Ахметов поднял на него взгляд.

— Ты ординатор первого года, — это был не вопрос.

— Да.

— И ты сам решил оперировать. Без разрешения. Без старшего хирурга.

— У меня не было выбора. Она умирала. Все были заняты.

— Тебя могут посадить за это. Ты понимаешь?

Семён кивнул. Он понимал. Он понимал это с того момента, как взял в руки скальпель. Но выбора не было тогда, и его нет сейчас.

— Если она умрёт — меня посадят, — сказал он. — Если выживет — может, нет. Я уже оперировал, когда был коллапс с «стекляшкой». Но если бы я ничего не сделал — она умерла бы точно. Я предпочёл рискнуть.

Ахметов смотрел на него долго. Целую вечность, как показалось Семёну.

А потом кивнул.

— Молодец, — сказал он тихо. — Тупой, безрассудный, нарушивший все возможные протоколы, но молодец. Стой так. Не дыши, не шевелись. Я перехватываю.

Он обернулся к медсестре:

— Перчатки! Халат! Живо!

Следующие тридцать секунд слились в вихрь движений. Ахметов мылся — быстро, яростно, с профессионализмом человека, который делал это тысячи раз. Надевал халат, перчатки, маску. Подходил к столу.

— Сосудистые зажимы, — он протянул руку. — Большие. И готовьте протез — размер… — он заглянул в рану, — двадцать миллиметров, думаю, подойдёт.

Медсестра бросилась выполнять.

Ахметов встал напротив Семёна. Их взгляды встретились над телом пациентки.

— Готов? — спросил хирург.

— Да.

— Я введу зажим рядом с твоей рукой. Когда скажу — убираешь. Не раньше и не позже. Понял?

— Понял.

Ахметов начал работать. Его руки двигались уверенно, точно. Руки мастера, который знает своё дело. Он нашёл аорту выше руки Семёна, осторожно обошёл её сосудистым зажимом.

— На счёт три, — его голос был спокойным. — Раз…

Семён приготовился.

— Два…

Сейчас. Сейчас всё решится.

— Три!

Семён рванул руку из раны.

Зажим щёлкнул, смыкаясь на аорте.

Тишина.

Ни фонтана крови. Ни хлещущего потока. Ничего. Сухое поле, закрытый сосуд, стабильные показатели на мониторе.

— Держит, — Ахметов выдохнул. — Твою мать, держит.

Семён отступил от стола.

Его рука висела вдоль тела мёртвая, онемевшая и не чувствующая ничего. Он попытался пошевелить пальцами, они не откликнулись. Попытался согнуть локоть — бесполезно.

— Сядь, — Коровин подхватил его, усадил на табурет в углу операционной. — Сядь, парень. Всё. Ты сделал своё дело.