Кобрук шла рядом, и я видел, как она постепенно возвращается в своё обычное состояние. Расправились плечи, подобрался подбородок, спина выпрямилась — главврач заново собирала себя из деталей, как хирург собирает инструменты после операции. Каждая на своём месте, каждая отполирована до блеска.

— Илья, — она остановилась у поворота на лестницу, где коридор раздваивался: налево — к реанимации, направо — к старому корпусу. — Ты молодец. Сегодня. Говорил мало, по делу, не дерзил. Для тебя это, между прочим, достижение.

Я хмыкнул. Справедливое замечание. Обычно на встречах с начальством у меня срабатывал рефлекс, доставшийся от прежней жизни: говорить правду, которую никто не хочет слышать, в тот момент, когда её точно не нужно произносить. Сегодня я, видимо, исчерпал весь запас дерзости ещё на разговоре о лицензиях.

— Но будь настороже, — Кобрук понизила голос и чуть наклонилась ко мне, хотя в коридоре не было ни души. Привычка. Стены в больницах всегда слушают — если не микрофонами, то медсёстрами. — С этими гильдейскими нужно держать ухо востро. Сегодня они улыбаются и жмут руки, а завтра пришлют предписание на двадцати страницах с требованием обосновать каждый потраченный рубль. Я Коростелева знаю дольше, чем ты. Он не забывает. И не прощает. Особенно когда ему приходится хвалить того, кого он не сам назначил.

В её голосе не было паники — только трезвая, выдержанная годами опытность человека, который слишком часто видел, как расположение начальства оборачивается ловушкой. Кобрук не боялась за себя. Она боялась за Центр. За то, что мы построили, склеили, сколотили из ничего, из голого энтузиазма и штальберговских денег, и что в любой момент могло рассыпаться от одного неудачного отчёта.

— Спасибо, Анна Витальевна, — сказал я. — Я постараюсь не давать им поводов. По крайней мере, не сегодня.

Она посмотрела на меня с тем выражением, которое я про себя называл «материнский скептицизм»: тёплое, но абсолютно не верящее в данное обещание.

— Вы тоже берегите себя, — добавил я, и это прозвучало серьёзнее, чем я планировал. — Штальберг прикрывает бумажную сторону, но на вас всё держится. Если вы сляжете от нервов, нам всем конец.

Кобрук фыркнула — коротко, по-деловому, так фыркают женщины, которым сказали комплимент, а они не знают, куда его деть.