— Назови свою цель прибытия, великий воин, и кого ты принёс в эту тюрьму из белого камня! — озвучил Тиммейт.

— И тебе привет, Ярополк. Камеру номер 12 готовь — это мэр Златоводска! — выдал я.

Общение с этим парнем всегда казалось мне каким-то глупым, что ли.

— И тебѣ привѣтъ, Ярополче! Палату дванадесять ряди — то княже Златоводьска прiиде! — перевёл Тиммейт.

— Ужели не страшишися гнѣва боговъ ради князя? — удивился Ярополк.

— Говорит: не боишься ли ты богов, раз князя привёз? — перевёл Тиммейт.

— Скажи ему, что ночь же. — улыбнулся я. — Ярило ночью не видит!

И Тиммейт бегло перевёл, на что Ярополк глубокомысленно угукнул и пошёл готовить комнату для мэра.

Я вошёл в особняк с живым грузом на плечах и, спустившись по лестнице в холл круглой тюрьмы, названной в моём ведомстве «Отелем», пошёл в комнату номер 12.

Почему 12? Потому что ему там жить и раскаиваться в своих делах ещё долгое-долгое время. Годы, если не десятилетия. А значит, моя задача условно выполнена: ждём покаяния и ликвидируем; нет покаяния — держим в тюрьме, где он больше никому не навредит. И, взвалив тело на кушетку, я обратился к Ярополку:

— Надо раздеть князя.

— Не гоже мужу мужей раздевати! — проговорил Ярополк и, отвернувшись, ушёл. Инфантил древне-русский!

— Зачем я тебя спасал… — глубокомысленно произнёс я и, поняв, что всё придётся делать самому, достал ножницы из нагрудной аптечки и стал срезать с чиновника всю одежду. Оставив лишь в трусах, не тронув нательный крест на золотой цепи. Если решит не ней удавиться, то в «Отеле» ОЗЛ не запрещены самоубийства.

И выйдя, закрыл за собой дверь, услышав, как щёлкнул магнитный замок. Держа в руках кучу тряпья, я подошёл к Ярополку и высыпал ему это всё под ноги.

— Держи, муж, портки другого мужа. — произнёс я, собираясь покинуть тюрьму.

— Благодарствую! — низко кивнул мне Ярополк.

И, выйдя в гостиную, я сел на диванчик, видя, как по ОЗЛ спецсвязи идёт входящий вызов. Звонил товарищ генерал.

— Слушаю вас, дядя Миша? — произнёс я.

— Привет, Слава. Ты Зубчихина не стал убивать? По какой причине? Тебе же разрешили? — спроил он, его голос был бодрым даже чуть возбуждённым.

— По причине невозможности выбить с него чистосердечное покаяние в его делах. — ответил я.