Я удивлена, что мама не разбила окно, чтобы быстрее добраться до меня, как только мы останавливаемся перед домом. Теперь, когда я в безопасности и нет всего этого выброса адреналина, борьбы или бегства, у меня нет сил ни на что. Мои конечности достаточно отяжелели, и я уверена, что не смогу самостоятельно выбраться из внедорожника.

Наверное, я двигаюсь недостаточно быстро для нее. Как только дверь открывается, она вытаскивает меня из машины с помощью папы, подталкивающего меня в ее сторону.

— О, боже мой! — всхлипывает она, прежде чем разразиться неразборчивым лепетом. Теперь она прижимает меня к себе, трясет, укачивая взад-вперед, как ребенка. — О, милая. О, я так волновалась. Мы все так боялись за тебя.

— Прости меня за все это. Я не хотела тебя пугать. — Именно ощущение ее физической реакции делает это реальным — ее дрожь, то, как она сжимает меня, когда я почти уверена, что она собирается сломать мне ребра. Ее короткие, резкие вдохи, которые касаются моих волос и согревают кожу.

Я дома. Когда меня обнимают мамины руки, это значит, что я дома. До сих пор я не осознавала, что у мамы есть свой особенный запах — это ее Chanel № 5, те же духи, которыми она пользовалась всю мою жизнь. Он в ее одежде, волосах и коже, и его запах возвращает меня ко многим счастливым воспоминаниям.

Я открываю глаза и замечаю Аспен, стоящую в нескольких футах от меня. В ее глазах блестят слезы, когда она одаривает меня слабой, дрожащей улыбкой.

— Рада тебя видеть. — Она пытается казаться оптимистичной и позитивной. Она сама по себе такая. Но я вижу ее насквозь. И я чувствую себя ужасно, когда думаю о том, что она ждала здесь хоть какого-нибудь известия от меня, как, должно быть, и мама. Не то чтобы я совсем не думала о ней, пока меня не было — я знала, что дома были люди, которые, вероятно, сошли с ума от беспокойства. Забавно, насколько легче было забить на них, когда все, что имело значение, — это быть с Реном. Не то чтобы мне было все равно. Просто я сказала себе, что это к лучшему, что мы вместе — как и должно было быть.

Я слегка вздрагиваю, когда вспоминаю об этом. Я понятия не имела, с чем имею дело. Ни малейшего намека на то, через что на самом деле проходил Рен.

Я не могу думать об этом прямо сейчас, потому что не хочу, типа, ломаться ни перед кем. Как бы то ни было, я чертовски хорошо знаю, что после этого меня в значительной степени закроют. Не в качестве наказания, а из беспокойства.