— Завтра утром ты позвонишь Кристофу, — начал я инструктаж, тщательно подбирая слова. — Инсценируешь истерику. Скажешь, что Мирон тяжело заболел. Симптомы точно такие же, как у князя — слабость, озноб, странное поведение. Кричи на него: «Ты же говорил, что яд безвреден для всех, кроме моего мужа! Как он мог попасть к ребёнку?»

Княгиня механически кивнула.

— Когда Кристоф попытается тебя успокоить, требуй личной встречи. Сегодня же, в десять утра. Угрожай, что если он не явится, ты пойдёшь к мужу и всё расскажешь. Веди себя как женщина на грани нервного срыва, готовая на любые необдуманные действия.

— Понимаю, — сухо ответила Елена.

— Он обязательно придёт. Во-первых, испугается, что яд каким-то образом попал не туда и может его выдать. Во-вторых, захочет взять ситуацию под контроль, не дать тебе наделать глупостей. Скажи мне, есть ли во дворце помещение с возможностью подслушивать разговоры? Какая-нибудь комната со скрытыми ходами, замаскированными отверстиями в стенах?

Елена задумалась на несколько секунд.

— Малая приёмная в восточном крыле. Там есть потайной коридор, опоясывающий комнату по периметру. В старые времена использовался для охраны и… наблюдения за гостями. Сейчас заброшен, но проходы всё ещё функционируют.

— Превосходно. Встреча с Кристофом состоится именно там. В полдень. Запомни это.

Я поднялся и обошёл княгиню, глядя ей в глаза.

— А теперь слушай внимательно. Ты забудешь наш разговор. Забудешь, что я был здесь, забудешь о допросе. Но приказ останется в твоей памяти. Утром позвонишь Кристофу, устроишь истерику про болезнь сына, потребуешь встречи в малой приёмной. Поняла?

— Да.

— Иди в свои покои. Спи.

Елена поднялась и неторопливой походкой направилась к выходу. Я проводил её взглядом, затем покинул библиотеку. В коридорах всё так же царил полумрак. Добравшись до своей комнаты, я обнаружил Ладыженского всё ещё лежащим на полу, опутанным металлическими полосами. Парень тихо стонал — сломанное запястье давало о себе знать.

Я присел рядом и взял его руку. Резким движением вправил кость на место. Граф взвыл, но металлические путы не дали ему дёрнуться.

— Прекрати скулить, — буркнул я, доставая из кармана платок и сооружая импровизированную повязку. — Жить будешь.

Освободив юношу от пут, я поднял его на ноги. Ладыженский покачнулся, придерживая забинтованную руку.

— А теперь слушай внимательно, — я смотрел ему прямо в глаза. — Забудь сюда дорогу. Если ещё раз появишься у моей двери, лишишься не руки, а головы. Понял?

Щенок судорожно кивнул.

— Вон отсюда.