— Раньше я латал живую ткань, — Алекс резко повернулся ко мне — в глазах вспыхнуло раздражение. — Воспалённую, рваную, обожжённую, но живую — она отзывалась на лечение. Она хотела исцелиться., а это…

Парень сделал небрежный жест в сторону моего живота.

— Это мёртвая ткань, Кай. Твоё тело само её создало. Пять лет назад, когда ты горел изнутри, организм решил: лучше глухая стена, чем дыра, через которую вытечет жизнь. Он замуровал вход в Котёл и теперь эта стена стала частью тебя. Тело не хочет её убирать — оно её защищает.

Я слушал его и понимал: он прав. Система называла это «стабильным барьером», а Алекс называл это «гранитной пробкой». Суть была одна — я заперт в собственном теле.

Повисла пауза. Только шум прибоя и далёкий стук молотка.

Я откинулся спиной на тёплую стену кузни и прикрыл глаза. Солнце грело лицо.

— Знаешь, Алекс… — произнёс медленно, взвешивая каждое слово. — Мне эта жизнь нравится.

Почувствовал, как он напрягся рядом, но не открыл глаз.

— Кузня. Море. Крючки для Марко, ножи для Марины. Ульф строгает своих рыбок и улыбается. Доменико рассказывает байки, в которые сам верит… Я здесь на своём месте. Первый раз за очень долгое время — просто на своём месте.

Открыл глаза и посмотрел на него.

— И иногда я думаю: а нужен ли мне этот последний процент? Может, так лучше? Может, это знак, что пора остановиться?

Говорил искренне — это не было кокетством или попыткой набить цену. Я действительно нашёл здесь покой, которого не знал ни в прошлой жизни, среди пожаров и сирен, ни в этой, среди монстров и интриг.

Алекс медленно повернул голову.

Его лицо исказилось — это не злость, а презрение.

— Ты себя обманываешь, — сказал тот тихо.

— Алекс…

— Заткнись и слушай, — оборвал он меня. Голос стал жёстким. — Пять лет. Пять лет я вливал в тебя зелья, от которых ты выл по ночам в соломенный тюфяк, чтобы не разбудить Ульфа. Пять лет каждое утро, в дождь и шторм, полз на эти хреновы скалы и дышал, хотя каждый вдох давался с болью. Пять лет ты жрал землю, чтобы восстановиться. И теперь, когда остался один шаг, ты говоришь мне «может не надо»?

Он сплюнул в пыль.

— Это не покой, о котором ты говоришь, Кай. Это страх.

Слово ударило больно.