— Шпильки, — произнесла она, не объясняя зачем.

Я вынула шпильки из волос и положила в миску. Волосы рассыпались по плечам, и матрона окинула их взглядом, словно проверяя, не спрятано ли что внутри. Потом взялась за крючки на спине моего платья.

— Это тоже обязательно? — произнесла я.

— Обязательно, — ответила она без интонации, не поднимая головы.

В другой жизни я бы не позволила чужим рукам прикасаться к себе вот так без спроса. Здесь же я стояла и смотрела в стену прямо перед собой, пока матрона методично обыскивала каждый шов, каждую складку, каждый потайной карман, видимо искала яд, острые предметы, всё то, чем отчаявшийся человек может навредить себе или другим. Пальцы двигались быстро и привычно, и от этой привычности, от чужих грубых рук было хуже, чем от самого обыска.

— Ридикюль.

Ридикюль перекочевал на стол. Матрона открыла его, перебрала содержимое быстро и деловито: носовой платок в миску, флакончик розовой воды туда же.

— Деньги есть? — буркнула матрона.

— Нет.

Она смерила меня долгим, оценивающим взглядом, затем молча взяла миску и вышла. А меня повели дальше, по коридору, который становился всё уже и темнее по мере того, как мы удалялись от кузницы. Лязг засовов доносился то справа, то слева, иногда совсем близко, иногда из-за нескольких дверей сразу. За одной из них кто-то тихо выл — ровно, без остановки. Матрона шла впереди, не оборачиваясь, и каблуки её туфель отбивали по каменному полу короткий ритм. Но вот матрона остановилась у двери в конце коридора, достала ключ и отперла замок.

Камера на платной стороне оказалась маленькой комнатой с кроватью, столом, стулом и единственным окошком — узкой щелью под самым потолком, сквозь которую внутрь попадало не столько света, сколько звуков с улицы. Огарок свечи в жестяном подсвечнике, рядом на столе лежали ещё две. Кровать с тюфяком, набитым соломой, давно слежавшейся и потерявшей форму. По меркам Ньюгейта — отдельные апартаменты. По меркам всего остального — клетка.

Тяжелая дверь захлопнулась, и засов вошел в паз с таким визгливым скрежетом, что я невольно поморщилась.