— Десятирублёвые монеты, чеканка девятьсот одиннадцатого года. Всего пять тысяч монет, на пятьдесят тысяч рублей, чистый вес сорок три килограмма. Это, разумеется, не вся помощь Фонда, это всего лишь доказательство серьезности намерений Фонда, — ровным, обыденным, даже скучным тоном объявил барон Магель, и поднялся, давая понять, что разговор окончен. Врангель тоже встал, чувствуя странную лёгкость во всём теле — будто с плеч свалилась гора, которую он таскал годами.

— Я провожу вас, — сказал он.

— Не стоит. Я найду дорогу, — гость направился к двери, но на пороге обернулся. — Передайте матушке, что я заеду к ней в Петербург. Непременно заеду. И скажите ей… скажите, что старый друг помнит ялтинские вечера и золотых грифонов. Она поймёт.

Он вышел. Следом за ним вышли его спутники, турок и негр.

Дверь закрылась. Врангель остался один. Он подошёл к окну и долго смотрел, как сначала от Дворца отъехал чёрный автомобиль, а потом просто на бухту, на корабли, смотрел, пока луну не закрыли облака.

Генерал перевёл взгляд на шахматную доску. Фигуры стояли так, как их поставил Магель. Белые — в несомненной атаке. Врангель протянул руку и тронул белого коня. Тот был тёплым, будто хранил тепло человеческих пальцев. Или, может быть, своё собственное, тайное, лошадиное тепло — тепло сказочного существа, готового скакать хоть на край света.

Врангель смотрел на столбик золотых монет, стоявших на шахматной доске, словно новая, необычная фигура в игре, и ему казалось, что он видит сон. Очень странный, очень яркий и совершенно невозможный сон.

Десятирублевые монеты тускло поблескивали в свете лампы. На самой верхней можно было разглядеть профиль государя императора — того самого, чья держава рассыпалась в прах, чья семья убита, чьё имя теперь было знаменем для одних и проклятием для других. А золото лежало на шахматной доске, равнодушное к империям и революциям, к крови и слезам, к мечтам и разочарованиям. Оно просто лежало и тускло светилось собственным, внутренним светом.

Часы на камине пробили полночь. Где-то в бухте снова загудел пароход, и этот звук показался Врангелю голосом самой судьбы — глухим, тревожным, но в то же время обещающим что-то очень важное.

Он подошел к сундуку, тронул крышку. Здесь лежало пятьдесят тысяч рублей верной чеканки — пять тысяч монет с профилем императора, сорок три килограмма чистого золота. Лежало и ждало. Ждало, когда он решит — принять ли этот странный дар или отказаться, сочтя его дьявольским искушением.