Поздним вечером, что стало уже традицией, я вернулся в дом Гороховых. Физическая усталость (мои ноги гудели, а глаза слипались) усиливалась от морального истощения. В голове прокручивались детали последних дней: ресторан «Лондон», трактир на Хлебной, кабак «Венеция», конверт с деньгами, всё это было понятно и логично, кроме одного.

Мрачной тенью в этой истории стояла фигура таинственного человека, что выдал незадачливому вредителю столь малоизвестный алхимический состав.

В коридоре меня снова ждала Таня.

Она сидела на той же лестнице, где рыдала несколько дней назад, когда я застал её в истерике. Сейчас она была спокойна, но в глазах читалось беспокойство. Девушка поднялась мне навстречу, нервно поправляя платье.

— Лёша! — в её голосе звучала искренняя забота. — Совсем ты дома не бываешь. Я уже волноваться начала, думала, может, случилось что.

— Да, сестрёнка, — я улыбнулся, чувствуя, как при виде неё усталость немного отступает. — Дела: завод, университет, мастерская… Сама понимаешь. А скоро и совсем не буду здесь ночевать.

Таня побледнела, глаза её расширились, а руки непроизвольно сжались в кулаки.

— Как так? — голос у неё дрогнул, а глаза предательски заблестели. — Ты уезжаешь? Совсем? Лёша, не надо!

— Тише-тише, — я взял её за плечи, легонько сжал, стараясь передать своё спокойствие. — Никуда я не уезжаю, просто переезжаю, и совсем недалеко.

Я кивнул в сторону окна, выходящего во двор. Там, в темноте, угадывался силуэт того самого флигеля — лаборатории её прадеда, где мы отыскали с ней немало интересного.

Таня проследила за моим взглядом. На лице её сначала отразилось непонимание, потом удивление, а затем, кажется, начало доходить.

— Во флигель? — переспросила она, немного успокаиваясь. — Но как? Он же пустует не просто так, его и родители стороной обходят.

— Твой отец решил меня так отблагодарить, — я чуть покривил душой, не желая вдаваться в подробности карточного долга и векселя. — За помощь. Сказал, что мне нужно больше пространства для работы, а в доме тесновато.

Тане ни к чему быть в курсе всего нашего разговора с дядей. Она-то считает, что я помогал совершенно бескорыстно, по доброте душевной. А я… ну, скажем так, доброта у меня была с лёгким привкусом прагматизма.