Я же стоял у окна, чувствуя под лбом приятную прохладу стекла. Внизу, в осеннем дворе, они рассыпались яркими, несуразными пятнами: алые, синие, кислотно-желтые куртки. Размашистые жесты, взрывы смеха, споры — их энергия была такой плотной, что, казалось, вот-вот растопит первый хрупкий ледок в лужах. Уголки губ сами потянулись вверх. Они несли теперь в себе мои мысли, выданные им как бы в долг, и в этом был странный, тихий триумф. Единственно возможный для меня.

— Стареешь, Коробов. Размяк, — сказал я сам себе. — Хотя куда уже стареть. Трухлявый пень, ха-ха.

Я вернулся в аудиторию и сел на свой старый скрипучий стул.

«Эх! Хотел бы я… — мысль пришла сама собой, тихая и ясная. Хоть и совершенно бессмысленная, как те мечты перед сном. — Хотел бы я не через слои грунта, не по обломкам костей и спекшемуся углю… а своими глазами. Хотя бы на миг. Увидеть, как тот самый снег скрипит под ногой, обутой в сыромятную кожу. Услышать не реконструкцию, а настоящий звук их голоса. Понять, чем пахнет дым их очага. Узнать, какого на самом деле цвета бывает закат над тундростепью, когда в воздухе нет ни одной частицы нашей цивилизации».

Я вытер глаза тыльной стороной ладони. Попало что-то.

«Интересно, сколько бы я там протянул? В молодости ведь крепкий был, да и дрался хорошо. Неделю?» — и тут же обломал сам себя: — «Куда там! Три дня — красная цена!»

С окончанием этой странной, совсем наивной мысли откуда-то из самой глубины, из-под ребер, пришел резкий, обжигающий укол.

— Аа-ах…!

Я ахнул, судорожно рванув воздух. Перед глазами поплыли темные пульсирующие круги. И тогда жизнь пронеслась перед глазами, хоть я никогда в это не верил. И не как линейная пленка, а как огромная, невероятно подробная карта, которую я сам же, того не ведая, и составлял все эти годы.

Вот он, я — мальчишка с сачком для бабочек на крымском раскопе с отцом, и первый в моей жизни кремневый отщеп. Вот армия, выстрелы, команды. Боксерский ринг мелкого регионального турнира. Университет, лекции, профессора. Вот лицо Лены, еще молодой, смеющейся в золотистой пыли алтайского ветра. Вот поколения студентов — такие же, но другие: в дурацких свитерах девяностых, в косухах двухтысячных. Вот ледяное дыхание Диринг-Юряха, хруст мерзлоты под ногами, от которого сводит скулы. Вот ночная тишина лаборатории, нарушаемая только тихим щелчком микроскопа. Сотни лиц, тысячи находок, бесконечные горизонты — все это спрессовалось в один миг, в один невесомый и невероятно плотный сгусток.

— Ну… хоть лекцию закончил… — выдавил я. — А ведь… не такая плохая у меня была жизнь…