками с гвоздиками.
— Не имеете права! — вдруг взвизгнул Пашка. — У вас ордер есть?
— Вот тебе ордер, — Степнов коротко ткнул его кулаком в живот.
Пашка крякнул, согнулся и сел на панцирную кровать, зло зыркая то на меня, то на капитана.
А я быстро нашёл то, что искал. В глубине ящика, под обрезками, лежал сапожный нож. Вымытый — наверное, Каблук не каждый день так его чистил, как нынче, но на рукояти, обмотанной тканевой изолентой, остались бурые разводы. Кровь, выходит, не отмылась до конца. Грубая ошибка, не избавился от орудия убийства.
Впрочем, откуда Пашке знать такие премудрости.
— Это что, кровь? — Степнов взял у меня нож, повертел на свету от окна.
— Какая ещё кровь? Ржавчина! — Пашка замахал руками. — Сапожный нож, он от сырости ржавеет!
— Экспертиза покажет, — довольно усмехнулся Степнов.
— Да что случилось-то⁈ — Пашка всё ещё тянул свою песню.
— Часы надо ещё поискать, — сказал я.
— Какие часы? — одновременно повернулись ко мне Степнов и Пашка.
— Вчера у кривоноса, у Мельникова, на руке были «Кировские». А на трупе их нет. Думаю, убийца позарился. Убил, а часики снял. Грех не снять, вещь нынче ценная — а остывающему гражданину они уж не нужны.
— Какого ещё Мельникова⁈ — возмутился Пашка. — Какие часы⁈ Товарищ начальник, что за беспредел⁈ Я честный советский труженик! Я, между прочим, инвалид! У меня лёгкого одного нет!
Мы, не слушая его, тут же обшарили комнату, но часов не было. Я уже начал думать, что промахнулся, когда в дверь постучали.
— Пашка! — в дверь заглянул мужичок в несвежей рубахе и мятых галифе, с хитрыми маслянистыми глазками. — Пашка, ты дома?
— Гражданин, здесь идёт следственное мероприятие! — рявкнул на него капитан. — Покинуть помещение!
— Погоди, погоди, Николай Николаевич, — я осадил начальника УГРО и повернулся к мужичку. — Заходи. Что хотел?
Мужичок замялся, покосился на капитана, но всё же вытащил из кармана свёрток из газетной бумаги.
— Да вот… Часики-то ить не идут. Пашка, паскуда, продал мне, а они то ли сломанные, то ли чего. Стоят намертво.
— Когда продал? — прищурился капитан.
— Дак утром сегодня. За две булки хлеба. Вот мой хлеб, между прочим, — он кивнул на раскрытую хлебницу на Пашкином столе. — Требую обратно!
Мужичок развернул свёрток. На газете лежали наручные часы — «Кировские», с массивным серебристым корпусом и кожаным ремешком, потемневшим от пота.
— Целые они были, — обречённо вздохнул Пашка и опустил голову. — Я же тебе говорил, не крути заводную головку до упора.
А я уже взял часы, повернул к свету. Вроде бы, такие и были на руке осведомителя вчера. Повертел, посмотрел и передал капитану.
— Где взял? — спросил тот у Пашки.
— Так купил. На рынке. Неделю назад ещё.
— Врёшь, — Степнов хищно ощерился и махнул часами. — Мои это часики. Я лично их Мельникову подарил, за работу отблагодарил, из своего кармана, так сказать, наградил. Вот и царапина на крышке, видишь? А ремешок вот тут отходил, я сам его в мастерскую носил подшивать.
Пашка побелел.
— Ну, я тогда пойду, — мужичок с хитрыми глазками цапнул свои булки хлеба и попятился было к двери.
— Стоять, гражданин. Свидетелем будете, — приказным тоном проговорил Степнов и повернулся к Пашке. — Ну что, сапожник. Приплыл.
Пашку вывели, затолкнули в автобус. Зуев и Петров с овчаркой загрузились следом. Ехали обратно молча, только Пашка шмыгал носом и косился на меня с нескрываемой злобой.
Когда вернулись в отдел, Степнов долго молчал, глядя в окно. Потом повернулся ко мне.
— Слушай, Кочергин. Как ты его вычислил?
— Я же говорю, каждого в городе знаю. Глаз-алмаз, наблюдательность. Так что могу пригодиться.
Хотелось сказать, что с оперативной работой и агентурой у нынешнего угрозыска, видать, совсем швах, но я прикусил язык. И без того Степнов уже много странного во мне разглядел. Пока моё воровское прошлое позволяло выдавать всё за уличную смекалку и тем поддерживать легенду. Лёшка Кочерга, мол, знает, потому что жил на улице и якшался со всяким контингентом. Пока прокатывает, а всё-таки тут аккуратно надо, с умом.
В глазах капитана что-то потеплело. Совсем немного, на полградуса, но я заметил. Потом он нахмурился, вздохнул и проворчал:
— Ну не знаю. Странный ты какой-то, Кочергин. И я по-прежнему уверен, что ты с Марьяном связан. Но раз вычислил верно, то скажи: зачем сапожнику понадобилось убивать моего осведомителя?
— Вот это мы сейчас узнаем. Допросить надо.
— Ясен пень, допросим, — кивнул он.
— Можно и мне на допросе побыть?
— Это ещё зачем?
— Ну, я его знаю. Если будет врать — маякну.
— Вот ты шустрый, как вошь на гребешке, — вздохнул Степнов и махнул рукой. — Ладно. Поприсутствуешь.
Кабинет начальника УГРО выглядел как большинство казенных помещений этого времени. Тяжёлый довоенный сейф в углу, деревянная тренога-вешалка, на которой висела шинель. Шкаф для бумаг с отломанной дверцей, подпёртой табуреткой. На стене портрет Сталина, рядом — Дзержинского. И черный телефонный аппарат с тяжеленной трубкой.
— Ну, рассказывай, Павел Александрович, — Степнов откинулся на стуле и сложил руки на груди.
Каблук смотрелся печально — взмок до безобразия, глаза грустные, будто вот-вот всплакнет. Я расположился тут же, на старом диване с потрескавшейся чёрной кожей, и пока помалкивал.
— Кто тебя послал? На кого работаешь?
— Да ну, начальник… Никто не посылал. Ну, выпили мы с ним. Повздорили. Ну, я его чиркнул ножичком сгоряча. Бес попутал. А часики прихватил, чтобы добру не пропадать.
— А чего повздорили-то? — спросил я с дивана.
— Это известно из-за чего, — Пашка изобразил на лице виноватую физиономию. — Из-за баб. Из-за чего же ещё мужики могут по пьяни передраться?
Пашка понимал, что если выдаст свою связь с Марьяном, то бытовуха превратится совсем в другую квалификацию. И продолжал валять дурачка. Для сапожника он это делал ещё вполне грамотно, надо отдать ему должное.
— Эх, — проговорил я, покачивая ногой, — сколько же из-за баб судеб загублено. Без них пропадёшь, а с ними завоешь. Да, Паша?
— Ну да, а я что говорю… — Пашка понуро опустил голову.
— У убитого-то сеструха, я слышал, просто загляденье, — сказал я мечтательно, разглядывая потолок. Грудь, что два бидона, попа — во. Видная. Наверное, ты к ней подсватывался, а Мельников тебя приревновал. Знаю, ты по бабам ходок. Ух, Паха, в этот раз не пофартило тебе…
— Ну вот! Я же говорю! — Пашка аж оживился и закивал. — Да, из-за сеструхи его!
— А разве у убитого была сестра? — Степнов с удивлением посмотрел на меня.
— Такой, с «бидонами», точно нет, — сказал я. — Я ж ее только сейчас выдумал.
Пашка так и замер с открытым ртом. Потом скрипнул зубами.
— Вот сука! — Степнов схватил Пашку за грудки и притянул к себе. — Врёшь мне, тварь! Говори правду, не то к стенке пойдёшь!
— Я! Я… Это всё Марьян! — Пашка затрясся и затараторил, глотая слова. — Он велел! Я ж ему информацию собирал! Сидел на рынке, пыль глотал, башмаки подшивал да слушал! Говорю ему — возьми к себе в команду! А он: докажи, что смогёшь. Вот тебе первое задание, убери гнилого человечка, стукача.
— Так я и знал, что это дело рук Марьяна, — прошипел Степнов сквозь зубы. — Где вы с ним встречались?
— Да я с ним лично и не виделся! Куда-а! Через посыльного! На рынке! Приходит человек, передаёт, что делать. Ну и…
— Так, — Степнов весь навострился. — Когда следующая встреча?
— Так они ж не говорят заранее. Сами приходят, когда надо.
— Тьфу ты, пропасть. А тебе, значит, честный труд не по нутру был? — с презрением процедил Степнов. — В бандиты хотел податься? Людей грабить?
— Да, конечно, меня же государство не грабит! — огрызнулся вдруг Пашка, и в его голосе прорезалась обида. — Я вон еле-еле наскребаю, чтобы хлебные карточки отоварить! Про мясо и забыл, когда вкушал! Рыба — максимум, и то в очереди полдня стой! А в коммерческом магазине цены в десять раз выше, чтоб закупиться — зубы на полку сложишь! И это так ваше государство о своих людях заботится?
— Заткнись, сука, — тихо сказал Степнов. — Честный нашёлся.
И врезал Пашке в скулу. Тот опрокинулся вместе с табуретом, загремел по полу.
— Сержант! — крикнул Степнов в сторону двери.
Дверь распахнулась, показалось лицо конвоира.
— Увести.
Пашку подняли и выволокли. Степнов закурил папиросу, подошёл к раскрытому окну и долго смотрел на улицу, пуская дым. За окном грохотал трамвай, кричала торговка пирожками. Обычный летний день.
— Вот, Кочергин, — проговорил он, не оборачиваясь. — Кровь на войне проливали, чтобы потом такие гниды грабили и убивали простой народ. Ничего. С его чахоткой он в колонии долго не протянет. Сука. Туда ему и дорога.
Он машинально тронул на гимнастёрке орден Красной Звезды. Правильный мужик Степнов, крепкий, но импульсивный. Бывший фронтовик, привык решать вопросы напрямую. Оперативную работу постигает, что называется, с колёс, академий не заканчивал. Надо бы его аккуратно направить. Подбрасывать идеи так, чтобы он считал, что сам додумался.
— Что с ним будет? — спросил я.
— Сейчас прокурорский следак приедет, показания снимет, и поедет Пашка в изолятор.
— Погоди, Николай Николаевич. Это же мелкая сошка. Прихвостень.
— Так и что ж, его не сажать, раз мелкий? — сквозь зубы процедил тот.
— Да я не о том. Тебе ведь Марьян нужен.
Степнов обернулся и уставился на меня.
— А Пашка сказал, что с ним связной связывается периодически, — продолжил я. — Давай его выпустим.
— С ума сошёл?
— Не по-настоящему. Нужно его заставить работать на нас. Пускай идёт обратно на рынок, чинит башмаки, лузгает свои семечки и ждёт, когда придёт следующее задание. А мы возьмём связного и через него выйдем на Марьяна.
Степнов некоторое время молчал, и я видел, как за его взглядом тяжело ворочается мысль.
— Ну ты, Кочерга… Ну котелок у тебя, конечно, варит. Слушай, ты часом не в разведке служил? Хотя какой из тебя, сиделого, разведчик, — он помолчал. — А если сбежит?
— Надо так обработать, чтобы и мысли не было. А если попробует — обложить. На хвост, то есть, посадить надёжных людей, чтобы наблюдали за ним днём и ночью. Мы так делали, когда жирные кошельки вели, — я чуть не ляпнул «на оперативном сопровождении», но вовремя прикусил язык. — Щипач же настоящий один не работает. Один наводку даёт, второй ведёт и на стрёме стоит, а тот, кто отрабатывает — филигранным мастерством вытягивает кошелёк на ходу. Бывает, по парам работают, передают друг другу. Командная игра.
— А я-то думаю, — Степнов прищурился, — как так получается: карточки хлебные воруют и на рынке, и на площади. Мы вроде берём того, кого, сами там или граждане, видели, как в карман лез, а он пустой…
— Ну так потому и пустой, что он не один работает. Передал уже, скинул. И Пашка у нас будет под присмотром.
— Ладно, — сказал капитан. — Подумаю я над твоим планом. Вот только скажи… Как Марьян узнал, что Мельников на меня работает? Я ведь думал, это ты ему стуканул.
— Не знаю… Может, в отделе есть у Марьяна свой человек?
— С ума сошел? В милиции?
— Ну а как еще. Крыс да кротов развелось…
Я даже сплюнул, будто речь шла и вправду о грызунах.
— Разберемся… На сегодня все.
— Ну так что насчёт работы? — напомнил я, хитро прищурившись. — Я же доказал свою, так сказать, приверженность правопорядку, товарищ капитан.
Степнов посмотрел на меня долгим испытывающим взглядом. Помолчал.
— Есть что-то в тебе такое, Кочергин, чего я поначалу не разглядел. Признаю. Но твоя биография, знаешь ли, не способствует карьере в милиции. Сколько согласований надо будет пройти… Это тебе не дворником устроиться.
— Ну так давай я хотя бы рапорт напишу. Для начала.
— Какой рапорт?
— На работу.
— А, чёрт с тобой, — он махнул рукой, вытащил из ящика стола лист желтоватой бумаги и пододвинул ко мне чернильницу. — Пиши. Начальнику отдела милиции… Прошу принять меня на службу в органы внутренних дел по собственному желанию. Дата, подпись.
Я чуть было по привычке не начал строчить уверенным почерком, но вовремя спохватился. Для виду покрутил перо в пальцах, поставил кляксу, смял листок.
— Ты бумагу-то не переводи, казённая всё-таки, — Степнов поморщился и достал второй листок.
В этот раз я старался. Царапал аккуратно, и двигательные навыки письма чернилами, доставшиеся от Кочерги, помогали. Перо скрипело, буквы ложились коряво, но разборчиво.
— Всё, готово, — я помахал листочком в воздухе, подул, чтобы высохли чернила. — А чего-то блёклые чернила, Николай Николаевич.
— Ну так напряжёнка со всем. Разбавляем, — он забрал рапорт и тут же спрятал в сейф. — Завтра с ним пойду к начальнику. Когда план по мероприятию с сапожником будет готов.
— Ну, тогда я свободен?
— Иди уж. Много тебя сегодня в моей жизни, Кочергин.
— До завтра, Николай Николаевич, — сказал я и направился к выходу.
Степнов что-то проворчал в ответ и снял трубку телефона. Я уже не слушал.
Вышел на крыльцо отдела, вздохнул полной грудью. Воздух свободы. Солнце припекало, от нагретого булыжника поднимался горячий воздух.
Хорошо. Отоспаться бы, помыться и поесть.
И тут меня щёлкнуло. А где, собственно, я живу?..
Я стоял на крыльце горотдела, щурился на солнце и добросовестно ковырял память реципиента. Лёшка Кочерга, двадцать пять лет, родился в этом городе. Должен же где-то ночевать, собачий ты потрох.
Потом просто вышел на улицу, и ноги сами понесли. Интересная штука — чужой мозг, ставший моим. Я не мог выковырять из его глубины нужный адрес, как ни старался, но рефлексы работали. Ноги знали дорогу и уверенно тащили меня по разбитым улицам мимо пацанов, гоняющих консервную банку. Оставалось только довериться и не беспокоить.
Перед глазами всплыла старая панцирная кровать с ватным матрасом и серым одеялом. Тёмная комната с одним окном. Подробности пока Лёшкин мозг не выдал, но направление держал.
Я прошёл мимо кирпичного здания с вывеской «Городская баня № 2». Под вывеской висело рукописное объявление на фанерке: «Мужские дни — вторник, четверг, суббота. Женские дни — понедельник, среда, пятница. Воскресенье — санитарный день. Администрация».
Рядом приколот ещё один листок: «Граждане! Запрещается стирать белье в помывочном отделении! Нарушители будут удалены. Зав. баней Ковригин Г. П.»
Эх, баня. Помыться бы. Ночь в КПЗ не придавала свежести, и от рубахи моей уже, кажется, шарахались бродячие собаки.
Я свернул за угол, и тут же сзади раздался натужный рёв двигателя. Пешеходам тут удавалось ходить по мостовой — машин мало. Но сейчас я свернул на тротуар, пропуская транспорт.
Чёрная потрёпанная «эмка», ГАЗ М-1, с мятым бампером и треснувшей фарой, проползла мимо меня и вдруг остановилась рядом. Двигатель продолжал тарахтеть на холостых.
Задняя дверь распахнулась.
— Кочерга! Братишка! — свернул золотыми фиксами тот, кто сидел внутри.
Чернявая глумливая морда, кучерявая, как барашек, красные глаза с весёлым и одновременно мёртвым блеском и тараканьи усики. Я быстро оглядел внутренности авто. На переднем сиденье рядом с водителем разглядел обрез, небрежно прикрытый мешковиной. У чернявого на поясе висело сразу две нагана, и ещё из-за голенища сапога торчала финка. За рулём сидел здоровенный бугай с бандитской рожей, на меня он не смотрел, впился глазами в дорогу.
— Садись, подвезу, — чернявый похлопал по сиденью рядом с собой. — Ну что же ты застыл, Кочерга? Тебе менты головушку совсем отбили? Не узнаешь своего кореша?
Память реципиента внезапно включилась, и меня обдало холодом от макушки до пяток.
Передо мной был Семён Марьянов. Глава банды, гроза города по прозвищу Марьян. И он приехал за мной.
— Чё застыл, Кочерга? — Марьян перестал улыбаться. Фиксы спрятались за губами, а глаза стали колючими. — Садись в машину. Разговор есть.
Я сел на заднее сиденье, за спину водителю. Мгновенно оценил обстановку: если Марьян приглашает прокатиться и при этом улыбается, значит, пока меня в чём-то подозревать не думает. Иначе я бы уже получил маслину прямо на тротуаре, ну или россыпь картечи из того обреза, что на переднем сиденье.
— Эк тебя, Алёша, помотало! — лыбился Марьян, разглядывая мой замызганный вид. — Как из канавы вылез.
Машина тряслась по разбитой мостовой, объезжая выбоины и обгоняя телеги. Марьян периодически тянулся к гудку мимо водителя и давил на клаксон, разгоняя прохожих с дороги. Люди шарахались, провожали глазами чёрную «эмку». А Марьян наслаждался, чувствовал себя хозяином города и не считал нужным этого скрывать.
Номер автомобиля я пока не разглядел, но как только будет возможность — запомню. Ликвидировать Марьяна прямо сейчас? Мысль мелькнула и ушла. Не жравши, не спавши толком, не отойдя ещё от той сивухи, что пили у в рюмочной. За рулём, впереди, бугай по кличке Бивень, с загривком борца. А Марьян, хоть и выглядел скорее хлыщом, чем бойцом, был жилистый, крепче, чем казался с виду. Отдохнувший, выспавшийся, при двух наганах и финке за голенищем.
Не так я себе его представлял. Если бы это было кино, на роль главаря банды скорее подошёл бы как раз Бивень — угловатая морда, спрятавшиеся под бровями маленькие глазки. Ну конечно, только глянь, сразу видно, главарь шайки, предводитель убивцев и воров. Но в жизни всё наоборот. Главари всегда выглядят проще, интеллигентнее и опаснее, чем их подручные. Это я за двадцать лет усвоил крепко.
— Что молчишь? — продолжал улыбаться бандит. — Рассказывай, как от ментов улизнул.
А ему, оказывается, всё известно. Надеюсь, правда, что не совсем всё.
— Мусора рюмочную накрыли, — сказал я, стараясь говорить с ленцой, как полагается блатному. — Загребли всех скопом в каталажку. Я пьяненьким прикинулся, отлежался на шконке, утром выпустили как мелкую сошку. Они там ищут, кто ихнего сыскаря завалил. Как его, то ли Кулебякин, то ли что-то такое…
— Кулешов, — спокойно сказал Марьян. — Слишком шустрый был это оперок, вот и поплатился.
А потом сверкнул золотым зубом и добавил:
— А ты, значит, выкрутился. Молодец, Кочерга. Я в тебя всегда верил.
Верил. Как же. Небось, только что вспомнил, как меня зовут.
— Надоело мне всё это, Марьян, — я насупился и отвернулся к окну. — Западло мне какие-то мелкие поручения исполнять. Уже бы стоящее дело поручил. Братва потешается, дескать, Кочерга только и может, что кошельки щипать да в форточку нырять за барахлом.
— О, — Марьян приподнял брови. — А ты, значит, у нас для серьёзных делюг созрел?
— Созрел, — буркнул я. — А чего? Тебе же нужны надёжные люди.
— Люди-то всегда нужны, — хмыкнул тот. — А вот ты человека на перо посадить сможешь, коли дело того потребует?
Неужели думал этим вопросом напугать? Я только цыкнул:
— Если заплатишь хорошим рубликом, как своим пехотинцам, отчего же? И на мокруху подпишусь, но с подготовочкой. Я ж кошельки щипал не наобум, там, знаешь ли, своя тактика.
— Ох, как ты красиво говоришь, — Марьян расхохотался и хлопнул по плечу водителя. — Слышь, Бивень? Возьмём в банду Кочергу! Гляди-ка, какое рвение у парня!
Бивень что-то буркнул, не отрывая глаз от дороги. Неразговорчивый тип. Бивень… Кличка, вроде, на слуху, но память реципиента выдавала воспоминания порциями: увидел человека или имя услышал — и что-то вспомнил, да и то не сразу. А вот если вслепую ковырять, то ни черта не всплывает. Будто после амнезии. Ну ничего, освоюсь. Мне не привыкать.
— А куда мы едем? — спросил я.
— Увидишь, — подмигнул Марьян и погладил свои тараканьи усики, набриолиненные до угольного блеска, неприятно оттягивая при этом вверх губу и показывая зубы.
Машина тем временем выехала на окраину города, миновала приросшую к городу деревеньку с покосившимися избами и огородами, где между изгородей бродили куры, и остановилась у крайнего дома с высоким глухим забором из потемневших досок. К забору примыкал густой березняк.
— Приехали! — Марьян выскочил из автомобиля с прытью, которой позавидовал бы двадцатилетний. — Заходи, Кочерга, гостем будешь.
— Спасибо, Марьян, — сказал я, изображая благодарность. — Не забуду твою доброту.
— А у нас не добротой платят, а службой.
— Служат в армии, — гнул я свою линию.
— Это ты правильно заметил. Пусть будет ещё точнее: не службой, а именно служением.
— Звучит, будто Господу Богу.
— А мне нравится, — усмехнулся Марьян и раскинул руки, подставляя лицо солнцу. — Хорошо-то как! Эх!
Несмотря на июньскую жару, одет он был будто английский посол на приёме: твидовый пиджачок в мелкую клетку, отглаженные брюки, белые кожаные штиблеты без единого пятнышка грязи. Рядом с ним я в своих обносках смотрелся как бродяга подле конферансье.
Мы вошли в ограду. У калитки изнутри стоял бандюган с обрезом — часовой, стало быть. Марьян привёз меня прямо в своё логово. Вот это я удачно прокатился.
Запомнил дорогу. Запомнил ориентиры: деревенька, берёзовая роща слева, просёлок метров триста от последнего дома, высокий забор. Теперь бы только добраться до Степнова и всё это ему вывалить.
Вошли в просторный дом. За широким дощатым столом, уставленным бутылками и закуской, сидели бандиты. Я насчитал пятерых. В углу на тумбочке стоял патефон, и из раструба сипели: «С одесского кичмана сорвались два уркана». Пластинка шипела и потрескивала, игла подрагивала на заезженных бороздках.
Среди сидевших за столом выделялся один — невысокий, но кряжистый и широкоплечий, с покатым массивным лбом и колючим взглядом из-под густых щеток бровей. В глаза бросалось бурое родимое пятно на левой щеке, размером с пятак, будто клякса от чернил. Меченый. Кличка всплыла в голове сама. Правая рука Марьяна. Видел его Кочерга до этого пару раз. Из бывших полицаев, при немцах старостой был, участвовал в расправах над деревенскими за помощь партизанам. Выглядел он и теперь немного деревенщиной, угловатый, будто только со стройки, руки-лопаты. Вот только глаза умные и хитрые. С таким держи ухо востро.
— Что за похоронный марш? — поморщился Марьян, косясь на патефон.
Не дожидаясь ответа, подошёл, откинул иглу, снял пластинку и швырнул об стену. Та разлетелась чёрными осколками по полу. Никто за столом даже бровью не повёл. Привыкли, видать, к его эксцентричным выходкам.
Марьян порылся на полке, вытащил другую пластинку, сдул пыль, аккуратно примостил на диск. Опустил иглу.
Из раструба полилась музыка. Классика какая-то. Торжественная, с нарастающим напряжением, будто кого-то ведут на эшафот, а толпа ликует.
Марьян прикрыл глаза и прошёлся по комнате, взмахивая руками, словно дирижировал невидимым оркестром. Бандиты молча переглядывались. Меченый даже не шевельнулся, только буравил меня тяжёлым немигающим взглядом, будто чуял, что я не тот, за кого себя выдаю.
— Ну, братцы! — воскликнул, наконец, Марьян, развернувшись на каблуках. — Смотрите, кого я привёл! Мусора малину накрыли. Хороший был кабак, замечательный. Теперь его придётся просто спалить, от греха. И да, этого… — он пощёлкал пальцами, вспоминая. — Который там разливает и харчи подаёт, как его…
— Коростель его погоняло, — подсказал Меченый, не сводя с меня внимательного взгляда.
— Да, Коростеля в расход.
— Марьян, да он же свой человек, — подал голос пухлый бандит с красным лицом, сидевший в торце стола.
Пухлый — сейчас это редкость, повсюду голод, а этот жировал неплохо, хотя нездоровый цвет лица и грязный платок, которым он то и дело промокал потную физиономию, намекали скорее на диабет, чем на хорошую жизнь.
— А тебя я спрошу, когда понадобится умный совет, — слишком игриво ответил Марьян, обращаясь к пухлому. — Некогда нам разбираться, кто свой, кто чужой. Он мог быть стукачом. И лучше нам после такого хвосты зачищать, если хотим ещё вволюшку пожить. Забыли, почему мы до сих пор на свободе? Не потому, что фартовые, а потому, что Марьян, — он ткнул себя пальцем в грудь, — видит всегда наперёд. Марьяна просто так не провести. Да, Кочерга? — хлопнул он меня по плечу. Ну?
— Не слышал такого, чтобы кто-то Марьяна обманул, — сказал я, догадавшись, чего он хочет.
— Молодец! — он снова хлопнул меня по плечу и обвёл взглядом присутствующих. — И мусоров мы в этом городе под каблук забьём, и везде у нас свои люди будут, и каждый житель будет — а? — он картинно приставил руку к уху: — слово наше ловить!
Марьян шагал под увертюру, разглагольствовал и наслаждался собственной артистичностью. Накручивал на палец свой тараканий ус, взмахивал рукой. Ну вот точно же, конферансье, а не бандит. В моё время такие становятся бизнес-тренерами или блогерами. А тут — главарь вооружённой банды. Вот тебе и времечко.
— Давить мусоров надо, — проворчал Меченый, зыркнув на меня исподлобья. — Степнова первого в расход. А то пока мы тут лясы точим, в городском отделе столько наших чалится. Если мы их не вырвем из лап ментов, у братвы вера может пошатнуться. В тебя, Марьян.
— Цыц! — прикрикнул Марьян и сверкнул глазами. — Не сметь! Никогда во мне усомниться никто не смейте! Я вас из грязи вытащил, людьми сделал! Не бросим мы наших братовьев, не бросим, я думаю об этом день и ночь!
Говорил, правда, он это слишком весело и легкомысленно, а еще воздел руки к потолку, как проповедник на амвоне. Потом вдруг успокоился, одёрнул пиджак и сказал уже деловым тоном:
— А пока — встречайте пополнение, — махнул он в мою сторону.
— Какое это пополнение? — фыркнул пухлый. — С каких это пор мы щипачей берём? Мелкая сошка.
— Ах да! — Марьян хлопнул себя ладонью по лбу. — Совсем забыл!
Он вытащил наган, с характерным щелчком оттянул курок большим пальцем и навёл ствол на пухлого. Тот поперхнулся, раскрыл рот, хотел что-то сказать.
Бах!
Аккуратная дырочка во лбу, и пухлый завалился со стула на пол.
Бандиты повскакивали с мест, но что показательно — возражать никто не смел. Меченый даже не вздрогнул, сидел как сидел, только покосился на труп, как на что-то сугубо неприятное. Впрочем, без особого интереса.
— Прошу прощения, друзья, — как ни в чём не бывало, воскликнул Марьян и спрятал наган. — Вы же помните первое правило нашей семьи?
— Стукач должен сдохнуть, — глухо сказал кто-то.
— А при чём тут он? — загудели остальные, глядя на труп.
— А при том, что это брат Мельникова. Того самого, который нас сливал мусорам. С которым Паша Каблук уже разобрался.
— Так, может, он и ни при чём был…
— А мне какая разница? Брат за брата в ответе. Мы потому и семья, — отрезал Марьян. — Уберите с глаз. Воняет уже.
Он плюхнулся на венский стул, так что тот жалобно под ним скрипнул, придвинулся к столу, налил себе полстакана водки и залпом выпил. Хлопнул стаканом о стол. Бандиты, не теряя времени, исполняли приказ и уже вытаскивали труп за ноги в сени, оставляя на полу бурый размазанный след.
— Ну, что встал? — обернулся ко мне Марьян. — Алёша, ты садись. Выпьем за твоё вливание.
— Да мне бы сначала умыться, — я демонстративно осмотрел свои грязные руки, обноски, рубаху в пятнах. — Я ж с виду хуже вокзального бродяги.
— А, ну, иди. Рукомойник на улице, — махнул Марьян.
В это время в комнату вошла женщина. И все разговоры — что дальше, как быть, что сказать — в моей голове разом стихли.
Фильдеперсовые чулки со швом — женский фетиш сороковых, попробуй такие достать, за них на барахолке месячную зарплату просят. Тёмная атласная юбка чуть ниже колена, белая блузка с глубоким воротничком, локоны уложены волной, как у Любови Орловой в «Весёлых ребятах». На вид лет тридцать, может, чуть больше, под слоем пудры не разберёшь, но одно верно как божий свет — дамочка была хороша.
Вот только ни один из присутствующих бандитов на неё даже не посмотрел. Будто мимо прошла не женщина, а старушка.
В следующую секунду я понял почему.
— Сёма! — проговорила она низким бархатистым голосом, от которого у нормального мужика мурашки шли по коже нешуточного калибра. — Что за пальба опять? Я же тебе говорила — не стреляй за столом. Выведи на улицу, если приспичило.
— Эля, душа моя, сестрёнка! — Марьян расплылся в искренней улыбке. — Ну не называй ты своего брата Сёмой. Я тут, вроде как, глава большой семьи, — он обвёл рукой комнату.
— А как же мне тебя называть?
— Как все. Марьяном.
— Нет уж, Сёма, я же не урка какая.
Сестра. Вот почему на неё никто не пялился. Сестра Марьяна. Тронь её не то, что пальцем, а хоть взглядом, и тебя найдут в канаве с аккуратной дырочкой, как у пухлого.
— Ой, а это кто у нас такой грязненький? — Эля заметила меня и улыбнулась с нескрываемым любопытством.
— Мой новый человек, — отмахнулся Марьян. — Иди покажи ему, где рукомойник.
— Тут рукомойником не обойдёшься, — хитро прищурилась Эля, оглядев меня с головы до ног. — У нас баня со вчера не остыла. Конечно, не попаришься, но привести себя в порядок можно.
— Ну, покажи баню. И дай ему какие-нибудь вещи из шкафа, поприличнее, — поморщился Марьян. — А то и правда вокзальная гопота лучше выглядит.
— Пойдём, — проговорила Эля и направилась к выходу.
Я двинулся за ней. Из-за стола до меня донеслось, как Меченый буркнул Марьяну вполголоса:
— Мутный этот Кочерга. Нельзя ему верить.
Слух у меня в молодом теле работал отменно, каждое слово разобрал. Меченый, выходит, меня раскусил, чутьё-то у полицая звериное. В войну выжил и сейчас кому хочешь глотку перегрызет. Надо быть осторожнее.
А я уже прикидывал, как отсюда смыться и сообщить Степнову, где логово банды. Вот только… Устал я зверски, жрать хотелось так, что желудок уже не урчал, а выл. Если рвану сейчас, это надо будет пересечь просёлок и добраться до города пешком. А у них тут машина, телеги, лошади. Нагонят и закопают в лесу.
Нет, пока они меня принимают за своего, нужно играть дальше. Помыться, переодеться, подкрепиться. А уходить — это лучше ночью. Хотя… Если сбегу, они мгновенно почуют неладное и сменят лёжку. Ищи-свищи потом. У Марьяна таких блатхат по округе наверняка не одна, а с десяток. Да и не обязательно на хату, могут ведь и в лес уйти — это Марьян наверняка только с виду такой лощеный и за ноготочками следит, а сам-то тертый.
Нет. Нужно, чтобы они сами отправили меня в город. С каким-нибудь заданием. Тогда и побег объяснять не придётся, и лёжка не сгорит.
Эля тем временем остановилась у шкафа в сенях, порылась и вытащила поношенные, но вполне приличные брюки, кожаный ремень, клетчатую рубаху и серый полотняный пиджак.
— Держи, — сказала она, протягивая мне стопку одежды.
— Вот это спасибо. Меня Алексей зовут, — улыбнулся я.
— Несказанно рада знакомству, Алексей… Элеонора. Можно просто Эля, — она жеманно протянула изящную ручку с накрашенными ногтями.
Я взял её руку, пожал, тряхнул по-пролетарски. Наверное, надо было поцеловать, но раз уж я нынче играю неотёсанного воришку, то играю до конца. Со смаком.
И Эля не поморщилась, а скорее сожмурилась в ответ на этот жест.
— Пойдём, покажу, где баня, — сказала она и пошла по тропинке за дом, покачивая бёдрами.
Чем-то она напоминала братца: так же картинно рисовалась, так же любила быть в центре внимания. Но, в отличие от Марьяна, ей для этого не требовалось стрелять в людей за обеденным столом.
Бревенчатая банька стояла за домом, у самого забора. Эля подошла к низкой двери, распахнула. Дверной проём был такой, что пришлось сгибаться в три погибели, чтобы войти. В деревенских банях всегда делали низкие двери и маленькие окошки — нечего теплу просто так выходить. Азбука деревенской жизни, которую я когда-то изучил на практике в командировках по районам.
— Прошу, — проговорила Эля. — Приятного вам омовения, Алексей.
Я наклонился и шагнул внутрь. Пахнуло берёзовым веником, сыростью и прогорклым дымом от вчерашней топки. Тёплые ещё стены, тёплый пол, тёплая вода в деревянной бадье. Роскошь по нынешним временам.
Сзади зашуршала одежда. Хлопнула дверь. Звякнул крючок, накинутый на петлю изнутри.
Я обернулся.
Эля стояла в полумраке бани, прижавшись спиной к закрытой двери, и смотрела на меня. А потом резко шагнула и влепила мне пощёчину. Хлёсткую, от всей души, так что голова мотнулась и в ухе зазвенело.
— Ты где был⁈ — выдохнула она, еле сдерживая голос, чтобы не услышали в доме. — Две недели ни слуху ни духу! Я тут с ума схожу!
Я стоял ошарашенный, прижимая ладонь к горящей щеке. А она уже прижалась ко мне, схватила за ворот рубахи и впилась губами в мои губы, жадно и отчаянно целуя.
— Господи, как я по тебе соскучилась, — выдохнула она, отстранившись на секунду. — Как от тебя воняет… И как же мне это нравится, черт побери!
И рванула на мне рубаху. Ткань затрещала и поползла по швам.
Вот это поворот. Выходит, у Лёшки Кочерги были с сестрой Марьяна не просто шапочные отношения. И если Марьян узнает — мне не просто маслина в лоб, а что-нибудь похуже перед тем.
А Эля уже стягивала с меня остатки рубахи и шептала что-то ласковое, и глаза у неё блестели, вся она подрагивала. Так что я ужиком избавился от рубахи и прижал женщину к себе, почувствовав ее упругую грудь.
Капитан Степнов оправил гимнастёрку, подравнял ремень и пару секунд ещё постоял перед дверью с табличкой «Начальник милиции подполковник Стасюк В. П.». Кхекнул, прочищая горло, и постучал.
— Разрешите, Виктор Прокофьевич?
— Заходи, Николай Николаевич, заходи! — донеслось из-за двери. — Чем порадуешь?
Кабинет начальника милиции был побольше степновского, но богаче не выглядел. Тот же казённый сейф, тот же портрет Сталина на стене, только рама получше и стекло протёрто. Массивный письменный стол под зелёным сукном, на столе чернильный прибор, графин с тремя стаканами, телефонный аппарат и стопка папок, перевязанных тесёмками. У стены — книжный шкаф с подшивками и брошюры Наркомата внутренних дел. Переименование в МВД произошло буквально на днях, и вся документация имела еще старые «шапки». Над столом, рядом с портретом вождя, висела карта города с красными и синими флажками, а в углу стояло красное знамя отдела.
Подполковник Стасюк сидел за столом и потирал руки, будто грелся, хотя в кабинете было жарко и душно. Плотный, круглолицый, с седыми подстриженными усами и залысинами, он носил на груди орден Отечественной войны второй степени и наградную планку.
Степнов чуть помялся на пороге. Для него это было не характерно, ведь к начальнику он обычно заходил в любое время и без церемоний. Но сейчас поджал губы, подошёл к столу, не сел напротив у приставного столика, а достал из планшетки лист бумаги и молча положил перед Стасюком.
— Вот, — глухо проговорил он. — Хотел бы, так сказать, кадровый состав обновить. Рапорт кандидата.
— Новый кандидат? — Стасюк аж просиял и подался вперёд. — Что ж ты тянешь, Николай Николаевич! Визу поставлю, приказ в кадры, и с завтрашнего дня пусть выходит. Да что с завтрашнего — с сегодняшнего пускай работает, приказ сделаем задним числом. У нас сотрудники на вес золота, некомплект пятьдесят процентов. А работа наша…
— А вы беседовать с кандидатом не будете? — осторожно уточнил капитан.
— Я тебе, Николай Николаевич, доверяю. Что мне лишний раз от работы отрываться, когда у меня через час совещание в горкоме и три…
Стасюк не договорил. Что-то в лице Степнова его насторожило. Подполковник перевёл взгляд на рапорт, нахмурился, пробежал глазами. Потом достал очки, водрузил на нос и прочитал ещё раз. Уже медленно.
— Погоди-погоди. Это Кочергин, что ли? Кочерга-а? В оперативники?
Повисла пауза.
— Ты с ума сошёл, капитан?
— Ну, он имеет желание, — начал Степнов. — И видно, что парень с головой. Он раскрыл…
— Урка он, — оборвал его Стасюк, и голос из приветливого стал стальным. — Щипач. Две судимости. Ты представляешь, что в горкоме скажут? Кто за него поручится?
— Я напишу поручительство.
Но это на подполковника явно не подействовало. Он потряс листом.
— Ты напишешь. А потом тебя и меня, если он что-нибудь выкинет, под суд отдадут. Нет, я так рисковать не намерен. Тебе что, за него кто-то заплатил грошей? Или ты совсем мозги прокурил?
— Виктор Прокофьевич, я бы вас попросил про меня и взятки в одном предложении не говорить. А что до Кочергина, то я сам видел, как он раскрыл убийство осведомителя Мельникова. Сапожника Пашку Каблука вычислил в одиночку, за полдня.
— Слышал уже, что взяли Каблука, — Стасюк снял очки и начал протирать их платком, что было верным признаком того, что он вовсю размышляет. — Только не кажется ли тебе это странным? А может, он специально Пашку слил, чтобы в доверие к тебе втереться? Может, это план такой? Вот ты подумай!
— Чей план?
— А ты сообрази, сообрази. У нас один главный сейчас в городе воровскую среду держит. Марьянов. Даже блатные ему чуть ли не в ноги кланяются, признали за ним силу. А это значит, что скоро в городе начнётся такое, что ни тебя, ни меня, ни советскую власть ни во что ставить не будут. Ты понимаешь, чем это пахнет?
Стасюк положил очки на стол, взял рапорт двумя пальцами и протянул Степнову обратно.
— Забери.
— Виктор Прокофьевич, ведь вы сами говорите, работы много у нас. А если вы ошибаетесь? — тихо спросил капитан.
— Если я и ошибаюсь, то всё равно уголовнику в нашей службе не место. Сделай его негласным помощником, осведомителем, агентом — называй как хочешь. Пускай приносит пользу на улице. Но чтобы нашим его сделать, чтобы форму носил — это нет. Всё, иди.
Степнов взял рапорт, сложил и убрал в планшетку. Козырнул и повернулся к двери.
— Хотя нет, постой, — Стасюк глянул на ручные часы. — Когда Марьянова возьмёшь?
— Работаем, Виктор Прокофьевич.
— Работаете… Шустрее работать надо. Всё, иди. Мне в горком на совещание. Опять первый секретарь будет предъявлять, что банда в городе орудует, а я что ему отвечу? Эх, поседею я скоро совсем с этим Марьяновым.
— Так вы же и так седой, Виктор Прокофьевич, — не удержался Степнов.
— То-то и оно, — Стасюк скривился и махнул рукой. — Давай, иди.
Степнов вышел в коридор и едва не налетел на оперативника Зуева, топтавшегося у двери с таким лицом, будто ему срочно надо в уборную, а дверь заперта.
— Серёга, а ты что здесь?
— Николай Николаевич, да именно что вас ищу, — плоское лицо Зуева смотрелось озабоченным. Он понизил голос и огляделся по сторонам. Коридор был пуст, но Зуев всё равно говорил почти шёпотом: — Тут такое дело… Я в табачный киоск ходил, за папиросами.
— Мне зачем такие подробности, Серёженька?
— Ну, в общем, иду по улице, и наш Кочерга идёт. А потом — шасть в машину, сел и укатил.
Степнов остановился.
— Это в какую машину?
— В «эмку». Чёрная, потрёпанная, крыло мятое.
— Номер запомнил?
Зуев замялся и отвёл глаза.
— Да не разглядел я. Не ожидал просто, что он…
— Что ты за опер, Серёжа, если номер машины разглядеть не можешь? — процедил Степнов.
— Ну, самое главное, суть-то я уловил! — оправдывался Зуев. — С кем-то наш помощничек якшается. Я тут подумал — а что если он засланный казачок? Что если специально к нам встроился, чтобы изнутри хозяину своему докладывать?
— Какому хозяину?
— Ну, я не знаю. Кто-то же его на машине подобрал. И это явно не горкомовский автопарк.
Степнов помолчал, глядя в пыльное окно коридора. За окном по мостовой проехала телега, нагруженная дровами. А ведь начало лета — кто-то готовился к зиме загодя.
— Ладно, Серёжа, — сказал он наконец. — Спасибо за бдительность. Папиросы купил?
— Купил.
— Ну, дай пару штук. А обо всем этом — никому ни слова. Понял?
— Так, может, я сгоняю за Кочергой — и в каталажку его?
— Нет. Пока сделаем вид, что всё по плану. Если он хочет внедриться к нам — пускай. Посмотрим, с чем придёт. Сыграем в тёмную, используем. Понимаешь?
Мимо по коридору прошли двое в форме, кивнули на ходу. Степнов кивнул в ответ и понизил голос:
— Всё, молчок.
Зуев кивнул и тут же, всё так же странно пригнувшись, исчез за поворотом коридора. А Степнов постоял ещё секунду, потом достал из планшетки рапорт Кочергина, развернул, посмотрел на кривые чернильные буквы. Помял в пальцах, уже было намереваясь порвать. Но не порвал. Разгладил, сложил и аккуратно убрал обратно в планшетку.
— Ну всё, Лёшенька, я побегу, а то Сёма заподозрит неладное, — промурлыкала Эля, чмокнула меня напоследок и выскользнула из бани, как кошка в приоткрытую форточку.
Я ещё раз ополоснулся тёплой водой, черпая из кадки деревянным ковшиком. Вода была уже еле тёплая, но после ночи, проведенной в КПЗ, мне казалось, что я купаюсь в Сандунах. Обтёрся жёстким полотенцем, натянул чистую одежду — штаны оказались чуть длинноваты, но ремень и подвёрнутые манжеты решили дело. Рубаха в клетку села прилично, пиджак был чуть широковат, но по нынешней моде, наверное, так и должно было быть. Ну, а старое тряпьё я запихнул в топку остывающей печи.
Вернулся в дом. За столом остались трое — Марьян, Меченый и бандит по прозвищу Буба. А может, это и имя такое.
— Ну вот! — воскликнул Марьян, оглядывая меня с ног до головы. — Сверкаешь, как новый рубль. На человека стал похож. Садись, потрапезничай.
Он махнул рукой на свободный стул. Я сел и придвинул к себе тарелку с варёной картошкой, взял редиску с блюда, отломил ломоть хлеба с кислым привкусом.
— Элька! — крикнул Марьян в сторону кухни. — Неси доброму молодцу мясо! Что он тут ботву одну жуёт?
Эля появилась с чугунком, положила мне щедро дымящейся тушёной говядины. Щёки у неё горели, как у гимназистки после первого поцелуя.
— А ты чего зарделась? — покосился на сестру Марьян.
— Жарко, — выдохнула Эля, застегивая верхнюю пуговку на блузке.
— Веер тебе подарю, — усмехнулся Марьян.
— Да кто ж сейчас с веерами-то ходит? — скривилась она. — Я не мамзель графская. И вообще, достало меня тут сидеть. Когда уже нормально можно будет по городу прогуляться? В кино сходить? «Белый клык» на той неделе обещают.
— Будет всё, сестрёнка. Мильтонов подомнём, город наш будет, — заверил братец.
Я проглотил первый кусок мяса почти не жуя — голод был зверский. Потом второй. Но всё-таки заставил себя жевать тщательнее.
— На-ка, для аппетиту, — Марьян налил мне полстакана водки.
Я помнил, что мой предшественник был не особо крепок на горячительное, да и мне сейчас пьянеть неумно будет. Но и не принять нельзя. Пока бандиты о чём-то спорили между собой, я умудрился большую часть налитого плеснуть под стол. Сухие щелястые доски мигом всё впитали.
Наевшись до ощущения, что живот вот-вот лопнет, я ещё внимательнее прислушался к разговорам. Обсуждали охрану на продовольственных складах. Дескать, два вохровца со штыками, да и те возраста древнего, не соперники — соплёй перешибить можно.
— Не то всё это, братцы, — вещал Марьян, откинувшись на стуле, покручивая ус и кривя губу. — Тушёнку да лапшу тырить — мелкое дело. А я… Мне нужно что-то новое, чтобы раз — и шашка в дамки.
Я заметил, как Меченый на меня косится, присматривается. Полицайская привычка, таким взглядом он, наверное, в сорок третьем деревенских на расстрел отправлял.
— Сберкассу надо брать, — сказал я.
Бандиты сначала уставились на меня, потом подняли брови и расхохотались.
— О, какой умный! А мы-то до тебя и не допетрили!
— Только там тоже выручка не ахти, — сказал Марьян, — а риск уже иной, весьма серьёзный.
— Так это… Выручка — это ведь можно выждать. День подобрать, — продолжил я, — когда на заводах зарплата. Просчитать, когда инкассация привозит наличность.
— Они в разные дни возят, — кивнул Марьян. — Маршрут не угадаешь. Потому и не суёмся.
— Так если дело серьёзное, то… Значит, своего человечка надо к ним ввинтить, — невозмутимо добавил я. — В инкассацию.
— Да ну. Это долго, — отмахнулись бандиты.
— Хорошее дело с кондачка не делается, — пожал я плечами.
Те ещё пофыркали. Но я видел — Марьяна это зацепило. Он хотел масштаба, и такое дело даже в задумке грело ему душу.
— А малец дело говорит! — Марьян не стал долго молчать да думать, даже прихлопнул ладонью по столу. — Нам спешить некуда, а значит, всё промыслим как надо. Слушай, Буба, — обратился он к бандиту слева от себя, — у тебя же, вроде, племяш есть, слесарем трудится на власть нашу советскую? А давай его зашлем?
— Не, он не подпишется, — отмахнулся Буба. — Правильный сильно. Комсомолец, мать его.
— Ладно, подумайте, братцы, где нам такого человечка найти. А может, ты сам устроишься к ним, то бишь, инкассатором? — Марьян обернулся ко мне.
— Ну, если возьмут, — хмыкнул я. — Так ведь биография у меня меченая.
А про себя подумал, что лучше будет, если Степнов подготовит засаду в инкассаторской машине. Вместо денежек — оперативники с ППШ и наганами. Вот это будет сюрприз Марьяну! Но это на тот случай, если мы раньше его лёжку не накроем, я же не собираюсь тут сидеть вечно. Надо как-то под благовидным предлогом в город слинять.
Только я об этом подумал, как Марьян хлопнул меня по плечу.
— Ладно, Кочерга. Завтра у тебя первое задание. Пойдёшь в город, разнюхаешь там на месте насчёт работы инкассатором. Но основное не в этом.
Он протянул мне плотный бумажный самодельный конверт, заклеенный намертво.
— Вот. Передашь сапожнику Пашке Каблуку. Он на рыночной площади сидит. Возьмёшь какой-нибудь штиблет, — кивнул на сени
Там валялась куча башмаков, причём смотрелось это так, будто обладателям этих башмаков обувь была уже ни к чему.
— Подойдёшь, — продолжал инструктировать Марьян, — сунешь пакетик внутрь и отдашь будто бы на ремонт. Задание ответственное, смотри, не попадись с этой малявой мусорам.
— А что там? — спросил я.
— Не твоё дело.
— Да что ж такое! — я хлопнул ладонью по столу, изображая обиду. — Марьян, я тебе что, посыльный? Я ж просил нормальное дело мне дать!
— Цыц! — Марьян зыркнул. — Будешь ещё рот на меня разевать. Дам и нормальное дело, а пока и это надо делать.
Я для виду ещё побурчал, а в душе радовался. Всё идёт так, как рассчитывал. Завтра они сами отправят меня в город к Пашке — и никаких подозрений.
— Ну всё, — Марьян посмотрел на золотые часы на запястье. — Всем отбой, спать пора. А ты, вон, на скамейке прикорни, — он кивнул мне на широкую дощатую лавку у стены.
— Марьян, да я могу и на сеновале на улице, — сказал я, а про себя подумал, что без стен и бандитов рядом спокойнее, да и сманеврировать в случае чего проще.
— Ха! Где ты тут сеновал нашёл? Нет у нас сеновала. Ложись, где сказано.
Стемнело. Бандиты расползлись по комнатам. Я лежал на лавке, подложив под голову свёрнутый пиджак, так что было не очень удобно. Впрочем, тело Лёшки привыкло и не к таким спальным местам.
В полной тьме кто-то на цыпочках проскользнул в комнату.
— Я тебе одеяло принесла, — прошептала Эля и накинула на меня шерстяной плед. Чмокнула в губы и уже было повернулась уходить.
— Спокойной ночи, — она обернулась в дверном проёме и, не удержавшись, послала воздушный поцелуй. Женщина есть женщина.
— Спокойной ночи, — ответил я и повернулся на бок.
Закрыл глаза, но не спал, слушал, как дом скрипел, кто-то храпел за стеной, на улице перекликались ночные птицы. За эти дни столько всего навалилось, что голова гудела, как трансформаторная будка. Но я должен был обдумать каждый свой шаг на завтра. Должен был…
Сам не заметил, как уснул.
Утром, прихватив вчерашний конверт, направился в город. Добрался на попутной телеге вместе с колхозником, что вёз на рынок молоко в коряжистых флягах. Мужичок попался неразговорчивый, только причмокивал на лошадёнку и иногда косился на меня с настороженностью, но вопросов не задавал. Оно и к лучшему.
Я сидел на соломе, привалившись спиной к фляге, и думал. Итак, что мы имеем? Живу я теперь в довольно крупном по нынешним меркам городе, стоящем на судоходной реке и железнодорожной магистрали. С другой стороны, город этот пока что достаточно компактный, и Лёша Кочерга знает его, как свои пять пальцев. Как подсказывала память Лехи, в центре находились все значимые учреждения: горком, исполком, отдел милиции, прокуратура, народный суд, редакция городской газеты, гостиница, клуб и кинотеатр в одном флаконе, аптека, городская баня, отделение Госбанка. Промзоны как таковой нет — заводы, склады и ремонтные мастерские торчат прямо среди жилых кварталов, пусть и не в центре, а дальше, к окраинам. И уже к заводу потом город прирастал со всех сторон. Самые окраины же смотрелись самой настоящей деревней внутри города: самострой, бараки. Теперь все думают, что они временные, но я-то знаю, что простоят чуть ли не до двадцать первого века.
Но сейчас меня интересовала рыночная площадь. Конечно, это только для Марьяна я, вроде как, не знаю, что Пашку Каблука закрыли за кривоносого. Больше всего мне хотелось бросить его задание и сразу рвануть в горотдел к Степнову. Вывалить ему координаты лёжки, состав банды да посмотреть, что он скажет. Но оперская чуйка подсказывала: пройди сначала через рыночную площадь. Мало ли, вдруг Марьян приставил хвост для проверки? Тогда сразу узнает, куда я сходу намылился. Да и по городу у него повсюду глаза и уши — беспризорники, которых он подкармливает, цыгане, попрошайки-инвалиды. Каждый из них мог стучать Марьяну за горсть мелочи или хоть кусок хлеба.
И верно. Ещё на подъезде к городу, соскочив с телеги на окраине и поблагодарив молчаливого колхозника, я почуял: за мной идут. Глазами не увидел, а именно почуял. Двадцать лет оперской работы вбили рефлекс в подкорку намертво. Тело ещё не поняло, а загривок уже зачесался, и шаг непроизвольно замедлился.
Завидев колонку, наклонился попить, и тут же краем глаза поймал за спиной движение. Метрах в пятидесяти, на другой стороне улицы, мужичок в картузе и залатанном пиджаке тоже остановился, будто завязывая ботинок. Потом я двинулся дальше, и он следом. Я свернул за угол — и через полминуты картуз мелькнул за тем же углом. Грамотно держит дистанцию, но не профессионал. Профессионал бы сменил сторону улицы или передал бы меня напарнику. Ну на крайний случай бы пиджак наизнаку вывернул и картуз снял — если по верхам смотреть, то будто и другой человек. А этот тянется один, как нитка за иголкой.
Ладно, пока пусть тянется. Мне главное — дойти до рынка и якобы отработать задание Марьяна, чтобы тот не подозревал ничего, а потом уже скидывать хвост и шагать в ментовку.
Рыночная площадь открылась за поворотом. Оттуда ещё до входа несло квашеной капустой и подсолнечным маслом. Нестройные ряды прилавков из досок, за ними бабы в платках — торгуют молоком, творогом, ранней редиской и пучками лука. Мужик в фартуке рубит на колоде мясо. В углу точильщик скрипит инструментом, рядом старьёвщик разложил на клеёнке замки, ключи, керосинки и прочий хлам. Цыганка с грудным ребёнком просит милостыню. На круглой тумбе, обклеенной афишами, висит потрёпанный плакат «Красной Армии — слава!», выцветший на солнце до бледно-розового. В советскую — переименовали недавно, такие вот плакаты еще не обновили.
Я подошёл к старой липе, в тени которой обычно сидел Пашка Каблук. Был уверен, что обнаружу там пустой грязный ящик, испачканный ваксой, который он использовал как подставку для клиентских ног.
Но каково же было моё удивление, когда там, как ни в чём не бывало, орудуя двумя щётками, Пашка чистил сапоги какому-то усатому дядьке в офицерской гимнастёрке. Получается, Степнов прислушался к моим словам и выпустил живца. Молодец, Николай Николаевич.
Сунув руки в карманы, я прошёлся мимо, огляделся, высматривая оперов. Не могли же они оставить подозреваемого в убийстве без присмотра? Да и сам Лешка Кочерга, придя от Марьяна, должен был оглядеться. Но если наблюдатели и были, замаскировались они грамотно — среди снующей базарной толпы спрятаться несложно, особенно если, например, стоишь в очереди у коммерческого магазина.
В послевоенное время существовал интересный порядок: в государственных магазинах отоваривались по продуктовым карточкам, и нормы зависели от категории — рабочий на заводе получал больше, работник умственного труда меньше, иждивенец еще меньше. Но существовала альтернатива — коммерческие магазины, где продукты продавались свободно. Если денежки, конечно, есть, ведь цены там кусались. Что ни есть, всё в несколько раз дороже, а за некоторыми товарами и там приходилось стоять в длинных очередях. Вот и сейчас хвост очереди вился от дверей магазина через половину базарной площади.
Я подождал, пока усатый в сапогах уйдёт, и сел на его место, подставив Пашке ногу.
— Ты! — выдохнул сапожник, увидев меня.
Лицо у него на миг скосило.
— Тише, тише, Каблук, — прошептал я. — Расслабь булки. На-ка, помуслякай штиблеты.
Поставил ногу на ящик. Пашка машинально взялся за щётки.
— А у тебя деньга-то будет, за услугу заплатить? — спросил он сдавленным голосом.
— Найдётся, — ответил я, хотя в карманах у меня гулял ветер.
Пашка тёр ботинки и бубнил вполголоса, не поднимая глаз:
— Мусора за мной следят, и всё из-за тебя. Как ты так скурвился, Кочерга, ты же честным вором был? Хаты чистил, и Марьян к себе мог взять, а ты на ментов работаешь…
— Нотации мне не читай, — оборвал я и подставил второй ботинок. — Вот тебе посылка.
Я достал из-за пазухи башмак, внутри которого лежал заклеенный пакет Марьяна. Положил на ящик рядом с ваксой.
— Там тебе послание от Марьяна.
— Марьяна⁈ — глаза у Пашки стали круглые. — Так ты что… Ты с ним?
— А ты как думал? — я понизил голос. — Слушай сюда. Сейчас мильтоны верят, что ты на них работаешь. Что я на них работаю. Так надо, Паша. Марьян всё предусмотрел, у него голова что надо. И тебя мы вызволим.
— Правда? Зуб даёшь?
— А то, — кивнул я.
Пашка заметно повеселел и стал энергичнее орудовать щётками. Хотя ботинки у меня были чистые уже минуту назад.
— Ну ладно, всё, я пошёл, — сказал я и встал.
Сунул руку в карман по привычке — за мелочью. Но вспомнил, что там и вчера, и сегодня было пусто.
— Не надо грошей, — замахал щёткой Пашка. — А можешь сказать Марьяну, что Пашка Каблук ментам никого не сдал?
— Передам, — сказал я и пошёл, снова чувствуя на себе чей-то взгляд.
Хвост в том же залатанном пиджаке маячил у киоска с пивом. Ладно, дружок. Сейчас будем от тебя избавляться.
Я шагал по улице, прикидывая маршрут. Нужно было оторваться красиво, так, чтобы хвост не понял, что его срисовали. Мимо с грохотом и звоном проползал трамвай — старенький, набитый людьми до подножек, так, что даже из открытых окон торчали локти. Единственный общественный транспорт в городе — автобусов тут нет, только заводские ведомственные, ещё бегают полуторки с лавками в кузове. Поэтому трамвай всегда битком.
Я дождался, пока вагон поравняется со мной, и на ходу запрыгнул на подножку. Втиснулся в спрессованную массу тел. В нос ударил запах пота, махорки и дегтярного мыла. Ко мне уже продиралась грозная кондукторша — дородная тётка с кожаной сумкой на ремне и рулоном билетов.
— Молодой человек, оплачиваем за проезд! — сдвинула она брови на переносице.
— Да-да, сейчас, — я делал вид, что ищу мелочь по карманам. Проехал ещё остановку и спрыгнул с подножки на ходу.
Если «хвост» не чемпион по бегу на средние дистанции, то он сейчас далеко позади. Я свернул в переулок, прошёл через арку, нырнул в проходной двор, пересёк пустырь с лебедой и крапивой, вошёл в парадную старого двухэтажного дома, поднялся на площадку между этажами и замер. Подождал минуту. Пять. Тишина. Никаких шагов, никакого топота.
Оторвался. Ну всё. Теперь прямиком в горотдел.
Оперативник Зуев стоял в хвосте очереди у коммерческого магазина, слившись с толпой. Руки в карманах, взгляд рассеянный, кепка надвинута на лоб.
Пашку Каблука он видел отлично: тот сидел под липой и чистил башмаки очередному клиенту. За три часа наблюдения ничего подозрительного не произошло, и скука уже овладела и мыслями, и руками, и ногами, безотчетно шаркающими по песку. Зуев уже выучил наизусть спину стоящей перед ним старушки в чёрном платке и знал, что она урвала сахар для внучки и жалуется на поясницу.
А потом появился Кочерга. Зуев узнал его не сразу — одежду тот сменил, выглядел прилично, не то что позавчера. Подсел к Пашке, подставил ногу, поболтали. Кочерга что-то передал сапожнику — вроде, ботинок на ремонт, издалека не разглядишь. Потом встал и ушёл.
И тут началось.
— Гражданин, вы двигайтесь, двигайтесь! — загудел рядом крепкий мужик в промасленной спецовке, которому надоело стоять на месте. — Чего встали? Очередь-то идёт!
— Проходите, пожалуйста, — отмахнулся Зуев, пропуская его вперёд.
— А чего это вы стоите и не продвигаетесь? — подключилась тетка с сумками, за на три человека от него. — Я за вами занимала, а вы ни с места. Может, вы и не в очереди вовсе?
— Я в очереди, в очереди…
— А ладошку покажите, номерок! У нас тут все записаны.
Очередь сама себя нумеровала химическим карандашом на ладони. Иначе запутаешься. Номерок на ладони Зуева по летней погоде давно поплыл.
Зуев понял, что вляпался. Пока он препирался с женщиной и работягой, к Пашке подсел кто-то новый. Мужик в широких латанном пиджаке и и картузе. Сел спиной к Зуеву. Широкая спина перекрыла сапожника целиком.
Когда Зуев, наконец, отвязался от очередных скандалистов и обернулся, мужик уже уходил. Похлопал Пашку по плечу и спокойным шагом двинулся через площадь к выходу. В руках у него ничего не было. Или было, но он незаметно убрал.
А Пашка сидел под липой, привалившись к стволу, и смотрел прямо на Зуева. Неподвижным взглядом — так и пялился.
Вот гад, подумал оперативник, спалил меня. Ладно, прятаться больше смысла нет.
Он вышел из очереди и пошёл к сапожнику. Подошёл ближе. Пашка всё так же сидел, привалившись к липе, и всё так же неподвижно смотрел.
Слишком неподвижно.
Зуев присел перед ним на корточки и увидел. На грязной рубахе, в районе сердца, расплывалось тёмное пятно. Маленькая аккуратная дырочка, будто от шила или заточки. Прямо в сердце. Кровь на тёмной ткани была почти незаметна, но на деле она уже стекла до самого ремня, пропитав рубаху. А Пашка сидел с открытыми глазами и всё смотрел в никуда. И не мог уже ни моргнуть, ни согнать жирную муху, что присела на лоб.
— Чёрт, — выдохнул Зуев. Потом огляделся, ища того, что в картузе. Площадь гудела, жила своей жизнью. Никто ничего не заметил, а картуза и след простыл.
Зуев выпрямился, сглотнул. Пошарил и нашел башмак, что принес Кочерга. Внутри самодельный конверт, заляпанный, но без всяких надписей. Он вскрыл его, вынул листок, там оказалась всего одна строчка.
Зуев в один миг прочитал послание, и глаза у него полезли на лоб. Он сунул записку в карман и побежал к почтовому отделению на углу площади, где был единственный на всю округу телефон.
Торопился и всё бормотал на ходу: «Степнову сообщить. Немедленно. А Кочерга… Кочерга был здесь. Передал Пашке метку и скрылся. А через минуту Пашку убили. Совпадение?»
Кто-кто, а Зуев в совпадения не верил.
Я с грохотом распахнул дверь в ОВД. Дежурный на входе спешно встал из-за стола, перегораживая мне дорогу.
— Вы к кому?
— К Степнову, — буркнул я.
— Тут вам не проходной двор. Ожидайте, — он потянулся к телефонной трубке.
— Некогда, извини, сержант.
Я проскользнул мимо него и рванул по коридору. За спиной загрохотали сапоги.
— Эй! Стоять! Куда⁈
Я подскочил к кабинету Степнова и без стука ворвался. Капитан стоял у открытого окна, курил папиросу и щурился на солнце. Услышав меня, вздрогнул.
— Кочергин? Тебя стучаться не учили?
За мной ввалился дежурный, красный от злости.
— Товарищ капитан, он нарушил пропускной режим!
— Ковригин, иди, — махнул ему Степнов. — Это свой человек. А ты, кстати, запомни его в лицо и пропускай в следующий раз.
— Но…
— Никаких «но». Иди.
Дежурный угрюмо сцепил зубы, развернулся и вышел, прикрыв дверь. Но и Степнов не спешил радушничать — стоя на том же месте, окинул меня взглядом с ног до головы.
— Гардеробчик, я смотрю, сменил. Приоделся.
— Я знаю, где лёжка Марьяна, — выпалил я без лишних расшаркиваний. — Был у него сегодня ночью.
— Что⁈
Капитан спешно затушил папиросу, просунул руку за окно и потёр окурок о кирпичную стену, а бумажку смял в пальцах, но не выбрасывал, будто действовал по привычке — не оставлять следов, даже в мирное время. Фронтовик до мозга костей.
Впрочем, что оно, мирное время, давно ли — за год к нему и привыкнуть ещё не успели. А для кого-то оно и не начиналось.
— Южная окраина, где деревня Покровка, сейчас уже считается городом. Дальняя улица, крайний дом, высокий забор, рядом березняк. Охрана — один человек с обрезом за калиткой. Внутри еще пятеро я насчитал. И женщина.
— Ты уверен, что это Марьян? И как ты туда попал вообще?
В это время дверь снова распахнулась — тоже без стука — и в кабинет ввалился запыхавшийся Зуев.
— Товарищ капитан! — выпалил он с порога.
— Твою дивизию, и ты тоже стучаться разучился! — рявкнул Степнов. — Это что ещё за бардак!
— Извиняюсь, но дело срочное!
Только теперь Зуев увидел меня, и лицо у него натурально перекосилось. Рука даже дёрнулась под полу пиджака, туда, где в кармане бесформенных широких штанин прятался маленький трофейный вальтер — кобуру Зуев не носил, она бы торчала, а в мешковатых брючинах компактный пистолетик был незаметен.
— Он! — Зуев наставил ствол на меня. — Я уверен, товарищ капитан, он работает на Марьяна!
— Что ты несёшь? — нахмурился капитан.
— Остынь, Зуев, — сказал я. — Я как раз пришёл вам сказать, где лёжка Марьяна. Сказать как есть, понял?
— Да ты ствол убери, — Степнов повернулся к оперативнику. — Не маши тут, пальнёшь ненароком.
Зуев нехотя сунул вальтер обратно в карман, но руку при этом так и оставил в кармане.
— А вот, смотрите, — он другой рукой вытащил из-за пазухи смятый листок бумаги и положил на стол перед капитаном. — Пашку Каблука убили.
— Как — убили⁈ — выдохнули мы со Степновым в голос.
— А так. Грамотно убили, по-тихому, один удар и фьюить… Узкий клинок прямо в сердце. Что-то вроде заточки или стилета. Я подхожу к нему, значица, а он сидит под деревом, как живой, только что в груди-то дырочка.
— Твою мать! — Степнов стукнул кулаком по столу, и в стакане жалобно звякнула чайная ложечка. — А ты куда смотрел, раззява⁈ Ты на кой-там был поставлен?
— Да я смотрел! Ну, там, очередь, тетка одна привязалась. А он, — Зуев ткнул в меня пальцем, — к сапожнику подходил! Я видел! И в момент Пашка уже мёртвый! Он его мог убить!
За себя, конечно, я был уверен, и потому заметил, что кричал он это уж больно рьяно.
— Ага, — хмыкнул я. — И после этого я спокойненько заявился сюда к вам, в милицию.
— Ну, может, у тебя план такой! — скривился Зуев.
— Какой — такой? А что в записке-то? — спросил я.
Степнов развернул смятый листок. Там была единственная фраза, нацарапанная карандашом, кривыми печатными буквами: «Смерть стукачам».
Так вот оно что… Марьян послал меня передать пакет Пашке. А следом послал убийцу — зачистить концы. Пашке оставили записку. Меня же Марьян проверял: если я честный вор, то передам пакет и уйду. А если мусорской агент — то записку проверю, попробую связаться с милицией, и «хвост» это зафиксирует. Многоходовочка. Грамотно работает, тварь. Вот только хвост я скинул.
— Так, — Степнов проверил наган, крутанул барабан и сунул в кобуру. — Выдвигаемся брать Марьяна. Коли не врёшь, — он зыркнул на меня.
— Николай Николаевич, — сказал я, — там ещё девушка есть. Сестра Марьяна, Элеонора. Её… поаккуратнее бы.
— О, — Степнов поднял брови. — Ты уже и шашни там завёл?
— Она не участвует в налётах, просто живёт при нём. Девушка ведь, имейте понимание.
— Суд разберётся, — отрезал капитан. — Зуев! Собери личный состав. Поднимай всех — постовых, участкового, хоть чёрта лысого. Сколько там бандитов в доме?
— Пятеро, один на воротах, — сказал я. — Но, Николай Николаевич, я подумал… Надо осторожно, в лоб нельзя.
— Потом думать будешь, — оборвал он. — Посидишь пока тут.
— Тут? То есть вы…
Я махнул рукой на дверь — мол, без меня решили?
— Ну, не обижайся, Алёша. В камере посидишь. А вдруг ты и правда засланный?
— В камере⁈ — я даже опешил.
— Ну да. Подстрахуемся. Но мы недолго, и если ты не обманул, то скоро сменят тебя в камере прихвостни Марьяна. Самого его живым брать не будем, опасно. Пристрелю, как бешеного волка…
— Товарищ капитан, — заговорил я, стараясь не повышать голос, хотя внутри всё кипело. — Подручный Марьяна убил Каблука. Значит, Марьян все просчитывает на шаг вперёд. Нельзя сейчас туда соваться нахрапом. Нужно больше людей. Окружить, обложить грамотно. Нужно человек двадцать как минимум, а лучше пару взводов.
Степнов поджал губу, а вот Зуев даже присвистнул.
— Да где ж я тебе столько наберу? У нас такой некомплект, что хоть волком вой. Да и те, кто на службе, не все сейчас в доступе, мы же не в конторе штаны просиживаем, а по городу работаем.
— Кабинетных тогда хоть возьмите.
— Да? Они, считай, тряпошные, пороху не нюхали, стрелять толком не умеют. Война ряды наши сильно подкосила, очень сильно. Понабрали вчерашних учителей да слесарей.
— Тогда из военной части запросите подкрепление. Солдатиков.
Степнов махнул рукой.
— Это долго. Уйдет Марьян. Да и что скрывать, через военную часть утечка может случиться..
— Чекистов подключите, — не отступался я.
— Чекистов? — хмыкнул Степнов. — Есть у нас городское отделение МГБ, есть. Но чтобы потом Абрамов всё себе присвоил…
— Кто? В каком смысле, присвоил?
— Начальник отделения госбезопасности города. Они по своей линии тоже Марьяна разрабатывают, он же у нас анархист, мать его. Но я Абрамова знаю — скажет потом, что под его руководством операция проводилась.
Я просто не мог поверить своим ушам. Будто за окном — благополучный двадцать первый век, чтобы о поощрениях и звездочках рассуждать.
— Николай Николаевич, вы это серьёзно? — не выдержал я. — Будете лавры делить?
Он все же снял трубку, раздраженно покрутил диск. На том конце никто не отвечал. Капитан слишком долго не ждал, грохнул трубку об аппарат, сбрасывая звонок, и удовлетворенно проговорил:
— Не дозвонился.
— Курьера отправьте.
Справимся своими силами, — отрезал Степнов. — И вообще, шагай в камеру. Зуев, отведи задержанного.
Зуев снова вытащил вальтер и направил на меня.
— Зря вы так, Николай Николаевич, — сказал я.
И в три прыжка очутился у раскрытого окна. Ещё прыжок — и я на подоконнике. Перемахнул и спрыгнул вниз. Второй этаж, высоковато, но молодое тело приземлилось мягко и по-кошачьи, ноги пружинисто ударили в утоптанную землю. Перекат через плечо, я погасил инерцию и вскочил.
— Стой! Стой, куда! — заорал Зуев из окна.
У крыльца горотдела, привязанный к коновязи, стоял гнедой жеребец под седлом и уздечкой — видно, кто-то из участковых прискакал с объезда. Я метнулся к нему, рванул поводья с бруса, ногу в стремя — и вот я уже в седле.
Гнедой всхрапнул, дёрнулся, но послушался, и я двинул пятками ему в бока.
— Давай, давай, родной, надо успеть.
Я ещё услышал, как, держась за подоконник и отвернувшись от окна, кричал Зуев:
— Товарищ капитан! Он коня угнал!
Милицейский автобус шёл на пределе, надрываясь и пыхтя на каждом подъёме. Старенький ГАЗ-03–30 трясся и дребезжал так, будто вот-вот развалится прямо посреди дороги. В салоне стояла пылища, хоть наган вешай.
— Давай, давай, поддай! — понукал шофёра Степнов, привалившись к спинке переднего сиденья.
В автобусе уже собрался весь личный состав уголовного розыска города Зареченска. Весь — это пять человек, за минусом некомплекта, включая самого Степнова. Зуев сидел напротив, держа на коленях ППШ с круглым диском. В усиление взяли двоих постовых с винтовками мосина. Молодые ребята, от предстоящей операции излишне бледные.
Оперативник Антонов, тихий мужик лет тридцати, сидел в углу и молча курил, пряча папиросу в кулак, как на фронте. На соседнем сиденье рядом со Степновым лежал подсумок из-под противогаза, и когда автобус тряхнуло на колдобине, внутри подсумка глухо звякнуло. Гранаты. Степнов прекрасно знал, что операция — тоже бой, а в бою пригодится всё.
— Николай Николаевич, — обеспокоенно проговорил Зуев, — а мы справимся? Может, Кочерга прав был? Подкрепление бы…
— Не бзди, Серёжа, — оборвал его капитан. — Марьяна надо брать, пока горячо. С сорок третьего года этого гада прижать не можем. Тут такой шанс! И не думаю, что Кочерга на Марьяна работает. Ну не совсем же он отбитый, чтоб потом к нам заявляться, если засланный был. Ну?
— А если всё-таки ловушка?
— Вот и проверим, — Степнов крутанул барабан нагана и сунул оружие в кобуру, он всегда так делал, когда волновался и пытался скрыть это волнение. — Ладно, слушай задачу. Лёжку окружаем со всех сторон. В дом не лезть, огрызнуться могут. Предложим сдаться. Если откажутся — вот гранатки, — он похлопал по подсумку, — для убедительности швырнём одну в окошко, сговорчивее станут. И аккуратнее, там девушка, сестра этого гада Марьяна. Постарайтесь…
— Девушку щадить будем, а она нас пощадит ли? — проворчал Зуев.
— Я сказал — аккуратнее, — отрезал Степнов таким голосом, что Зуев заткнулся.
Автобус выехал на окраину, миновал последние городские дома и запылил по просёлку. Впереди маячила деревенька Покровка, приросшая к городу, и вот ландшафт уже сменился на избы и огороды.
— Ну чё ты встал? — воскликнул вдруг водитель, ударил по тормозам и задудел клаксоном. — Ты гляди-ка, поперёк стоит! Уходи с дороги, дурень!
— Да не дуди ты! — прикрикнул на него Степнов. — Сейчас вся округа будет знать, что милиция едет!
— Ну вы сами гляньте, он стоит, не пускает!
Автобус остановился. Степнов подался вперёд, глянул через мутное лобовое стекло — и у него отвисла челюсть.
— Ох ты ж мать… А этот откуда здесь?
На лошади получилось даже быстрее, чем на машине. Прохожих обрулить легче, а кое-где я срезал через дворы и пустыри — где не было дорог, только тропки среди лебеды. Гнедой оказался на удивление послушным и резвым, шёл ровной рысью, только косил на меня карим глазом, будто прикидывал, что это за чужак в седле и когда он слезет.
На окраине я свернул с дороги и привязал жеребца в берёзовой роще, подальше от глаз.
— Подожди, братец, — погладил я его по шее. — Потом заберу. Травку пока пожуй.
Гнедой фыркнул, наклонил голову и послушно захрустел травой. Умная скотинка.
Услышав натужный рёв двигателя и разглядев за деревьями клубы пыли на просёлке, я вышел на дорогу и поднял руку. Милицейский автобус засигналил, водитель истово, разгоряченный спешкой, замахал рукой из кабины — мол, убирайся. Потом автобус остановился, и из него выскочил Степнов.
— Ты-то чего здесь⁈ — буркнул он.
— С вами поеду, — я подвинул его плечом и заскочил в автобус.
— Нет уж. В камере будешь сидеть, — он наставил на меня наган.
— В камере –так в камере, — улыбнулся я, усаживаясь на сиденье. — Везите тогда обратно. Пешком я туда не пойду. Ну что, не поедете? И правильно. Время потеряете.
Степнов скрипнул зубами, нахмурился. Посмотрел на меня, потом на часы, потом снова на меня.
— Чёрт с тобой, — убрал пистолет и рявкнул на водителя: — Ну что встал, как казак на полустанке? Давай, гони!
— Лучше бы остановиться заблаговременно, — сказал я. — Чтоб без шума подойти. Мотор-то этот здесь за версту слышно. Не город.
— Да без тебя разберёмся, — проворчал капитан, но к совету прислушался.
Автобус зашёл с другой стороны деревеньки, оттуда, где подступал лесок. Высадились в полукилометре от нужного места и пошли пешком, цепочкой, по тропинке между берёзами. Июньский полдень, жара, гудят шмели, пахнет нагретой хвоей и земляникой.
Залегли мы в берёзовой роще, недалеко от забора дома. Отсюда подворье просматривалось как на ладони — дом, баня, сараюшка, калитка. Степнов зажевал травинку, разглядывая двор.
— Так, ребятушки. Двигаем разом по моей команде. Накрываем со всех сторон. Зуев, ты с Антоновым слева. Постовые — справа. Если что, — он тряхнул подсумком, — гранатку швырну в окошко, быстро попритихнут. Предложим сдаться и…
— Николай Николаевич, — перебил я. — Что-то тут не так.
— Чего опять? — покосился он на меня.
— Видите, дымок из трубы? Баня топится. А сегодня не суббота.
— Ну и что? Может, они каждый день парятся. Живут, стервецы, как баре на наши харчи…
— Нет, чай не аристократы каждый день помывки устраивать, у советских людей баня раз в неделю, у бандитов и то реже, не блюдут особо гигиену. Затопили они для виду, чтобы показать, что жилой домик-то. К тому же вчера уже баню топили. И вон, бельишко на верёвках — простыни, наволочки. Много. Слишком много для мужиков, у которых нет прачки.
Степнов глянул туда же, поморщился. Видно, тоже теперь заметил, что бельё-то всё сухое да мятое — не стираное, а из шкафа вывешенное.
— Для декорации это всё, чтобы показать мирный быт, — договорил я.
— Ну, ты скажешь тоже… — задумался капитан и выплюнул травину.
— И вон той копны сена вчера не было, — продолжил я. — Кто в начале июня копну ставит у дома? Сено ещё не косили, рано. Откуда она взялась за одну ночь?
— Могли утром поставить, — сказал Степнов, но уже без прежней уверенности.
— Не на подворье, а тут? Чтобы потом соседи растащили? Нет, Николай Николаевич. Засада это.
— Много ты засад-то видел, — огрызнулся капитан. — Я, между прочим, в разведке до Берлина дошёл. А ты меня тут учить будешь?
Он вытащил наган и взвёл курок.
— Так, приготовились. По моей команде — вперёд!
Трое оперативников и двое постовых рванулись к дому. Зуев не шевелился. Стоял рядом со мной и Степновым за берёзами, и лицо у него было испуганное.
— А ты чего застыл? — обернулся Степнов. — Я же сказал — вперёд!
— Николай Николаевич, — глухо проговорил Зуев. — А вдруг Кочерга прав? Ну как засада?
— Ты что, струсил⁈ — в глазах капитана мелькнул гнев. — А ну, пош…
Я увидел, как кусты с левого края, за сараем, шевельнулись. Не от ветра — в них двигалось что-то тёмное.
— Ложись! — рявкнул я и сам кинулся на Степнова, повалив его на землю.
В ту же секунду из кустов ударили выстрелы. Пули срезали берёзовые ветки ровно там, где он стоял. Листья и кора посыпались нам на головы.
И тут из копны показалась чёрная, тупая морда ствола с водяным кожухом. Следом качнулись маленькие железные колеса и щиток, и из сена вылез весь станок пулемета «Максим».
Вот тебе и декорация, так её и так! Эти суки не просто копну поставили для вида, они спрятали в ней полноценную огневую точку.
Та-та-та-та-та!
Пулемёт застрочил длинной очередью, и территория перед домом превратилась в ад. Пули калибра 7,62, те же, что и у трёхлинейки, прошивали доски забора, как картон. Щепки летели фонтаном. Двоих милиционеров, не успевших добежать до крыльца, скосило сразу — один упал лицом в пыль, второй крутанулся на месте и осел у забора, цепляясь пальцами за доски. Постовой, совсем мальчишка, рухнул у поленнице и больше не двигался.
Оперативник и третий постовой залегли за каменным фундаментом дома и пытались отстреливаться, но пулемёт держал их намертво. Только надумают высунуться — и над головами свистят пули, выбивая из камня крошку.
А из кустов слева продолжали бить. Три ствола, может, четыре — винтовки и автомат. Классические клещи, огневой мешок, как по учебнику. Марьян подготовил засаду грамотно. У него в банде явно есть кто-то с фронтовым опытом.
— Сука! — Степнов лежал рядом со мной за берёзовым стволом, стрелял из нагана по кустам и матерился. Зуев вжался в землю метрах в пяти и бил из ППШ короткими очередями, но пули уходили в молоко — из такого положения попасть было трудно.
Пулемёт перенёс огонь на нас. Очередь прошла по берёзам, выдирая из стволов белые лоскуты коры. Земля вскипела фонтанчиками перед самым лицом, я вжал голову в траву и почувствовал, как горячий ветер рвёт воздух над затылком.
Думать было некогда. Я перекатился к Степнову, рванул с его плеча подсумок из-под противогаза, нащупал внутри гладкое ребристое тело гранаты — Ф-1 — «лимонка». Выдернул чеку, привстал на колено, размахнулся и изо всех сил швырнул в копну.
Граната провалилась в сено и исчезла. Секунда, две…
Бах!
Копну разнесло взрывом. Сено вспыхнуло мгновенно, взрывная волна опрокинула «Максим» набок, пулемётчика отбросило. Он лежал в горящей соломе и не шевелился. Буба. Бандит по кличке Буба, широкоплечий мужик с бритой башкой, которого я видел вчера за столом у Марьяна. Осколки гранаты изрешетили ему грудь и живот, рубаха на нем дымилась, а рядом валялась пулемётная лента, засыпанная горящим сеном.
Пулемёт теперь молчал. Но вот из кустов продолжали стрелять.
— Туда! — гаркнул я. — Стреляйте в кусты! Слева! В кусты слева!
Степнов мгновенно сориентировался и перенёс огонь. Зуев поднялся на колено и дал длинную, веером, очередь из ППШ по кустам, срезая ветки и листья. Антонов, услышав, что пулемёт затих, тоже высунулся из-за фундамента и ударил из винтовки.
Огонь из кустов захлебнулся. Я видел, как какие-то согнутые фигуры — двое или трое — рванули в глубь леса, петляя между стволами. Ломали ветки, ломились, как стадо лосей. Ишь ты. Профессиональная засада, а отход, как у дилетантов. Нервы сдали.
Капитан вскочил и крикнул:
— За ними!
И тут Степнова ударило.
Он дёрнулся, охнул и осел на землю, схватившись за левое бедро. Я не сразу понял, думал, он всего лишь споткнулся о корень. А уж потом увидел, как между пальцев, стиснувших штанину галифе, проступает тёмное пятно. Последняя пуля из кустов нашла его.
— Николай Николаевич!
Я подхватил его и привалил к берёзе. Спешно осмотрел. Входное чуть выше колена, навылет. Кровь шла густо, но бедренную артерию, вроде, не задело. Или это я хотел так думать. Потому что если задело — остаётся минут десять, не больше.
— Сука, — прохрипел Степнов, глядя в небо широко открытыми глазами. — Всю войну прошёл, ни царапины, а тут…
— Ничего, ничего, Николай Николаевич, ты поправишься. На танцы ходить будешь.
— На какие, к чёрту, танцы? Я женат.
— Вот с женой и пойдёшь. Когда последний раз на танцах-то был? А жена, наверное, вальсы-то любит…
Степнов слабо усмехнулся, скривился от боли и закрыл глаза.
— Эх… Послушал бы тебя, Кочергин… Правда ведь засада была. Тьфу, черт. Старею.
— Не старость это, Николай Николаевич. Горячность.
— Главное, что живы, — он открыл глаза.
— Не все, — тихо сказал я.
Выстрелы стихли. Бандиты ушли в лес. Тишина навалилась оглушительная, какая бывает только после боя, — ватная, в которой каждый звук слышен острее: треск догорающего сена, хруст веток под ногами оперативников, сиплое дыхание раненого капитана. А потом ещё бухнуло несколько раз — это стрельнули пожегшиеся от сена патроны Максима. Труп Бубы горел.
В кустах нашли ещё двоих. Один сидел, привалившись к берёзе, со сложенными на животе руками — пуля вошла ему в шею, и он, видимо, даже не успел понять, что произошло. Второй лежал лицом вниз метрах в пяти подальше — бежал, но не добежал. Три входных отверстия в спине, рубаха побурела от крови. Из-под тела торчал немецкий автомат.
К нам подошёл оперативник. Белый, как мел, глаза пустые, руки трясутся. Снял кепку, прижал к груди и часто моргал.
— Что, Антонов?
— Лёньку и Артёма… — голос у него сел. — Убило. И Янчука тоже.
— Трое, значит, — выдохнул Степнов.
— А в доме что? — спросил я.
— Дом пустой, — сказал Зуев, появившись из-за забора. — Я уже проверил. Ни души.
Минуту назад трясся и не мог заставить себя сдвинуться с места, а тут первым полез дом проверять. Странный парень.
Один из постовых уже убежал за автобусом. Нужно было срочно везти капитана в больницу. Я стащил ближайшую простынь с веревки, разорвал на полосы и перетянул ему бедро выше раны, закрутив жгут веткой. На саму рану тоже наложил тугую повязку. Кровь пропитала ткань мгновенно, но давление помогло, кровотечение остановилось.
— Слушай, Кочергин, — слабеющим голосом проговорил Степнов. — Как ты это всё понял? Про засаду. Откуда?
— Чуйка, товарищ капитан. Я же говорю — что опер, что щипач, ведь оба с людьми работают. Марьян — не просто бандит, у него идея, он хотел уничтожить уголовный розыск. Специально, значит, показал мне лежку. Знал, что я прибегу к вам, и вы рванёте брать его на горячем.
— Значит, он всё рассчитал…
— Рассчитал. Только не рассчитал, что я засаду просчитаю.
Степнов слабо кивнул, прикрыл глаза. Потом открыл и посмотрел на меня. Долго, внимательно, будто видел впервые.
— Ты извини, Кочергин. Что не поверил. И что поспешил. Ребят жалко. Из-за моей горячности…
Степнов стиснул зубы и отвел взгляд в сторону.
— Сколько теперь у меня людей, получается? — спросил он.
— Я и Антонов, — ответил Зуев, подходя ближе.
— На все УГРО двое, — капитан закрыл глаза.
— Трое, — сказал я. — Я с ними.
Степнов открыл глаза. Посмотрел на меня. Потом слабо, через силу, усмехнулся.
— Ну да. Как же… Я же разговаривал с начальником. Он, так сказать, забраковал тебя. Отказал.
— Тогда я поговорю с начальником сам.
— Не положено через голову прыгать.
Я ухмыльнулся.
— А я гражданский человек. Хочу и прыгаю.
— Ладно, — Степнов поморщился от боли. — Рапорт подробный напишу, если не сдохну. Как всё было.
— Не сдохнете, Николай Николаевич.
Он уже не стал кивать, а только повернул голову к Зуеву.
— Зуев. Слушай сюда.
— Слушаю, товарищ капитан.
— Напиши от моего имени рапорт на начальника, я подмахну. Укажи, как всё было в подробностях. Про Кочергина, что он говорил. Понял?
— А то, что он в окно выпрыгнул и лошадь украл и на дороге стоял — это тоже писать? — уточнил Зуев.
— Ты дурак, Зуев?
— Понял. Не буду.
Поджав губу, Степнов принялся пояснять, то и дело останавливаясь и пытаясь вдохнуть половчее:
— Напишешь так: «товарищ Кочергин Алексей Федорович, добровольный помощник милиции, спас жизнь начальнику УГРО, проявив… смекалку и предусмотрительность. Повалил капитана милиции Степнова на землю за… ох… секунду до открытия огня противником. Уничтожил пулемётную точку гранатой. Скорректировал ответный огонь по бандитам, засевшим на левом фланге в кустах. Проявил личную храбрость и решительность». Запомнил?
— Я лучше запишу, — Зуев уже торопливо царапал огрызком карандаша в блокноте.
Подъехал автобус. Мы погрузили капитана на заднее сиденье. Зуев сел рядом и придерживал раненую ногу капитана, чтобы не болталась на ухабах.
— А пока, Зуев, — проговорил Степнов, — принимай бразды правления. Будешь исполнять обязанности начальника УГРО.
Тот удивлённо захлопал глазами.
— Я⁈
— Ну не Антонов же. Вас, сам говоришь, двое осталось. А он вообще квёлый — до сих пор, как погляжу, белый ходит.
— Его даже вырвало, — добавил Зуев. — Когда в кустах трупы увидел.
— Вот и я о том, — Степнов закрыл глаза и тихо добавил: — Трое. Вас трое. Кочергина тоже считай.
Автобус тронулся. За мутным окном проплывали берёзы, изрешеченный забор, горелая копна, из которой ещё тянулся дымок. И белели три тела, накрытые простынями, у крыльца пустого дома. Возле них стоял, будто в почетном карауле, постовой с винтовкой. Ждал опергруппу.
Марьян, зараза, ушёл и прячется теперь в другом месте. Засаду подготовил, чтобы уничтожить УГРО под корень, а сам, выходит, смылся. Но я его найду. Теперь это дело принципа.