Встать я не успел: Томас навалился сверху и начал душить.

— Даже не надейся на лёгкую смерть, старик, — голос брата был полон злости, а его рука всё сильнее сжимала моё горло. — Святое Писание требует предать тебя огню. И я лично отправлю тебя на костёр. Зачем только Владыка вас к нам отправляет?..

Он говорил, а моё сознание уплывало. Я попытался ударить Томаса, но не смог пробить его кожу — казалось, под ней скрывался металл. Если я хотел выжить, мне нужен был сильный, акцентированный укол в уязвимое место. А для этого необходимо создать условия.

Левой рукой я ткнул противника в лицо. Точнее, попытался. Томас просто перехватил мою руку своей левой, закрыв себе обзор и открыв нужную мне точку. Одно короткое движение — и клинок, хоть и с трудом, но вошёл в подмышку святого брата почти до гарды.

Томас дёрнулся и ударил меня головой об пол, но я успел выдернуть клинок. Я вывел его под углом, чтобы перерезать подмышечную артерию. Кровотечение должно было быстро прикончить брата.

Порадоваться я не успел: перед глазами всё плыло. Томас перехватил меня поудобнее и ударил головой об пол ещё раз. Я попробовал отмахнуться клинком, но получил новый удар. И ещё один. «Брат, похоже, забыл, что хотел оставить меня в живых. Ну… лучше так, чем на костре», — мелькнула злая, обречённая мысль. После следующего удара я отключился.

В себя приходил медленно — голову будто раскололи топором. С трудом разлепив глаза, я осмотрелся. Луна всё так же светила в окно, практически не сдвинувшись с места. Значит, в отключке я был совсем не долго. Рядом, в луже крови, лежал Томас. Его грудь медленно поднималась — ещё жив, но без сознания. Я стал шарить руками по полу. Нащупал своё оружие и пополз к врагу.

Ещё один укол. Томас задёргался в предсмертных конвульсиях. Прошлое убийство меня уже кое-чему научило, так что я прижал тело к полу и заткнул рот рукой, чтобы умирающий производил меньше шума. Через минуту Томас затих окончательно.

Затих и я. Откинулся на спину, тяжело выдохнул и уставился в потолок. Нашумели мы изрядно, но снаружи по-прежнему стояла мёртвая тишина. Ни криков, ни топота, ни собачьего лая.

Хибара стояла на отшибе, почти у самого частокола, а стены здесь были добротные — толстый слой глины с соломой по деревянному каркасу. Звук наружу не пробивался.