Я с удовольствием допил душистый морс «Елены Искусницы», смачивая пересохшее горло. Юрий Владимирович многозначительно переглянулся с Борисом Семеновичем, и тот сказал очень проникновенно, с чувством:

— Миша, вы уж простите, но придется вам задержаться до обеда…

Фон Ливен жизнерадостно фыркнула.

— Выложишь всё, что знаешь, что помнишь о мегатеракте в «Гамме», в мельчайших деталях и во всех версиях!

Иванов укоризненно покачал головой, а Ю Вэ рассмеялся, и поманил меня за собой.

— Боря, уведу вашего гостя… — сказал он, извиняясь, и вышел на гулкую веранду. — С возвратом!

За окном в мелкую расстекловку были видны прикрепленные, бдевшие под дымки сигарет, и черный, распластанный «ЗиЛ» — прочие машины кортежа не вписались в тесный зеленый дворик.

Я прикрыл дверь за собой, и Андропов улыбнулся мне — тонко и немного печально.

— Знаешь, Миша, — заговорил он, неожиданно переходя на дружеское «ты», — я всегда во всех наших бедах винил не экономику, а разложение партии. И тут одними чистками не обойтись. Ладно, там, взяточник — сняли, да посадили! А с несменяемостью руководителей как быть? А с самим номенклатурным принципом их назначения? Вот, что надо было «чистить», Миша!

— У вас получилось, Юрий Владимирович, — сказал я вполголоса.

— Не совсем, — хмыкнул президент. — У меня вообще в планах было сделать возраст шестьдесят пять лет предельным для членов Политбюро! Не вышло! — развел он руками. — Романову — семьдесят два уже, Шелепину и Машерову — семьдесят семь, мне и вовсе восемьдесят второй пошел…

— Но это оправданно! — заспорил я.