Пламенев. Книга III

Глава 1

‘Федор Семенович Ясенев

-\- 1043

Помним. Чтим’.

Простая и короткая надпись на надгробной плите.

Я стоял, смотрел на эти цифры, чувствуя, как внутри что-то резко обрывается. Я опоздал. Опоздал всего на два года.

Все это время, пока я выживал в деревне, пока бился насмерть со Зверями, пока пробивался сюда через бои и подполье, этот человек, который мог знать правду о моих родителях, о моем клане, уже лежал здесь — под холодным, безмолвным камнем.

— Так, — тихо, почти про себя, сказал Червин. Он стоял рядом, его лицо в бледном лунном свете казалось вырезанным из того же темного гранита, что и памятник. — Правильно ли я понял? Ты спросил про Федора Семеновича. Ты… тот самый ребенок, которого он ждал все эти годы?

Его голос потерял былую жесткость. В нем звучало что-то иное — ожидание и облегчение, будто от того, что долг наконец можно исполнить.

— Да, — ответил я, и мой собственный голос прозвучал глухо, будто доносился из-под земли, — правильно. Я тот, кого он оставил в седьмом приюте.

Червин медленно, тяжело кивнул, его взгляд скользнул по имени на камне, потом снова ко мне.

— Он многое для меня сделал. Больше, чем кто-либо в этой жизни. Спас мне ее как минимум. Два года назад. Когда на Руку напали. Сожгли наш главный дом дотла, перерезали пол-отряда. Меня самого… — он без эмоций, взглянул на пустой рукав, — меня самого добить не успели. Он вытащил. Вытащил из самого огня, под обстрелом. А через месяц после всего этого слег. Старость, да и силы кончились. И больше не встал. Перед самым концом позвал, попросил об одном: если придет ребенок, будет его искать — помочь. Чем смогу. Обещание я дал. И его исполню.

Я слушал, но слова доходили как будто сквозь толстый слой ваты, почти не задевая. Понимание того, что опоздал, смешивалось с каким-то тупым, детским разочарованием.

Весь этот долгий, опасный путь, все усилия, кровь, боль — и вот финал. Могила. Камень. Тупик. Конец одной дороги, упирающейся в могильную плиту.

Мы молча, вернулись тем же путем по скользким дорожкам, через скрипучую калитку. Ночной город снова принял нас в свои темные объятия. Я шел отрешенно, почти не видя дороги, — ноги двигались сами.