Раскол — это не только на один палец больше. Это пересмотр и переписывание канонических текстов. Может показаться, что здесь ничего такого — ну исправили перевод, ну и что? — но «такое» здесь есть: система, прости-Господи, образования на Руси этих времен крепко завязана на канонические тексты. Они сразу и азбука, и основные знания о мире, и, как следствие, формирование мышления и самого мироощущения. То есть даже мелкие, не важные правки (а количество пальцев и смена ряда обрядов совсем не мелочь) являют собой попытку кардинально залезть в головы нынешним и будущим русичам в силу того, что повсюду — в разговорах, письмах, всем массиве текстов — обильно разбросаны цитаты и отсылки на каноны. Если их изменить, Апокалипсиса не случится, и многие с решением иерархов согласятся, но Русь вот такой после этого уже точно не будет, получив мощнейший удар по самой своей основе.

Те, кто в этом зале, сие понимают, вот и шепчут возмущенно с лейтмотивом «не по-нашему, а по-ихнему будет». А по какому, собственно, праву? Ладно бы в естественном так сказать потоке времен, когда Русь забрала под свою руку Киев и была вынуждена учитывать интересы тамошних иерархов, но теперь-то? Теперь, когда русичи, исповедуя тот канон, к которому привыкли, сходили до Черного моря, надавав по сусалам всем своим врагам в тех краях, а главное — сразившись с Сулейманом и в полном соответствии с концепцией «Божьего суда» отжав у него титул хранителя Римского наследия? По сравнению с этим амбиции и желания каких-то деревенских попов из захолустного городка Киева выглядят настолько мелко и никчемно, что я не удивлюсь, если сейчас Государь пошлет их подальше — думает покуда сидит, заодно слушая шепотки не хуже меня: ненавидит власть волевым решением против большинства идти, и это не в демократии пресловутой зародилось.

Есть и иной смысл в запросе Митрополита, еще более наглый: если Государь согласится, станет ясно кто и к кому возвращается, и, как следствие, центральная роль Москвы поставится под сомнение со всеми вытекающими отсюда проблемами — в нашей стране всегда, когда ослабевает вертикаль власти, начинается кровавая мясорубка. Иван Васильевич, надеюсь, сие понимает. Давай, решай уже, а если решишь неправильно, я не погнушаюсь прямо тут ударить челом и взмолиться о пересмотре решения. Знаю: со мной челом бить примутся как минимум московские иерархи, а это уже немалая сила.

Итоги размышлений Государя вылились в смену его позы на собранную, сжатую как пружина и выражение высочайшего презрения на его лице. Медленно втянув в легкие побольше воздуха, он опасно прошипел:

— Что ты сказал, собака польская?

Страшно! В зале повисла опасливая тишина, народ духом послабее сместился на полшажочка подальше от трона, с которого поднялся Иван Васильевич, взявшись за свой любимый посох.

На лицах киевлян мелькнуло «нам хана», и они мудро рухнули рожами в пол — те, кто помладше, а Митрополит ограничился глубоким поклоном и суетливыми объяснениями:

— Не корысти ради рабы твои преданные о канонах попросить дерзнули, но из одного лишь желания видеть Русь единой и великой!