— Хорошо. Я беру на себя кубинскую часть. Вы до утра отдаете мне фильм, документы и юридическую бумагу. Без воды. Без лозунгов. И отдельной запиской — краткий конспект, что именно мы говорим американцам при первом контакте. Не монолог, а набор опорных фраз.

— Сделаем, — сказал я.

— И еще, — добавил он, уже вставая. — Если американцы согласятся замолчать, это не будет победой. Это будет пауза. Не спутайте.

На обратном пути мы с Измайловым молчали почти до самого центра. Машина шла по гаванским улицам, мимо темных витрин, редких прохожих и пыльных деревьев, а у меня в голове уже крутилась структура завтрашней работы: монтаж, субтитры, англоязычная юридическая выжимка, сопроводительная записка, проверка каждого кода времени, каждого лица, каждой подписи. Филипп Иванович заговорил только один раз, уже у самого въезда.

— Ты понимаешь, что если это сработает, американцы станут еще злее?

— Да, — ответил я. — Но они и без того уже злы. Пусть лучше злятся в обороне.

Он кивнул.

— Это верно. И еще запомни: когда у противника выбор между враньем и собственным позором, он редко выбирает правду. Он выбирает более удобный вид тишины. Наша задача — продать ему именно этот вариант.

Когда я остался один у стола, ночь уже перевалила за свой хребет, и усталость начала вгрызаться мне в виски. Однако сейчас уставать было некогда. Я запустил первый фрагмент, увидел на экране зал, круг, лица, руки и ту самую сухую американскую деловитость, превращавшую живого человека в «материал», и понял, что Рыжов был прав: с газетной сенсацией в лоб не бодаются. Ее давят другой сенсацией, более шокирующей, более грязной, более юридически ядовитым. И если у американцев хватит ума это почувствовать раньше, чем заголовки разойдутся дальше, у Кубы появится передышка. Если не хватит — у нас будет чем встретить их истерику.