Надо отдать ему должное: первое время после выписки Эмиль Германович Зиновьев не лапсердачил. Вероятно, помимо гипертрофированного самолюбия, он к своему возрасту успел ещё разжиться толикой здравого смысла. Понимал, что предыдущей выходкой основательно посадил себе здоровье, и дай бог, если сумеет хотя бы внешне восстановиться до прежнего состояния. Внутренне — уже вряд ли. По свидетельству того же Леонида, там и сердце, и почки, и прочие печёнки-селезёнки пострадали весьма и весьма. Год полежать на реабилитации при помощи ММЧ — тогда ещё можно будет о чём-то говорить. Но — увы, увы. Желание пациента в нашем мире — закон.

Также Зиновьев прекрасно отдавал себе отчёт в том, что следующая попытка применить магию Ананке запросто может его угробить. Нет, по мелочам-то он мог её гонять, само собой. Но его мелочи не интересовали, ему хотелось сокрушить меня решительным ударом. А вот с этим была напряжёнка. Изобрести торрель для прогнозирования откатов и расхода Мережковских ему в голову не пришло. А Килька если и думал что-то такое изначально, то потом ему думать запретили. Тоже, конечно, очень зрелое решение.

Зиновьев собирал информацию. Читал газеты. Гонял Кильку с какими-то рандомными расследованиями. Его поражало то, что за всё время, пока он лежал в больнице, я толком никак не засветился. Если бы судьба сделала такой подгон самому Зиновьеву, он бы, разумеется, использовал каждую секунду халявного времени, чтобы заявить о себе миру. Он не мог допустить мысли о том, что кто-то живёт другими жизненными приоритетами. И делал вывод: я замышляю нечто страшное, нечто огромное. В результате чего Зиновьев терял сон и продолжал физически изнашиваться, несмотря на обильное питание.

— Что? Что он делает⁈ — налетал Зиновьев на вернувшегося с очередной разведки Кильку.

— В кабинете какой-то ерундной с голым студентом занимается, — нехотя отвечал Килька.

— Что-о-о⁈ Со студенткой?

— Со студентом. Там и студентки есть, и другие студенты, но те все одетые, а этот — голый, в простыню заворачивается. Превращается в свинью, затем обратно в человека, в другом углу комнаты. Все радуются и что-то пишут. А студент в простыню заворачивается.

— Что за чушь-то такая… Пьяные, может?

— Может, пьяные, как знать…