Я сажусь и рассматриваю свое отражение в зеркале. Тюрьма не была особенно добра ко мне; я выгляжу так, словно постарел на дюжину лет за те шесть лет, что меня не было. Тем не менее, я привык к волосам цвета соли с перцем, и я совсем не возражаю против морщин, которые появляются в уголках моих глаз, когда я улыбаюсь. Единственное, что дало мне свободное время в тюрьме, — это возможность заниматься спортом каждый день. Я стал более подтянутым, чем когда-либо за всю свою жизнь, и мне это нравится.

Так почему же тогда мне трудно смотреть себе в глаза?

— Хорошо, говорит Татум, кладя руки мне на плечи.

— Что привело тебя в мои объятия?

Ах, точно. Я лгу этому прекрасному созданию.

Через два года после отбытия срока я попал в пару к новому сокамернику, переведенному из другой тюрьмы на севере штата. Джин Фицрой был мерзким сукиным сыном, который с такой же вероятностью обругает тебя по имени и плюнет тебе в лицо, как и поздоровается. К счастью, этот ублюдок бросил на меня один взгляд и решил, что я просто немного крупнее и злее на вид, чем ему бы хотелось. Это привело к совместному, хотя и холодному, образу жизни, который прекрасно устраивал нас обоих. Но все изменилось для меня в тот день, когда я нашел поздравительную открытку от Татум.

Я не видел, как они передали открытку Фицрою, но я видел, как мужчина смял ее в кулаке и бросил на пол. В тюрьме не так уж много дел, кроме как играть в карты, читать книги, заниматься спортом и посещать библейские собрания. Иногда приходил волонтер и проводил занятия йогой или мастер-класс по писательскому мастерству, но они были недолговечными. Достаточно сказать, что желтая открытка с теркой для сыра на лицевой стороне и надписью «С днем рождения, тертый папа» вызвала у меня интерес. Я схватил ее, пока он не смотрел, разгладил и с треском раскрыл.

Я знаю, что ты, вероятно, тоже не ответишь на эту открытку, но с днем рождения, папа.

Прилагалась фотография подростка с ангельскими щечками, брекетами и заплетенными косичками. На обороте было написано: Татум, 16 лет, в правом нижнем углу.

Эта открытка и милое личико Татум были первыми вещами, которые вызвали у меня улыбку за два года, как начался мой срок. Но вместо того, чтобы почувствовать себя самым счастливым отцом на свете, этот сукин сын Фицрой отбросил фотографию своего ребенка в сторону, как кусок мусора.

В шестнадцать лет я уже жил с бабушкой и дедушкой, мои родители давно уехали, вероятно, под кайфом или ищут способ туда попасть. Изучая фотографию Татум, я вспомнил, каково это — одновременно ненавидеть своих родителей и в то же время жаждать их любви и внимания. Я вспомнил пустоту, похожую на пропасть в моей груди, просящую, чтобы ее заполнили. Именно это чувство заставило меня взять ручку и бумагу. Я был краток.