— Я собираюсь наградить твоих гвардейцев, — она мягко обвила его шею руками, погладила влажноватые волосы. — Будет очень странно, если я дам звания всем, кроме тебя. Тебя любят и уважают, Мариан, а если я тебя обделю, то за тебя на меня обидятся, — и она прижалась всем телом и добавила, как самый искусный политик: — А разве не твоя задача поддерживать лояльность гвардии к королеве, Мариан?

Он усмехнулся, глядя ей в глаза. И губы его произнесли:

— Ты стала очень хитроумной, моя королева, не так ли?

— Как же еще заставить своего сурового мужа принять то, что он заслуживает? — вздохнула она кротко. — Остается хитрить. Майор, Мариан? Или сразу полковника?

— Остановимся на майоре, — проворчал он. Но глаза его смеялись.

Майорские погоны он получил от Василины последним из награжденных. И когда он развернулся к полку, над плацем покатилось ревущее «Ураааа!».

Василина едва не прослезилась. Мариана действительно любили и уважали, она знала, что он по-отечески относится к новобранцам, справедлив, но не делает поблажек. Среди гвардейцев уже чуть ли не десятая часть носила короткую бороду, как у Байдека — Уставом это было не запрещено, но в Центре у военных было принято чисто бриться.

Сегодняшним же вечером, когда все сестры собрались во дворце Рудлог, Василина взяла детей и Мариана и сделала то, что давно собиралась. Они спустились в усыпальницу к Красному и с плоскими свечами в руках трижды обошли зал. Сопровождал их гордый Ясница, вышагивая, высоко поднимая лапы, как парадный конь. В дневниках своих предков Василина нашла описание того, что за витязи были изображены на сужающихся полукругами стенах усыпальницы и шаг за шагом рассказывала о них — сподвижниках первого Рудлога, воплощения Воина, лежавшего сейчас на обелиске над лавовым озером, его витязях, и сейчас, тысячи лет спустя охранявших его. И голос ее возносился под круглым сводом.

Василина ощущала ласковый взгляд отца и понимала, что все делает правильно. Затем они прочитали молитву, встав на колени перед обелиском — и она вспорола себе руку, пролила кровь в лаву и позвала:

— Великий Пламень, великий Рудый, я пришла к тебе и привела своих детей, своего мужа и своих сестер. Позволь нам поприветствовать тебя, мой старший брат.

Лава под обелиском встала горбом, и засветились на ней два глаза и огненные перья — словно верхняя часть головы большой птицы приподнялась над поверхностью.