— Титов, заходи, господин директор тебя ожидает, — наш куратор смотрел в пол.

Пол из себя ничего особенного не представлял: крашеные рыжей краской доски и притом довольно обшарпанные.

— Ударение на второй слог, — сказал я. — ТитОв!

— Поговори тут еще! Давай, Михаил, давай, не ерепенься! — куратор, скорее всего, был неплохим дядькой, но работу он себе выбрал собачью, да и место работы — полный отстой.

Делать было нечего, я отлепился от коридорной стены и шагнул в директорскую приемную. И тяжко вздохнул:

— Я не ерепенюсь! Я не понимаю, в чем смысл.

— Смысл… — вздохнул куратор. В его темных глазах явно читалась тоска. — Для тебя имеется вполне конкретный смысл — не помереть здесь, получить диплом и выйти за ворота интерната своими ногами, а не выкатиться в инвалидном кресле!

Я только фыркнул: вот уж чего не будет! Знаю я, зачем меня зовут — из-за драки. Только чего-то я тут Жолнерова с Кулагой не вижу, а начали-то они! А виноват, выходит, я. Несправедливо? Несправедливо. Но всем насрать на справедливость, это я в свои семнадцать осознавал четко.

В директорской приемной было скучно: письменный стол, компьютер, секретарша-эльфийка, вроде бы из галадрим, портрет Государя на стене, стеллаж с папками. Ничего интересного.

— Чего ты там маринуешься? — раздался голос директора из-за открытой внутренней двери. — Проходи сюда, Титов!

— ТитОв! — поправил самую большую шишку в интернате я. — Ударение на второй слог!

Мясистое лицо господина Адодурова, Евдокима Евдокимовича, приобрело угрожающее выражение, и он поднялся из кресла, нависая над столом и свирепо глядя на меня:

— Садись! — ткнул директор пальцем в ряд стульев напротив своего стола.