Три миллиона. Три миллиона советских военнопленных, которые в той истории, в истории из учебника, погибли в немецких лагерях от голода, холода, болезней и расстрелов. Три миллиона из пяти с половиной. Больше половины. Люди, которых не кормили, не лечили, держали в загонах под открытым небом, в грязи, в декабре, в шинелях. Люди, которых конвоировали пешком по сотне километров, и кто падал, того пристреливали. Люди, которые умирали от дизентерии, от тифа, от обморожения, от побоев, от того, что нацистское руководство считало их не людьми, а расходным материалом, и кормило соответственно — или не кормило вообще.

Сержант Волков в казарме читал об этом в учебнике и запомнил одну цифру: пятьдесят семь процентов. Столько советских пленных не вернулось из немецкого плена. Пятьдесят семь из ста. Каждый второй, и ещё один из каждых десяти.

И вот теперь Бек, новый канцлер, который снял Гитлера и посадил на его место себя, предлагает обмен. Полный обмен. С допуском Красного Креста. Это значит: кормить будут, лечить будут, учёт будут вести. Это значит: пятьдесят семь процентов станут другой цифрой, и цифра эта будет меньше, и на разницу между пятьюдесятью семью и тем, что получится, живые люди.

Но это значит и другое. Это значит: канал открыт. Красный Крест — нейтральная организация, но через неё устанавливается связь. Сегодня — пленные. Через месяц — зондаж. Через два — нота. Бек строит лестницу. Каждая ступенька — гуманитарная, безупречная, невозможно отвергнуть. А лестница ведёт к переговорам, к миру на его условиях, к сохранению Германии как военной силы, к повторению Версаля, к новой войне через двадцать лет.

Поэтому решение не простое.

Сталин повернулся обратно к Молотову.

— Вячеслав Михайлович.

— Слушаю, товарищ Сталин.

— Сядьте. Это разговор.

Молотов сел в кресло у стола. Сталин сел напротив. Снял трубку телефона, попросил адъютанта принести чай. Через две минуты адъютант принёс две кружки горячего, поставил на стол, ушёл. Сталин обнял свою кружку обеими руками, подержал, поставил.

— Что вы думаете, Вячеслав Михайлович.

Молотов помолчал. Подумал. Потом сказал:

— Ловушка. Не военная — политическая. Если мы соглашаемся — мы легитимизируем правительство Бека. Мы показываем всему миру, что с Беком можно договариваться. Черчилль это увидит. Рузвельт — тоже. Нейтралы — тоже. Это первый шаг к тому, чтобы Бек стал признанным партнёром, а не временным военным диктатором.

— А если отказываемся?

Молотов снял пенсне. Протёр. Надел. Это был его жест, когда он хотел выиграть три секунды на обдумывание.