— Да что ты, черт возьми, такое… несешь… а? Какой… тот самый⁈ — слова вырывались на выдохе. Я выпрямился, упер руки в бока, и несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, стараясь успокоить колотящееся в горле сердце.

Эльф скривился, растирая торс в том месте, где недавно я устроил ему внутреннее кровотечение.

— Байка моего народа, — сказал он несколько пренебрежительно. — Но, видимо, не такая уж и байка.

Я сделал шаг вперед и взял его двумя руками за воротник, впечатывая обратно в кору.

— Хватит говорить загадками, — сказал я сурово, не обращая внимания на его попытки отстраниться. — Я спас твою шкуру.

— Ты же меня чуть и не угробил, Громов, — слабо, но ядовито огрызнулся эльф. — Так что мне не за что тебя благодарить. Как совершил, так и разрешил.

Я сжал челюсти. Ну, тут и противопоставить особо нечего. Справедливо.

— Ты не оставлял мне выбора, — парировал я, не ослабляя хватки. — Просто признай, что ты хотел нас всех перебить и оставить деньги себе. Вот только не учел, что мы не такие тупые, как вы привыкли думать о людях. А теперь прекрати ходить вокруг да около и скажи мне, что за, мать твою, байка.

Сундраил посмотрел в багрово-черное небо, просвечивающее сквозь кроны, и тяжело вздохнул.

— Постараюсь перевести на твой язык, — поморщился он, словно сама мысль о том, чтобы говорить со мной на русском и цитировать древний текст, вызывала у него приступ тошноты.

Он прикрыл глаза, собираясь с мыслями, а затем заговорил.

— И явится он с сутью чужой за братом своим, — произнес эльф. — И да будет брат его умолять о прощении. Тогда разверзнутся хляби небесные и упадут звезды на землю. Воздух сделается тяжел и густ, словно дым, и трава перестанет питать волов и овец. Но сии страдания меркнут перед участью, уготованной существам разумным, ибо на плечи их падет вековая тоска. И не будет знать ветер, для чего он несет бурю. И забудет солнце, для чего оно существует. Молчаливые и одичалые, будут они бродить под небом в поисках утраченного, но не суждено им возрадоваться, ибо невозможно вернуть пропажу, если не ведаешь, что потерял.

Повисла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием бойцов и отдаленными, глухими раскатами грома из-за туч.

— Чушь какая-то собачья. Бред сивой кобылы, — незамедлительно прокомментировал старший группы, даже не повернув головы от своего сектора стрельбы. — Никто у нас так не разговаривает.