— А вот теперь скажи мне, Титов, какого рожна ты про этот свой гаяскутус читаешь на уроке алгебры? — он тоже поднялся с места, снова заполнив собой все пространство. — Как это понимать? Ты осознаешь степень своего хамства? Ко мне уже учителя приходят, говорят на тебя повлиять! Как ты себе представляешь это: за двадцать минут до конца урока достал из рюкзака вот такую огромную книжищу, ляпнул на парту и давай шуршать страницами! Ты бы еще «Квента Сильмариллион» разложил! Что это…

— «Сильмариллион» я уже прочитал, когда мне тринадцать было, а про гаяскутус… — наверное, мне стоило бы заткнуться, но порой всякая дурь лезла из меня, как из рога изобилия, и я ничего не мог с этим поделать.

Директор подошел к открытой двери, шикнул на куратора и эльфийскую секретаршу, которые шушукались меж собой, и закрыл кабинет, отделяя нас от всего остального мира.

— Миша, — сказал он обманчиво добрым голосом. — Почему с тобой так сложно? Посмотри на себя — ты же талантливый парень, умнейший, зачем ты себя гробишь? У тебя вообще есть цель? Ты понимаешь, зачем ты здесь?

Я по его просьбе посмотрел на себя в отражении стеклянной дверцы шкафчика с книгами и увидел там довольно скучного типа: худощавого на вид парня с растрепанными волосами черт знает какого русого оттенка, с обычным, слегка конопатым лицом, в дурацкой интернатской джинсовой куртке и штанах. Разве что глаза у меня от рождения интересные — один зеленый, другой голубой. Но меня они, честно говоря, всегда бесили. Это называется «гетерохромия» и звучит так, как будто я или извращенец, или больной.

Под глазом у меня расплывался шикарный фингал. Выбить кому-то зуб и не получить в ответ, особенно, если их двое, а ты один — это задача для боевого мага. Или — для черного урука. А я ни тем, ни другим не был и никогда не буду.