Я резко поворачиваю за угол. Одна розовая сандалия соскальзывает с ноги и падает прямо в ливневую канализацию. Ее уже не вернуть.

— Да черт возьми, — выдыхаю я, и я бегу — ковыляю — молясь, чтобы не наступить в жвачку или собачье дерьмо.

— Вот дермище! — вскрикиваю я, когда моя босая пятка скользит по сточной канаве. Подпрыгиваю, обхватив пальцами лодыжку и зажмурив глаза. Я делаю глубокий вдох.

Мне нужно найти Хаггерти.

Опуская ногу на землю, я ступаю на дорогу.

— Ой, — стону я.

Грубый асфальт. Ну почему? Почему именно сегодня?

Я ковыляю. Бегу трусцой, а затем перехожу на спринт. Снова препятствия. Припаркованные машины. Мне нельзя останавливаться. Я их оббегаю. Куда делся Хаггерти?

Я фыркаю, обегая другой автомобиль и останавливаясь. Прямо? Налево? Вправо? Три варианта, и я не уверена, какой из них выбрать.

Налево. Нет, направо. Нет, прямо.

Миранда, решай уже.

Тогда налево.

И я иду налево.

Раздаются звуки фейерверка. Сейчас день, так зачем кому-то устраивать фейерверк в городе? В этом же нет смысла, но я продолжаю бежать по длинной улице, мимо торговых точек, навстречу шуму. Внезапно я останавливаюсь как вкопанная.

Мне следовало повернуть направо.

Я не готова к крови или пронзительным крикам, наполняющим воздух.

Мне следовало повернуть направо.

На земле сидит мужчина. Его плечи сгорблены. Он выкрикивает слова, которых я не понимаю. Рядом с ним сидит другой мужчина. Я не вижу его лица. Подкрадываюсь ближе.

Хаггерти!

Я должна бежать. Крови так много, а крики не прекращаются. Но я не оборачиваюсь. Вместо этого я спрашиваю дрожащим голосом:

— Что случилось?

Снова этот свирепый взгляд. У Хаггерти действительно чертовски страшный взгляд, сопровождающийся раздувающимися ноздрями. Он издает дикое рычание.

Почему он рычит на меня?

— Мне нужно доложить об этом? — спрашивает Хаггерти, не отрывая от меня взгляда.

— Что? Нужно доложить об этом? — Откуда мне знать? Почему он спрашивает меня? Наверное, это потому, что у меня его телефон.

— Я разговаривал не с тобой. — Он отводит взгляд, и меня охватывает облегчение. Напряженность в его взгляде исчезает. Но телефона у него все еще нет. Как он мог доложить об этом кому-то?