Самые радикальные предложения звучали из уст Михаила Волоцкого. Он открыто ратовал за легализацию стерилизации в СССР и внимательно изучал опыт американского штата Индиана. Волоцкой цитировал индианский закон: комиссия из врачей могла признать «недопустимым, чтобы заключённый (закоренелый преступник, идиот, насилователь, слабоумный) имел потомство». И тогда врачам предписывалось «совершить для предотвращения деторождения такую операцию, какая будет признана наиболее безопасной и действительной». Волоцкой защищал эту практику с удивительной страстью: «При оценке метода половой стерилизации будем прежде всего иметь в виду, что производство операций никоим образом не должно и не может преследовать какие-либо карательные цели. В самом деле, кому может придти в голову за что-то карать таким странным образом тех несчастных…» По его логике, стерилизация — это помощь и несчастным, и обществу. Одним — избавиться от бремени родительства (которое они всё равно не потянут), другому — от размножения биологического балласта.

Это главный вопрос, который задаёт себе любой историк, знакомящийся с материалами «Русского евгенического журнала». В СССР 1920-х годов всерьёз обсуждали стерилизацию, «нежелательные элементы», «вырождение расы». Звучит как прелюдия к нацизму. Но есть три важных отличия. Первое. Русские евгенисты почти никогда не связывали «плохую наследственность» с национальностью или расой. Для них «нежелательные элементы» — это душевнобольные, эпилептики, хронические алкоголики. Но не евреи, не цыгане, не славяне. Классовый подход марксизма (в 1920-е ещё относительно мягкий) не давал скатиться в расовую теорию. Второе. Споры были ожесточёнными. Кольцов против Филипченко. Сторонники «позитивной» евгеники против поборников «негативной». Не было единой доктрины — была научная дискуссия. Пусть жёсткая, пусть циничная, но дискуссия. Третье. И самое важное. В СССР не успели ничего реализовать. В 1930-е годы генетика была объявлена «продажной девкой империализма», институты закрыли, учёных репрессировали. Сам Кольцов подвергся жестокой критике. Евгеника в СССР пала не от того, что была бесчеловечной. Она пала от того, что была немарксистской.