В июне Иван Дмитриевич покинул Петербург и полицейскую службу, в этот раз окончательно. Он поселился в своей усадьбе в Новоладожском уездеСанкт-Петербургской губернии, где всего себя посвятил дому, близким и написанию мемуаров «Сорок лет среди грабителей и убийц». А через четыре года знаменитого российского сыщика не стало. Ноябрь 1893 отметился вспышкой инфлюэнцы, и заразившийся 63-летний Путилин умер от отёка лёгких. Усмешка судьбы — его наставника Карпа Леонтьевича Шерстобитова в этом возрасте отправили на покой, чтобы освободить место Путилину, а после Шерстобитов прожил ещё семь лет. В последний путь — на кладбище при Пчевской церкви Новоладожского уезда Путилина провожала почти вся сыскная полиция столицы.

Свято место пусто не бывает. Сразу после ухода Путилина Сыскную, всего на один месяц, возглавил коллежский советник Иван Александрович Виноградов, ранее часто замещавший Ивана Дмитриевича. А потом в должность вступил статский советник из дворян — Платон Сергеевич Вощинин, и долгих семь лет руководил уголовным сыском столицы. Оба приемника очень отличались от Путилина — не было в них настоящей, путилинской сыскной жилки, а Вощинин до этого вообще в полиции не служил. В первом ощущалось отсутствие твёрдости в принятии ответственных решений и должного авторитета среди подчинённых, второй страдал склонность к рукоприкладству в отношении задержанных. Но жизнь продолжалась, и Сушко снова пришлось искать в ней своё место.

Смена руководства Сыскной не повлияла на служебный статус Пётра Апполинарьевича, он продолжал оставаться основным экспертом-консультантом по особым вопросам судебной медицины. Всему полицейскому аппарату стало ясно, что Вяземский находится на своём месте и замены ему нет. В создавшихся условиях Петра Апполинарьевича всё устраивало: исполняя приказы и поручения начальника Сыскной, Вяземский оставался относительно независимым. Он не был полицейским и не имел финансово-жилищных проблем. Конечно, Вяземский, хоть сегодня, мог оставить полицию и сделаться незаурядным чиновником, но лишь у секционного стола и в медицинской лаборатории он чувствовал себя тем, кем был на самом деле — самым опытным и деятельным специалистом, не представляющим себя вне профессии, ставшей для него единственно важным элементом самовыражения.