Гвидо уехал в Лас-Вегас договариваться о продаже драгоценностей, Аарона же я загрузил выкупом прав на песни. Брукс посоветовал начать с негритянского музыканта Фэтс Домино — его песня «Толстяк» тоже попадала под стандарты рок-н-ролла. Если ее ускорить и сократить проигрыш, можно было вполне пустить в репертуар новой группы. Сейчас рынок ещё спал, рок-н-ролла в его классическом виде не существовало, быстрый ритм-энд-блюз крутили только на чёрных радиостанциях Мемфиса и Чикаго, и весь этот пласт музыки — Литл Ричард, Чак Берри, Биг Мама Торнтон, Айк Тёрнер — лежал под ногами почти даром. Через два-три года эти песни, пройдя через белых исполнителей, будут стоить миллионы, а пока пара тысяч долларов за каталог никому не известного лейбла казалась уверенной инвестицией. Аарон, со свойственной ему крючкотворной дотошностью, будет оформлять бессрочные договоры так, чтобы потом ни в одном суде нельзя было все это опротестовать.

Последняя неделя перед Рождеством превратилась в настоящий чёс по особнякам голливудских магнатов. Зайки в униформе, я в смокинге — мы переезжали с одной вечеринки на другую, и каждый вечер заканчивался очередным влиятельным рукопожатием. На приёме у Спироса Скураса, грека-эмигранта, превратившего сеть кинотеатров в президентское кресло 20th Century Fox, я выслушал получасовую лекцию о CinemaScope и о том, как широкий формат спасёт киноиндустрию от телевидения; в ответ намекнул, что моя редакция готова в первом же обзоре поддержать новый стандарт восторженной статьёй, и расстались мы с теплотой будущих партнёров. У братьев Уорнер — Гарри, Альберта и Джека — атмосфера была семейной до приторности и в то же время холодной, как нью-йоркский декабрь: старшие смотрели на меня с подозрением, младший Джек, наоборот, явно прикидывал, как меня можно использовать и с восторгом по десятому разу перелистывал первый номер.

С Диснеем разговор пошёл совсем не о мультфильмах. Уолт, человек удивительно скромный для своего масштаба, в очках и с аккуратными усиками, оказался ярым, фанатичным антикоммунистом — он на полном серьёзе считал профсоюзных активистов агентами Москвы и с гордостью рассказывал, как в сорок седьмом году давал показания Комиссии по антиамериканской деятельности, перечисляя по фамилиям подозрительных аниматоров своей же студии. Которые, кстати, пытались против него бастовать. Я кивал, поддакивал, стараясь не сказать ничего лишнего. Зайкам же вообще запретил обсуждать политику — только улыбаться и наклоняться пониже, показывая сиськи в декольте.