Я стоял у плиты, растирая в ступке морскую соль с кориандром. Именно сегодня мне захотелось дать немножечко Кавказа и на вечер ввести в меню шашлыки. Такая вот моя шеф-поварская прихоть, и поди меня отговори. А идея пришла ещё вчера, во время закупа к банкету — увидел кусок шеи от итальянской хрюшки и всё. Искра, буря, шампуры. К моему великому удивлению, Петрович сумел замутить тоненький армянский лаваш — страшный и рваный, но вкусный как сказка. И где бы теперь саджиков вымутить, чтобы всё по канону подать?

— Так-так-так, — будто девочка-первоклашка косичку, Петрович накручивал на палец клок своей бородищи. — И чо? Маркиз Карабас тебя на счётчик поставил?

— Да не Карабас вовсе.

— А кто тогда?

— Блин, — имя вылетело из памяти. — Забыл. Как оливье, только не оливье.

— Да какая разница? Один хрен! Чтобы маркиз Оливье ровного пацана на счётчик поставил — это же беспредел!

Я невольно оторвался от ступки и взглянул на домового.

— Пьяный?

— Чего?

— Я спрашиваю: ты когда прибухнуть-то успел?

— Ничего я не прибухивал!

— Откуда тогда жаргон вылез?

— Маринарыч, чесслово, ни в одном глазу. Но за хозяина пасть порву, моргалы выколю и…

— Петрович!!!

Домовой вздохнул и потёр свой здоровенный красный нос картошкой.

— Нервное это у меня, Маринарыч, — начал он оправдываться. — Детство тяжёлое было. Игрушки деревянные…

— К полу прибитые?

— Если бы, Маринарыч! К потолку.

— Во как.

— Плюс райончик, конечно… м-м-м… опасный. Приходилось следить за тем, что говоришь и куда идёшь, иначе в один прекрасный день от тебя и твоих хоумис могут остаться лишь силуэты, начерченные белым мелом на асфальте. Мне двадцать три. Дотяну ли я до двадцати четырёх?

— Петрович, с-с-с-сука!

— We’ve been spending most our lives! — домовой начал раскачивать рукой по широкой дуге. — Living in the gangsta’s paradise! — и притопывать лаптями в такт.

— Издеваешься⁈ Что ты вообще такое⁈

Петрович остановился и широко-широко улыбнулся.