— Сколько нелепых ошибок сделали, страшные просчеты допустили. Немцев то всего ничего было, какие там триста дивизий, и половины от этого числа нет. Даже если с финнами, румынами и прочими союзниками подсчитать, то едва две сотни дивизий наберется, и те не сразу в наступление перешли, а лишь с начала июля. Как же мы так опростоволосились⁈

И хотя вопрос прозвучал, сидящий за столом старик прекрасно знал на него ответ еще с июня того рокового дня не столь и далекого сорок первого — всего-то прошло двадцать три года без двух суток. Через пару дней его снова начнет терзать боль в груди. Каждое прожитое 22 июня становилось плохо, сильно щемило сердце, как и миллионы других седых ветеранов той минувшей войны, Василий Иванович тяжело переживал этот «черный день». Нахлынувшие воспоминания терзали — приходило отчетливое осознание всех сделанных ошибок, и той цены, которая была оплачена солдатской кровью.

— Если бы я точно знал, что можно было сделать, но ведь по рукам били, на «провокации не поддаваться»…

Голос на последних словах изменился — старик припомнил слова, сказанные ему последним предвоенным вечером командующим округом, за совершенные которым ошибки страна столь дорого поплатилась.

— Эх, Дмитрий Григорьевич, все ты прекрасно понимал, только ничего не сделал вовремя, затянул время. И поплатился за дело, нечего тебя жалеть и на приказы из Москвы ссылаться — сам во всем случившемся виноват.