Вспышка была мгновенной. Облачко белого дыма взвилось к потолку. Я стряхнул копоть. Ладонь была чистой, даже волоски не особо опалило — только тепло почувствовал. Никаких несгоревших крупинок, никакой влажной кашицы, никакой чёрной мазни. Сгорело разом, чисто, зло.

— Доброе зелье, — кивнул я, отряхивая руку. — Уважаю.

Фома впервые посмотрел на меня с интересом.

— А ты рисковый, казак. Иной бы на земле пробовал.

— На земле сыро. А рука — она не соврёт. Готовь, отец. Все сорок пудов. И чтоб бочки смолёные были, крышки воском залиты. Проверю каждую.

Следующие три дня превратились в марафон.

От Фомы мы поехали на Казённый двор за свинцом и селитрой. Там было сложнее. Казённые люди — это не частник Фома, им спешить некуда. Мы маялись в очередях, ругались с дьячками, пересчитывали пуды, взвешивали свитки свинца.

Бугай работал за троих грузчиков. Он таскал свинцовые чушки с такой легкостью, будто это были буханки хлеба, вызывая священный трепет у местных работных людей. Я же носился с бумажками, ставил подписи, сверял записи.

— Тридцать пудов свинца, — бубнил кладовщик, отмечая в книге. — Принято. Селитры двадцать пять пудов… Куда грузить-то будете, служивые?

А вот это был вопрос.

Весь наш «улов» мы пока свезли на подворье к тому же Фоме — за мзду малую старик разрешил подержать товар в пустом сарае. Но что дальше?

Я стоял посреди двора, глядя на гору бочек и свинцовых чушек, прикрытых рогожей, и в голове крутилась одна мысль: «Как?»

Зима вошла в силу. Снега навалило по пояс. Дороги встали — особенно за пределами крупных населённых пунктов. Обоз по такому снегу тащить — это безумие. Лошади выбьются из сил на первой сотне вёрст. Сани нужны широкие, кони сменные на каждой станции, корм.

Но всё же главное — степь.

От Москвы до окраин, поди, доберёмся. А дальше? Дикое Поле зимой — это белая пустыня. Ни ориентиров, ни жилья. Метель такая, что в двух шагах ничего не видно. Волки. Лютая стужа. Тащить гружёный обоз с порохом через снежную целину — стопроцентный способ заморозить людей и потерять груз.

Или ждать весны? Но весной распутица. Грязь по колено, телеги тонут.

— Тупик, батя? — спросил Бугай, видя моё лицо и понимая мои мысли.

— Не тупик, а задачка, — процедил я. — Хитрая, мать её, задачка.

Нужен был совет. И я знал, у кого его спросить.

К Елизавете я пришёл уже затемно. Она была в своей «конторе» — в той самой горнице с картами.