Я заговорил медленно, подбирая слова не из лекционного запаса, а откуда-то из глубин памяти, где хранились впечатления от тысяч костров в поле, от тишины ночных стойбищ, от ощущения необъятности степи. Из тех времен, когда я и сам, подобно им, был тем еще «идиотом». В хорошем смысле, конечно.

— Счастье… — начал я, и слово прозвучало непривычно громко в наступившей тишине. — Это чувство, которое не оставляет изотопных маркеров в зубной эмали.

Я сделал паузу, встретившись взглядом с Ильей, с Аней, с Сергеем, даже с Витей.

— Но, судя по косвенным признакам… у них было колоссальное, нам почти недоступное чувство принадлежности. Быть не песчинкой в мегаполисе, а неотъемлемой, значимой частью маленькой группы. Где твое выживание в прямом смысле в руках других, а их — в твоих.

И тут будто щелкнул тумблер в голове.

— Не было экзистенциального одиночества. Не было паралича бесконечного выбора. Был ясный враг — холод. Ясная цель — пища. Ясный и узкий круг — свои. В этом есть своя… пугающая для нас, но, возможно, невероятно глубокая гармония. Испытывали ли они благоговение, глядя на Млечный Путь, не засвеченный огнями городов? Безусловно. Знали ли они ежедневный страх голода и насильственной смерти? Без сомнения. Их счастье… было иным. Как и их мир.

Я довольно посмотрел на свои старые механические часы с растянутым ремешком. Время вышло.

— Уф, — сказал я, с некоторым усилием поднимаясь на ноги. — Кажется, мы не просто превышили лимит, а устроили полноценный симпозиум. Спасибо. Вы задали вопросы не мне. Вы задали их тем, чьи следы мы ищем в культурном слое.

Я сделал последнюю паузу, обводя взглядом зал, выхватывая знакомые лица.

— И знаете, что я думаю? Мне кажется, они бы вами гордились.

Это была та точка, что должна была не только оставить след в их памяти, но и в сердце. Как бы сентиментально это ни звучало. Но именно эту цель я преследовал.

Я кивнул и повернулся, чтобы собрать свои потрепанные папки. И тогда зал взорвался. Не просто аплодисментами. Громом, треском, искренней бурей, которая обрушилась на меня сзади. Я не обернулся, только отмахнулся рукой, уже стоя в дверном проеме, — жестом, в котором было и смущение, и самоирония, и глубокая, никому не видимая благодарность.

В коридоре было тихо, прохладно и пахло мастикой для полов. Я шел медленно, прислушиваясь к отзвукам шагов. Двери аудитории распахнулись, выпуская поток молодости, смеха, взволнованных обрывков фраз.