…но…

Я — Семён. Я — есаул. И у меня есть принципы. Хоть я и человек живой, и ничто человеческое мне не чуждо, но всё же.

Я медленно, очень аккуратно, стараясь не делать резких движений, отодвинулся.

— Поздно уже, Елизавета Дмитриевна, — сказал я, вставая. Голос мой звучал хрипловато. — Загостился я. А Бугай там, поди, всю вашу людскую объел.

Она откинулась на спинку кресла. В глазах мелькнуло разочарование (и, наверное, даже лёгкий шок), но тут же сменилось пониманием. И, кажется, уважением.

— Да, поздно, — согласилась она ровно. — Ступай.

Я поклонился.

— Благодарствую за ужин. И за помощь. За всё.

Я пошёл к двери. Уже у порога она нагнала меня. Взяла за руку выше локтя. Коротко, сильно сжала.

— Береги себя, казак, — сказала она, глядя мне в глаза. — Ты слишком ценный, чтобы тебя убили в тёмном переулке. Или отравили вином. Или предали. Или сослали в Сибирь. Ты мне… нам нужен живым.

Её прикосновение словно прожгло рукав кафтана.

— Постараюсь, Елизавета, — кивнул я, стараясь сохранить на лице спокойную, чуть холодную невозмутимость, сдерживая улыбку от понимания того, что она обо мне переживает и заботится.

Я вышел в морозную ночь. Сердце колотилось как бешеное, отдаваясь в висках.

Бугай уже был готов и ждал меня у крыльца, сытый, довольный.

— Ну что, батя? Наговорились? — спросил он, щурясь.

— Наговорились, — буркнул я, шагая к воротам. — Пошли домой.

— А чего такой смурной? Вино кислое было?

— Вино было отличное. Слишком отличное.

Всю дорогу до флигеля Бугай молчал. Умный мужик. Всё видит, всё понимает, но лезть с расспросами не станет. За это я его и ценю.

Во флигеле я долго не мог уснуть. Лежал на тюфяке, глядя в чёрный зев потолка. В голове крутился этот вечер. Взгляды, полунамёки, касания, близость, дыхание.

Что я чувствую к ней?

Влечение? Безусловно. Я мужик, она красивая баба. Физиология, мать её.

Уважение? Да. Она умна, сильна, она игрок. С такой можно горы свернуть.

Узнавание и признание? И это. Мы с ней одной крови. Оба чужие в мире старых порядков и домостроевских правил. Оба пробиваем стены лбом.

Коктейль получался гремучий. Опаснее ядрёного турецкого пороха.