На кожу упал небольшой, холодный и непривычно тяжелый для своего размера ключ. Он был сделан из темного, почти черного металла, без всяких украшений или опознавательных знаков. Только с аккуратным, неглубоко выгравированным номером «17» на плоской головке.

И вместе с ним выскользнул крошечный, плотно сложенный вчетверо клочок бумаги такого же пергаментного типа, но еще более тонкий, почти папиросный. Я отложил ключ в сторону, бережно развернул бумажку ногтями.

На ней той же рукой Федора Семеновича, но более мелко, торопливо и с нажимом была выведена одна-единственная, на первый взгляд абсолютно бессмысленная фраза:

«Семь старых синих столяров спрятали самогон, суки».

Я уставился на эти слова, морща лоб, пытаясь найти в них хоть какой-то смысл, хоть намек. Шифр? Пароль для банковской ячейки? Бессвязная запись бредящего в лихорадке старика? Нет, Федор Семенович не стал бы вкладывать в конверт с таким письмом что-то случайное или лишнее.

Каждая деталь здесь что-то значила. Значит, и эта нелепая фраза была важна. Возможно, жизненно важна.

Перечитал ее еще раз. Медленно, вслух, но шепотом, почти беззвучно, цепляясь за каждое слово, стараясь запечатлеть в памяти не только порядок, но и сам ритм, звучание, количество слогов.

«Семь старых синих столяров спрятали самогон, суки».

Абсурдная скороговорка врезалась в сознание, как заноза. Я сложил бумажку обратно с предельной аккуратностью, сунул ее вместе с холодным ключом во внутренний карман моей потертой куртки.

На ощупь через ткань ключ был твердым, холодным и неудобным бугорком. Отличным напоминанием обо всем, что было связано с именем Федора Семеновича, которого я не помнил, но который, как и мои родители, тоже явно меня очень любил.

Однако, хотя он и завещал мне своей последней волей чтить и помнить своих родителей и свой род, я не собирался отказываться от взятой фамилии Звездного.

Ясенев — это была фамилия далекого, не осознаваемого мной прошлого. Как бы ни любили меня родители или сам Федор Семенович, я их не знал.

С другой стороны Пламенев — фамилия, значившая для меня продолжение дела человека, за полтора коротких месяца ставшего для меня первым другом и первым наставником, значившая для меня обещание, которое я поклялся исполнить, и в которое Звездный искренне поверил.

Глаза медленно поднялись от грубой деревянной столешницы, от пожелтевшего листа с ровными строчками к Червину.