— Пантелей, уведи его. Думаю завтра или послезавтра мы соберем отряд в сотню доверенных людей и отправим короля Сигизмунда в Москву. Поселим в покоях. Там он будет в большей безопасности, чем здесь. В войске, в лагере.

— Сохрани меня, господи. — Совершенно разбито молвил Сигизмунд.

— Не переживай. Там ты сможешь проводить время в приятном общении с Якобом Делагарди и Мариной Мнишек.

Он уже поднятый и сопровождаемый к двери, уставился на меня.

— Они тоже твои… Пленники?

— Да. Они тоже. И этот Матвей Веревкин, который второй Деметриус. Тоже в Москве.

— И ты их тоже… — В глазах Сигизмунда блеснул панический, животный страх. Он наконец-то начинал понимать, что сила здесь на моей стороне и я тот, кого совершенно не стоит злить. А так же видимо именно в этот момент осознал, почему люди идут за мной и слушают беспрекословно, готовы рискнуть жизнью.

— Хочешь еще услышать о моих успехах, поговори с Пантелеем.

— Еще?

Я промолчал, махнул рукой, давая понять, что время позднее и пора бы уже спать.

Они ушли. Наконец-то мне представилась возможность отправиться и нормально поспать. Занимать покои воеводы я посчитал какой-то глупой затеей. Там час назад был полнейший разгром. Скинул кафтан, разместился здесь среди бойцов сотни Якова, держащих караул и отдыхающих, а также телохранителей.

Как говорится, поближе к людям, собратьям. Так оно надежнее. Смежил веки и тут же провалился в крепкий сон.

Ранее. Вечер того же дня. Лагерь войск Речи Посполитой под Смоленском. Шатер Льва Сапеги

День выдался невероятно насыщенным и загруженным.

Однако Лев Сапега хоть и ощущал усталость и опять накатывающую к вечеру головную боль, все же был удовлетворен происходящим. Не рад, не счастлив, не доволен, а именно удовлетворен. Иного исхода в сложившейся ситуации и быть не могло.

Чертов московит. Проклятый Игорь Васильевич. Или… Благословенный?

Только вот кем?

Сапега старший сидел в своем кресле, все больше кажущимся ему троном, и раздумывал над случившимся за день. Казаки. Наконец-то удалось угомонить и как-то зафиксировать эту полубандитскую свору. Многие ушли, но те что остались,порядка трех тысяч, казались наиболее толковыми и собранными людьми. По крайней мере так говорил избранный гетманом и вполне договороспособный Петр Олещенко.