Когда сковорода начала угрожающе синеть, я плеснул на неё растительное масло и сразу же кинул кусочек сливочного. Смесь зашипела, взорвавшись ароматом.

— А теперь танец, — я бросил мясо на раскалённый металл.

Пш-ш-ш!

Звук был агрессивный, резкий. Повалил пар. Повара дёрнулись, желая начать мешать.

— Не трогать! — рявкнул я, ударив полотенцем по воздуху. — Дайте ему схватиться. Дайте ему запечататься. Если начнёте теребить его сейчас, весь сок вытечет.

Секунд через сорок я ловко подбросил мясо. Брусочки перевернулись, сверкая поджаристой, карамельной корочкой. По кухне поплыл тот самый первобытный запах, от которого у пещерного человека выделялась слюна, а у современного — желание продать душу.

Я быстро убрал мясо со сковороды, оставив там ароматный жир и пригарки — самое вкусное.

— Лук!

В сковороду полетели полукольца. Они тут же начали золотиться, собирая со дна весь мясной дух.

— Мука. Одна ложка. Это загуститель. Никакой магии, просто крахмал.

Я обжарил муку с луком минуту, чтобы ушёл вкус сырого теста.

— А теперь характер. Томатная паста. Чуть-чуть, для кислинки и цвета. И… сметана.

Вывалил в сковороду густую массу.

— Сметана — это не майонез, — наставлял я, уменьшая огонь. — Она живая. Если перегреете, то свернётся хлопьями. Нежно, господа, нежно.

Соус стал кремовым, розовато-бежевым. Я вернул в него мясо. Прогрел ровно минуту. Добавил соль, щедрую порцию свежемолотого чёрного перца и ложку острой горчицы.

— Всё.

Выложил дымящуюся порцию на тарелку. Мясо блестело в густом соусе. Пахло так, что Эдуард в своём углу перестал протирать бокалы и жадно сглотнул.

— Ложки к бою, — приказал я. — Пробовать всем.

Паша первым зачерпнул соус с кусочком мяса. Отправил в рот и замер. Его глаза расширились.

— М-м-м… — промычал он с набитым ртом. — Шеф… оно… оно тает.

— Вкус? — спросил я. — Чувствуешь химию?

— Нет, — он мотнул головой. — Чувствую сливки. И мясо. И… остроту. Оно настоящее.

Остальные набросились на сковороду как стая голодных чаек. Через минуту она была пуста, вылизана до блеска хлебными корками.

Даже Захар, который обычно выражал эмоции только поднятием брови, крякнул.

— Нормально, — прогудел он басом. — Как дома. У мамы.