Поклонился, развернулся и покинул кабинет начальника организационно-методического кабинета Отдела Народного Образования города Зуброва Чернозёмской области. Дверь закрылась за мной с мягким щелчком, будто захлопнулась крышка бюрократического шкатулки, в которую меня только что уложили заживо, но с правом переписки.

Спустился на первый этаж по мраморной лестнице, испещренной выбоинами времени и каблуками тысяч просителей. Мрамор был грязно-желтый, цвета старых зубов. Вышел в высокую, дубовую дверь старорежимной работы, украшенную потускневшей бронзой. Дверь скрипела, как кости старика. И я вышел на улицу Советскую.

Погода была славная, как и положено в конце августа. Тепло, но не жарко, в воздухе уже плавала предосенняя прозрачность. Солнышко светило беззлобно, птички летали, не опасаясь зениток, никто не стрелял. Мир. Тот самый мир, что все ждали, и наконец-то дождались. Он был тихим, немного бесцветным и пах не порохом, а пылью, навозом от лошадиных подвод и вареной картошкой из открытых окон.

Я зашел в скверик имени Плеханова. Бюстик, умеренных размеров, стоял посреди выгоревшей на солнце цветочной клумбы, заросшей вьюнком. Основатель Российской Социал-Демократической Рабочей Партии с каменными, невидящими глазами взирал на послевоенный быт. Он казался одиноким и слегка подзабытым, но, может, оно и к лучшему сейчас-то? Известность — опасная штука.

Скамейка неподалеку выглядела сносной, не разломанной на дрова в суровые зимы. Я уселся, вытянул ноги, запрокинул лицо к солнцу и закрыл глаза. Красно-оранжевые пятна заплясали под веками.

Воскресшие это любят — греться на солнышке. Потому что внутри мы всё ещё холодные. Холод проник в кости где-то в окопах под Сталинградом, вошел в плоть в сырых землянках под Курском, и никакие мирные августовские лучи не могут его вытравить до конца. Он где-то глубоко, в самой сердцевине, как ледяная жила в оттаявшей земле. Профессор Ахутин как-то сказал, глядя поверх меня, в стену:

— Терморегуляция сбита. Душевная, я имею в виду. Пройдёт. Должно пройти. Солнца нужно, простой, человеческой работы…

Он надеется, что это пройдёт.

Я тоже надеюсь. Сижу на скамейке в скверике, бывший лейтенант СМЕРШа, будущий учитель пения, и надеюсь, что солнечное тепло когда-нибудь доберется до непознанной субстанции под названием «душа», доберется и растопит её. А пока просто греюсь. И слушаю тишину. Ту самую, ради которой, возможно, и согласился на всю эту странную, новую жизнь.