Безусловно Детройт привык к холодным зимам. Минус десять-пятнадцать в январе считалось нормой, и городская инфраструктура проектировалась с расчётом именно на такие температуры: утеплённые трубы, зимние генераторы, запасы топлива для отопления. Минус двадцать город ещё выдержал бы, но минус тридцать пять сломало всё без разбора. Трубы, рассчитанные на мягкие зимы, лопались даже с утеплением, и гулкие хлопки разрывов разносились по кварталам. Дизельное топливо в баках генераторов мутнело и густело, превращаясь в кисель, который отказывались жрать двигатели. Металлические конструкции литейных дворов становились хрупкими, и с утра начали поступать доклады о трещинах в станинах станков. Гидравлические системы прессов замерзали, поршни заедало, конвейеры вставали. Главное преимущество Детройта, его литейные дворы и мануфактуры, работало с перебоями.

Защитники, экипированные для июньской погоды, мёрзли на позициях. К вечеру первого морозного дня госпиталь Ишикавы принял больше сорока человек с обморожениями, и среди них были бойцы, простоявшие на стене всего четыре часа. К боевым ранениям прибавились переохлаждение и бронхит. Невысокая японка ходила между койками с непроницаемым лицом и отдавала распоряжения своим целителям негромким голосом, в котором я слышал подавленное напряжение.

Бездушным холод не причинял ни малейшего вреда. Трухляки маршировали по сугробам с той же тупой механической неотвратимостью, с какой шли по сухой земле. Стриги, покрытые инеем, становились только опаснее: хитиновые панцири на морозе затвердевали, и пули калибром ниже пулемётного застревали в них, не пробивая.

Стоя у окна штаба, я смотрел, как буран заметает улицы, и чувствовал, что холод пробирается даже сюда, за толстые стены резиденции, потому что Скальд на моём плече нахохлился и прижался к шее, грея перья моим теплом.

Ворон ткнулся клювом мне за воротник.

«На разведку не полечу, так и знай, — сообщил он через нашу ментальную связь. — Крылья к бокам примёрзнут. Это не трусость, это физика».

Я понимал, что происходит. Хлад вымораживал город с расчётом полководца, создавая условия, в которых живые не могли существовать, а мёртвые процветали. Осада превращалась в войну на истощение, где климат играл на стороне врага.