Дым валил такой густой, что я перестал видеть собственные руки.

Тайга горела третьи сутки. Сухой злой ветер гнал огненный фронт со скоростью бегущего человека, пожирая гектар за гектаром. Я слышал, как трещат вековые кедры, как лопается кора, как с глухим уханьем падают стволы, простоявшие здесь сотни лет. Жар накатывал волнами, сушил глаза, забивался в лёгкие вместе с пеплом и гарью.

Рация на поясе хрипела голосом Михалыча:

— Соколов! Борт уходит через семь минут, Витя, слышишь? Семь минут!

Я слышал. И продолжал ползти вперёд, потому что в двадцати метрах от меня, в яме-ловушке, бился манул. Самка, судя по размерам. Редкий зверь, занесённый во все Красные книги, какие только существуют. Браконьерская петля захлестнула заднюю лапу, и кошка рвалась так отчаянно, что уже содрала шкуру до мяса.

— Виктор, твою мать! Ты меня слышишь⁈

— Слышу, — прохрипел я в микрофон. — Две минуты.

— Каких две минуты⁈ Огонь в трёхстах метрах! Уходи оттуда!

Я отключил рацию. Лишний шум мешал сосредоточиться. Пятьдесят шесть лет, из них тридцать два в заповедниках, и одно правило я усвоил накрепко: паника убивает быстрее огня. Страх отнимает секунды, а секунды в такие моменты дороже золота.

Добравшись до ямы я упал на живот у края. Самка манула прижалась к земле, глаза горели жёлтым огнём ужаса и ярости. Она шипела, скалила мелкие острые зубы, но я видел, как дрожат её лапы, видел кровь, чёрную от грязи, пропитавшую землю вокруг.

— Тихо, девочка, — сказал я ровным голосом, хотя горло драло так, будто я глотал наждачную бумагу. — Тихо. Я не враг.

Петля была стальной, с замком-фиксатором. Браконьерская, сразу видно. Кто-то охотился здесь до пожара и даже не потрудился снять ловушки перед эвакуацией. Я достал из кармана разгрузки кусачки, и спустился в яму, чувствуя, как осыпается под ногами сухая земля.

Манул бросилась на меня. Когти распороли рукав, оставили три глубокие борозды на предплечье. Я прижал руку к груди и подождал, пока кошка отпрянет. Она была напугана, ранена и попросту защищалась.

— Всё хорошо. Сейчас.