— Командир, — Захаров негромко позвал из своих нар, — а машины как, оставят на чужих?

— На ночь — на чужих. Утром гляну сам.

— А я с тобой.

Он сказал это так, будто это было давно решено, и теперь он только напоминал. Я принял молча. Потом тихо стало.

Утро одиннадцатого сентября началось без полуторок.

Я встал засветло, пошёл к машине. Семёрка стояла под чехлом, чехол ровный, без складок. Старший сержант Игнатьев уже работал у соседнего «ила» — снимал капот. Он увидел меня, выпрямился, доложил коротко: всё в порядке, замечаний нет, утренний осмотр сделан в шесть. Я попросил показать. Он показал. Замечаний действительно не было. Машина была готова к вылету.

Я обошёл её сам. Прошёл по передней кромке левого крыла, ладонью. Проверил руль направления — ходил свободно. Проверил ниши шасси, тяги, шланги. Всё было нормально.

Это было нормальнее, чем нормально. И от этого мне делалось холодно в груди.

К полудню одиннадцатого пришла первая группа машин технической службы — ГАЗ-АА с полевой кузней. Сказали: автоколонна обходит подорванный мост через речку, идёт кругом. Будет к вечеру или к утру. Точнее — никто не знал.

Бурцев зашёл в нашу землянку днём, ничего особо не сказал — только отметил нас глазами, поговорил с Гладковым про оружие (Гладков жаловался, что чужие оружейники взяли его пушки на проверку и что-то «копошатся не в том крепеже»), и ушёл. Гладков взял гармонь, поиграл негромко минут пять — пальцами, без разворота. Анохин не подпевал. Не было настроения подпевать.

Я ловил себя на том, что я уже привыкаю.

Это было самое странное и самое неприятное за весь день. За полутора суток тыла я уже знал, в какую сторону идти к умывальнику. Знал, как зовут чужого сержанта (Игнатьев), знал, что у соседней землянки работает истребительный полк, знал, что повариху, кажется, зовут не Дуся. Я уже начинал укладывать в голове новую карту — стоянка, столовая, штаб, лес, полоса, ишаки. И эта карта ложилась в голове так же спокойно, как до неё ложилась наша ярцевская. Голова — она обстоятельная, она ляжет на любое.

Это и было самое страшное. Что голова ляжет на любое.

К вечеру одиннадцатого Бурцев нашёл меня у умывальника.

— Соколов, — сказал он. — Связь восстановили. Колонна вышла за Сафоново. Идут на подходе.

— Когда?

— К утру. Если без переправ — раньше.