Вот так и живёт Русь в этом мире. Пока царь и опричнина не нагрянули, то действует, как все остальные цивилизованные народы. Ворует, своих на должности подтягивает, ну и в целом помаленьку нарушает законы — если чувствует, что никто не прихватит за причинные места. А как власть пришла, сразу начинают в ноги падать, бородами пол мести и прощения просить: мол, бес попутал, а я невиноватый.

Ну это я отвлёкся, конечно. В общем, так мы и шли по коридорам Тайного Приказа. Впереди — злая, как тысяча Бубнов, цесаревна, требующая выдать ей ту скотину, что попутала берега. По ходу её движения летели плетения, от которых стены тряслись, двери загорались, окна вылетали, а люди бежали в панике.

За ней шёл, собственно, Бубен. И хмурым взглядом выискивал выживших — чтобы, видимо, добить. Однако не находил: ни пострадавших, ни умирающих — одних только быстро бегающих. Отчего, похоже, у него и портилось настроение. Судя по лицу, прямо-таки с каждым пройденным метром.

А за этими двумя поспешали Папоротников, я с Авелиной, Арсений… Ну и ратники, которые грозно крутили головами в новомодных шлемах, но оружие держали стволами в землю. Как известно, гнев царского рода со временем проходит. А убитый «тайник» так и останется грязной пометкой в личном деле. И ищи потом, где служить, с таким-то послужным листом…

Ну а ещё где-то здесь был Тёма. Он носился там, где носились… Орал там, где орали… Ну и просто наслаждался ситуацией, как любой непорядочный кот.

В общем, так и хотелось, раскинув руки, провозгласить: «Добро пожаловать в город Горск! И!.. Не обессудьте!». Но я, конечно, сдерживался. А то ведь услышит кто-нибудь, и станет фраза крылатой, отправившись покорять местные и дальние СНО. Ещё и с указанием авторства. А потом ведь дворянскую репутацию добела уже не отмоешь…

Надо сказать, царь всея Руси оказался очень проворным отцом. Мы всего-то успели добраться до закутка «заместителей заместителя», который занимал целое крыло Тайного Приказа. И даже до заместителей непосредственного командования не добрались. А Рюрикович уже своей дочери позвонил.

И, судя по мрачному лицу цесаревны, очень негодовал. Вероятно, требовал, чтобы перестала громить государственную собственность. А может, даже и направила свой гнев на цели, виновные в большем безобразии, чем какое-то своячничество, испокон веков процветающее по всему земному шару.